Кимун

Незнакомец ведет Кейджи через разрушенный храм к внутреннему двору.  Прямо посередине двора, в форме квадрата, стоит пара кирпичей, с палками между – своеобразный костер.  Для Акааши все кажется таким знакомым, но он уверен, что видит это место впервые.  Лицо незнакомца мрачнеет, он садится в позу лотоса прямо на бетонную плитку. Кейджи становится не по себе и он повторяет за ним. Только сейчас он замечает чайник и сверток, напоминающий шайбу, с красными иероглифами.  Кимун?  Голову прошибает воспоминаниями. Нет, они не могут быть его. Пожалуйста, нет. Он ведь обычный студент, как это возможно?

***

Японская святая инквизиция становится все более жестокой с каждым годом.  Кейджи вспоминает незнакомца. Его зовут Бокуто Котаро, да точно.  Бокуто развешивает только что постиранное Кейджи белье на веревку. Вокруг бегают дети, одетые в лохмотья.  Сегунатом было велено оставить все буддийские и синтоистские храмы, но они выросли здесь и остались. И стали обрастать воспоминаниями, как оставленная еда плесенью.  Акааши помнит, как нашел ребенка, чью мать сожгли, а он сбежал из рук самурая. Он помнит и второго, который пришел к ним из церкви.  Он помнит, как они с Бокуто обещали не бросать друг друга. 

***

— Вспоминаешь? Бокуто глядит на него почти угрожающе, зажигая огонь.  Огонь… Кейджи смотрит, как лоскутки огня исчезают в воздухе.  И вспоминает то, как бросил его. 

***

Самурай с мечом наперевес привел сюда кучу таких же убийц. Они узнали детей. Они знают. Они видят, что храм вовсе не христианский.  Еретики.  Кейджи ощущает, как внутри все холодеет, замедлыется. Становится трудно сделать вдох, но он не отводит взгляда от огня, который разгорается все сильнее. Пламя отражается в глазах Бокуто, и Акааши чувствует себя снова тем человеком, каким был тогда. Трусом. — Вспоминаешь? — голос Бокуто звучит ровно, но в нем слышится что-то, что заставляет Кейджи напрячься. Голос того, кого предали.  Он помнит, как бросил его. Как в страхе оставил детей, когда самураи ворвались в храм. Как отшатнулся, увидев, что Бокуто бросается на врагов с голыми руками, как руки его сжимали клинки.  Как закрыл глаза, услышав крик. Как убежал. Он не знает, что случилось после. Он убежал, и прошлое стерлось, как надписи на песке под дождем. Но теперь он здесь. И Бокуто тоже. Кейджи хочет сказать, что не мог иначе. Что был напуган. Что они все равно бы проиграли. Но он молчит. Он помнит тот день, когда все закончилось. Помнит, как смотрел на самураев, окруживших храм, и впервые в жизни понял, что смерть — это не что-то далекое, а то, что сейчас коснется его плеча. Но Бокуто не дрогнул. Он встал перед ними, как стена. А Акааши замер. Он мог бы остаться. Мог бы хотя бы попытаться бороться, умереть рядом. Но в нем всегда была эта черта — искать путь к спасению. Умный, рассудительный, осторожный. Он всегда знал, когда стоит отступить. Разве не этому его учили? “Если ты слаб — ты должен выжить.” Но теперь он понимает, что тогда, в тот день, слабость была не в том, что он не мог победить. Слабость была в том, что он выбрал жить ценой чужой смерти. Он бежал не только от самураев. Он бежал от вины. Он жил жизнь за жизнью, забывая, но внутри всегда что-то тянуло его назад. И вот он снова здесь. В том же месте, с тем же человеком, перед той же чашкой чая. Бокуто все так же смотрит на него — не со злостью, а с неизменной тяжестью. Он ждал слишком долго. — Ты был напуган, — произносит Бокуто тихо. Будто пытается успокоить себя, пусть и делает это уже несколько веков.  Акааши кивает. — Я думал… я думал, что, если убегу, смогу начать заново. — Голос его ломит, будто соломинку.  А затем все его слова разбиваются об одно предложение:  — Но ты не смог.  Он чувствует, что никакие слова не исправят того, что уже случилось. Бокуто не сводит с него взгляда. Такого печального, но соскучившегося.  — Ты хочешь искупить это?  Акааши сжимает кулаки, не зная, что ответить. Но, кажется, выбора у него нет. Да и он хочет выбрать да.  Глубоко внутри Акааши понимает, что это было давно, да и это не он вовсе, лишь его прошлая жизнь. Несет ли Кейджи вину за прошлого себя, жизни которого не помнит толком?  Кейджи смотрит на чайник, на сверток с красными иероглифами – чай кимун. Руки сами тянутся к нему, и он не понимает, почему. Как будто нечто внутри него помнит, что делать. Будто какая-то часть мозга разблокировалась вместе с новыми навыками.  Он разворачивает сверток. Запах крепкого, терпкого и дымного чая наполняет воздух. Бокуто молчит, наблюдая, как Акааши берет щепотку листьев, кладет их в кипящую воду. — Ты ведь помнишь, да? — голос Бокуто звучит почти мягко. Ни капли злости или отвращения к Бокуто.  Кейджи не хочет отвечать. Потому что он помнит. Или это не совсем он? Он скорее знает, чем помнит.  Вместе с тем, как чай заваривается, Акааши видит в отражении воды картину прошлого. Того, что уже покрылось пылью времен. 

***

Они сидят точно так же — тогда, в другом времени, в другом теле. Их одежда грязная, явно старая. Они давали клятву над чашками горячего чая, крепкого, горького. Клялись не бросать друг друга, неважно, что будет дальше. Но он нарушил клятву.

***

— Это все… — Акааши сглатывает. — Это было так давно. — А для меня — вчера, — Бокуто берет в руки чашку. — Я ждал. Бокуто улыбается и в этом изгибе губ концентрируется вся его накопленная боль и тоска.  Кейджи сжимает колени. — Но как? — Я не умирал, — просто отвечает Бокуто. — Тот чай, та клятва… она не была простой. Кейджи вспоминает. Вспоминает, как старый монах, прятавший их в храме, рассказывал о древнем ритуале. О чае, что связывает души. О клятвах, которые нельзя нарушать. О бессмертии. И он все равно сбежал.  Бокуто остался. — Ты ушел, но не смог избавиться от клятвы, — Бокуто делает глоток. — Ты родился снова. Раз за разом, жизнь за жизнью, пока не пришел ко мне. Кейджи судорожно вдыхает запах чая и делает глоток.  — Значит…  — Значит, я ждал тебя все это время. — В глазах Бокуто нет ни злости, ни радости. Только усталость. Время слишком утомило его.  — Теперь ты здесь. Огонь между ними трещит. В воздухе пахнет дымом, чаем и чем-то еще — чем-то древним, почти забытым. — Ты готов искупить клятву, Акааши? Или снова убежишь? Глаза Котаро уже давно не горят огнем. Как звезды, сияющий лик которых мы лицезреем даже после их смерти.  Но рано или поздно мы увидим то, как звезда умирает.  Время пришло.  Кейджи смотрит в чашку, где темная гладь чая дрожит в отблесках огня. Огонь Бокуто тут же тушит, а глаза начинают закрываться.  Он знает ответ. Какая-то часть его знала его всегда.    Он не убежит. Бокуто смотрит на него, и Акааши видит в его глазах не гнев и не прощение — только усталость. Столетия ожидания тянули его вниз, но он держался. Ждал. Как пес на привязи.  — Ты помнишь, что нужно делать, — говорит Бокуто. Кейджи кивает. Ритуал начался давным-давно, и только они могут его завершить. Они поднимают чашки и допивают содержимое залпом.  Чай обжигает горло, разливается по телу тяжестью, от которой хочется закрыть глаза. Он видит прошлое — храм, горящий в огне. Видит детей, которые больше не закричат. Видит, как он бежит, а Бокуто остается. Только теперь он не убегает. Он открывает глаза. Бокуто тоже выпил. — Так проще, — говорит он, слабо улыбаясь. Кейджи чувствует, как его тело становится легким, словно ветер сдувает его с земли. Бокуто качается, глаза его закрываются. Огонь между ними уже не горит, медленно остывая.  Совсем скоро даже дым перестанет идти оттуда.  В углях костра догорел последний лоскуток древней клятвы.