в кармашек мундира

      Кейтлин хочет, чтобы все было идеально: она шла к этому так долго, так долго, она буквально чуть не умерла совсем недавно, у нее теперь на один комплекс больше и на один глаз меньше, не все готовы к ней прислушиваться, и…       Она наполняет грудную клетку холодным воздухом, едва им не давится и чуть захлебывается.       Среди чернильной глади так живо, искренне, ярко сверкали…       седые волосы.       Седые волосы!       О, она знала, ее мама начала седеть довольно рано, носила свой цвет с гордостью прожитого опыта, это позволяло ей выглядеть еще сильнее, еще внушительнее.       Но Кейтлин еще даже до тридцати было далеко!       И она хотела, чтобы все было и-де-аль-но.       В конце концов, ей даже удалось уговорить вернуться эту сумасшедшую, лишь бы Вай была счастлива.       Ну и Кейтлин ни за что бы не призналась, но в какой-то момент       она даже немного ее поняла?       Ну, Джинкс.       Увидела в этом разбитом витраже свое отражение и испугалась.       Так или иначе, факт остается фактом: она сделала все для того, чтобы этот день был идеальным, раз уж с самим предложением вышло ужасно.       Вай тогда неловко помогала в госпитале раненым, сама вся в крови, хвала всем богам, чужой, растрепанная, с отросшими волосами, собранными в хвост, и рваной челкой, такая сильная и мягкая одновременно, нежным тихим голосом уговаривающая пребывающего в бреду от боли миротворца принять лекарства.       Так, наверное, и с ее младшей сестрой было: Вай сидела у ее кровати, нежная, мягкая, заботливая, но слишком сильная, чтобы в этом признаться, слишком стальная.       Но Кейтлин разглядела в ней это под внешней бравадой — шелковую мягкость, яркий румянец под цвет волос, легкую нежную улыбку, от которой кожа плавится точно свечной воск, ломкую хрупкость под стальными доспехами.       Ее хотелось собрать в ладони, спрятать от всего мира, оградить, чтобы подольше сохранить этот случайно обнаруженный секрет.       Уложить в кармашек мундира и носить всегда при себе — у сердца.       Чтобы грело.       Грело и горело — изнутри.       И именно поэтому она не удержалась тогда, даже не сев рядом, прямо так, над койкой раненого выпалила:       — Может, поженимся?       Вай подняла голову, посмотрела на нее воспаленными от слез и дыма глазами, еще израненными потерей Джинкс, они стали псами, голодными и злыми, сторожевыми, но Кейтлин не проведешь — у нее Вай в нагрудном кармашке.       Поэтому она все же присела тогда рядом, улыбнулась осторожно, надеясь, что повязка не слезла, не испортила впечатление.       Кейтлин всегда хотелось быть идеальной — и хотя бы немного в этот момент.       И Вай улыбнулась тоже, и Вай ей ответила:       — Давай, — ответила ей Вай.       Очерствевшее и заледеневшее сердце Кейтлин отозвалось в ответ.       И она так хотела, чтобы в ее теперь кривом неидеальном мире этот день был идеальным, день объявления о помолвке, чтобы рядом был отец, чтобы была даже эта сумасшедшая (конечно же, живая) Джинкс — для Вай.       Даже после всего — для Вай в нагрудном кармашке.       А теперь эти седые волосы! Всего несколько, но на контрасте с ее волосами слишком, слишком заметно, у одного из новых заунитских советников была перхоть, перхоть и черный пиджак, так и выглядели эти несколько седых волос в ее аккуратном приглаженном пучке.       Как если бы в Пилтовере пошел снег, словно хекстек сработал неправильно, и их перенесло во Фрельйорд, настолько это невероятно, неожиданно и неправильно.       Особенно в этот день!       И был бы здесь Джейс, Бездна, Джейс… он бы подобрал слова, он бы тепло усмехнулся и сказал что-то вроде: «Ну какая старость, Кейт? Тогда я по-твоему кто? Ходячий шуримский песок?» — и она бы улыбнулась, и этот противный водоворот внутри отпустило, раскрутило, хотя бы чуть-чуть.       И пусть в последнее время они с Джейсом стали так далеки друг от друга, ему всегда удавалось ее успокоить, потому что внутренности зудели от идеально-идеально-все-должно-быть-идеально, а он смеялся, делал криво и наискосок — и получалось.       Но Джейса больше не было, и эта сумасшедшая была — не было ни Джейса, ни мамы, никого у нее не было, а у чокнутой Джинкс была Вай, был тот странный парень, друг детства Вай, теперь состоящий в Совете, а у нее у нее была только Вай в кармашке.       Вай.       А что, если она передумает?       Кейтлин теперь — то самое криво и наискосок, сила и сталь, но сталь в царапинах и вмятинах от пуль, местами оплавленная и проржавелая.       Нужно ли ей снова что-то такое — сложное и сломанное?       Кейтлин не знает, сколько так стоит замерев перед зеркалом, сожженная отчаянием, степень которого растет экспоненциально, экзистенциально, неумолимо, как вдруг тишину выстрелом — громкий крик-смех-возглас.       Синие куцые волосы, зажеванные и рваные, длинная розовая прядь, потеки туши в уголках глаз, размазанная вишневая помада.       Джинкс — снова за спиной, снова неожиданно и наотмашь.       Кейтлин старается, но все равно вздрагивает.       — Да, когда ты пришла торговаться с пушкой наперевес, поувереннее выглядела, — криво усмехается та. Кейтлин резко оборачивается. — Бу?       — Ты должна сидеть в гостевом крыле до четырех.       — Ага, а еще чего? Испорчу сюрприз Вай? Ну что ж, ты же мне уже испортила… ну, не то чтобы я желала вам «долго и счастливо»…       — За решеткой ты мне нравилась больше.       — Ты мне связанной и с кляпом — тоже, — Джинкс криво усмехается, но тут же мрачнеет — вероятно, вспоминая сопряженные с тем события.       Кейтлин шумно втягивает воздух сквозь зубы, в ушах стоит гул пулеметной дроби, в носу — терпкий соленый запах крови.       — Ух ты, — вдруг отвлекается Джинкс, ее глаза широко распахиваются и она оказывается слишком близко, носом к носу, никаких границ — Кейтлин чувствует ее дыхание на своей коже. — Это седые волосы? Круть!       — Так в глаза бросается? — вырывается обеспокоенное, и Кейтлин тут же осекается, морщится, думает — да, конечно, сейчас Джинкс своими едкими злыми словами загонит ее еще больше, и она просто останется в своих покоях, никуда не выйдет, она не готова, не готова к тому, что Вай возьмет и…       — Ага, круто так! Как будто дамасская сталь сияет, Бездна, я тоже так хочу!       …бросит ее. Дамасская сталь?       — Что? — высказывает Кейтлин основную мысль, осторожно замерев. Джинкс также замирает напротив, слепя ее отравленным фиолетовым светом глаз. В них, этом разбитом витраже, были детский интерес и недоумение.       В них, этом разбитом витраже, было ее, Кейтлин, отражение.       — А что? — Джинкс пожимает плечами, наконец отмирая, и немного отодвигается. Кейтлин на мгновение становится даже непривычно холодно, воздух отрезвляюще бьет по щекам. — Седые люди обычно самые клевые. Вот знала бы ты Бабетту… ну… ты тоже иногда бываешь ничего, — скептически хмурясь добавляет Джинкс.       Это убийца, это чокнутая убийца, двенадцать миротворцев, трое контрабандистов, три четверти Совета и…       ее мать.       Кейтлин делает глубокий вдох.       В глазах Джинкс, этом разбитом витраже, Кейтлин видит свое отражение — готовность убить ребенка, готовность умереть, уничтожить всех и каждого, сломать так,       как сломали ее.       Правда в том, что в Джинкс этого больше нет, ее что-то сломало совсем или починило, что-то или кто-то, а Кейтлин — Кейтлин едва не умерла, у нее теперь на один комплекс больше и на один глаз меньше, не все готовы к ней прислушиваться, сплошные тревоги и идеально-идеально-идеально, и рядом нет Джейса, и Вай, Вай       ее       бросит.       Кейтлин не понимает, что задыхается, пока Джинкс вдруг не кладет свою ладонь ей на грудь и вдруг не давит, совершенно непосредственно, по-детски.       — Дыши, эй, ладно? Я знаю, что это, в общем, давай, я давлю — ты делаешь вдох?       Кейтлин не может кивнуть, не находит сил, только моргает — но Джинкс этого достаточно, и она давит, и Кейтлин с трудом прогладывает холодный воздух, он режет легкие как дамасская сталь, дамасская сталь — ее волосы, надо же?       Джинкс говорит — это круто, Вай же доверяет мнению сестры, пусть и такой чокнутой, пусть и — доверяет?       — Вот, отлично! И снова, хорошо?       И снова давит — и Кейтлин дышит.       — Ты это из-за волос, что ли? Если мне что-то в тебе понравилось, это не повод умирать!       Кейтлин от неожиданности хрипло смеется и с той же детской непосредственностью, с какой Джинкс ее изучает, спрашивает:       — Правда, хорошо выглядит?       — Думаю, Вай понравится, если она еще не заценила. Она всегда любила блестяшки, даже больше, чем я. А ты теперь блестяшка, Ке-е-ексик.       Кейтлин не знает, почему это срабатывает, и хотя она — криво и наискосок, ей становится легче, и день не так уж и плох, и все еще может быть идеально — в этом странном, заунитском смысле идеально, но Вай же из Зауна, Вай — возвращается в покои, но Джинкс успевает сбежать через балкон, чтобы все-таки не испортить сюрприз.       Для Кейтлин сюрприз — ее реакция.       Но Вай было бы важно в день объявления помолвки, чтобы эта чокнутая убийца здесь была, да?       — У меня седые волосы, — обреченно признается Кейтлин, стоит Вай обессиленно упасть на кровать.       Она осторожно присаживается на край рядом, изучает выражение лица, морщинки в уголках глаз, шрамик на брови — ей бы не хотелось вновь прощаться со всем этим, терять эту шелковую мягкость, яркий румянец под цвет волос, легкую нежную улыбку, от которой кожа плавится точно свечной воск, ломкую хрупкость под стальными доспехами.       Ее хочется спрятать и беречь.       Вай чуть приподнимает голову, нежно улыбается, ее глаза — все еще чуть воспаленные и израненные слезами, они стали псами — взгляд преданный и верный, когда она роняет:       — Да? Тебе красиво, Кексик, — и опускается обратно. — Как дамасская сталь.       Кейтлин хочется ее спрятать, уберечь, эту ломкую хрупкость, эту нежность, что жжет и греет изнутри, из нагрудного кармашка мундира — или все же под ним, там, где сердце.       Ей казалось, очерствевшее и заледеневшее, но сейчас, раз дрогнув, оно начинает нервно колотиться, и Кейтлин тонко улыбается.       Все же все идеально. По-заунитски, но.       Кейтлин улыбается.