Patience

Птачек проснулся от ощущения горячей ладони на своих губах. Это было до жути приятное дополнение к его деликатной утренней проблеме, вызвавшее волну мурашек, зародившихся где-то у основания позвоночника и пустившихся легкой волной к шее. Ян слабо замычал, не в силах открыть глаза, и только шумно вдохнул через нос. Буквально через мгновение, не менее горячая вторая ладонь опустилась и на него, перекрывая доступ к кислороду, и заставляя Яна окончательно проснуться. Над ним нависал Индро, и вид его был встревоженный, если не сказать – напуганный. Он медленно убрал ладонь с носа Птачека, и Ян уже был готов разразиться угрозами и ругательствами, но младший Кобыла вдруг приложил указательный палец освободившейся ладони к своим губам и отрицательно покачал головой. За этим последовала короткая тишина, которую всего через мгновение нарушили приближающие голоса. Половцы. Ян плохо понимал язык, на котором они разговаривают, но хорошо определял и говор, и характерные звуки, используемые в их диалекте. Ошибки быть не могло. Единственным облегчением служил лишь тот факт, что, судя по разговору, их было всего двое. Индржих убрал вторую ладонь с его лица, когда окончательно убедился, что Птачек всё понял, медленно и бесшумно потянулся за мечом, лежавшим у края шкуры и замер. Тело его было точно струна, натянутая до предела, готовая вот-вот ударить в недруга. Птачек поспешил последовать его примеру, молча подбирая лук и колчан со стрелами, которые поздно вечером перенес в землянку, и мимолетно обрадовался тому, что не оставил их привязанными к седлу. Хотя это ещё не значило, что у него есть хорошие шансы против какого-нибудь половца с мечом или саблей. Голоса медленно приближались, сопровождаемые шумом листвы и веток под ногами, заставляя напрячься, прислушаться сильнее. Индро в полуприседе добрался до выхода из землянки, едва заметно высунулся, и по его уверенным, осторожным движениям, Птачек вдруг понял, что для Индржиха это не впервые. Похоже, что пропасть, пролегавшая между ними, была куда глубже, чем Ян себе представлял, и вряд ли что-то могло в одночасье сделать её меньше. Индро попятился назад, полностью скрываясь в землянке, а после обернулся, чтобы посмотреть на Птачека. Лицо его выражало крайнюю тревогу, и он раздосадованно покачал головой, словно хотел передать Яну всю степень своего сожаления из-за того, что это случилось. Птачек едва заметно отмахнулся, давая понять, что не из-за чего здесь переживать, хотя это было полнейшей ложью. Внутри медленно разрасталось чувство ужаса, потому что он, в отличие от Индро, совершенно не был готов к подобным внезапным встречам. Половцы, судя по звукам, были совсем близко; младший Кобыла напрягся сильнее, крепко сжимая меч в руке, и Ян наконец нашел в себе силы подняться и приготовиться к возможной атаке, нервно сжимая пальцами тетиву. Последовала ещё одна короткая пауза, во время которой половцы умолкли, и Птачек даже перестал дышать, прислушиваясь к каждому шороху. А потом это случилось. Индржих в одно мгновение выскочил из землянки, занося меч для удара, пока Ян на ватных ногах и по-прежнему не дыша подошел ближе к выходу, чтобы рассмотреть происходящее. Два половца, - как он и предполагал, - застыли на поляне у землянки в изумлении, а Индро, всего мгновение спустя, одним точным и грубым ударом вонзил острие меча в горло одно из них. Раздался приглушенный хрип, за которым практически сразу послышался лязг сабли, доставаемой из ножен. Ян готов был закричать, но весь звук разом куда-то пропал: он в оцепенении смотрел, как Индро замешкался, вынимая меч из разрубленных тканей, и как второй половец поднимает саблю, чтобы вонзить её прямо в плечо Индржиху. Секунда – и он парировал удар, издав при этом невнятный задушенный звук. Половец что-то выкрикнул, и отпрыгнул назад, а Птачек, словно внезапно выплыв из марева тревоги, понял, что пора действовать. У его положения было одно большое преимущество, которое заключалось в том, что из-за полутьмы, царившей внутри землянки, его присутствие по-прежнему оставалось тайной для врага. Не медля больше ни секунды, Ян поднял лук, уверенными пальцами натянул тетиву, едва ощутимо прислонившись щекой к корпусу стрелы, сделал глубокий вдох и что было сил выкрикнул: - Пригнись! Индро среагировал молниеносно, падая на колени и пригибая голову, чего нельзя было сказать о половце, совсем не ожидавшим такого поворота. Секунда промедления стала решающей, потому что насколько Ян был плох в вопросах покорного повиновения, настолько же хорошо он обращался с луком. Птачек отпустил стрелу вместе с тетивой и через секунду её наконечник вонзился точно в глаз половца. Сабля выпала из его рук, тело медленно обмякло, и он упал на землю всего в паре шагов от первого, под которым медленно увеличивалась в размерах лужа крови. Птачек всё ещё не мог дышать. Это было похоже на продолжающийся ночной бред, но тяжёлое спазмирующее ощущение в районе живота упорно напоминало, что он уже не спит. Индро, поднявшись на ноги, провел рукой по лицу в надежде стереть капли крови, оставленные от удара в горло первого половца, но только сильнее размазал их по щеке и пальцам. – Если что-то осталось в землянке – забудь, – спокойно и негромко произнес Индржих, пряча меч. – Мы возвращаемся в Ратае. – Но как же охота? – почему-то решил уточнить Ян. Мысли его перемешались, оставив в голове абсолютный хаос, и он вообще не знал, зачем задал этот вопрос. – Ты идиот? – огрызнулся Индро и взглянул на него сердито. Пожалуй, это был первый раз, когда Птачек видел у него такое выражение лица, и это было... необычно. Как будто они вдруг поменялись ролями, и Ян занял место деревенского болвана, и Индржих – его собственное. – Мы не знаем, что они здесь делали и сколько их в округе. Нужно уезжать, если только ты не хочешь закончить сегодняшний день с дырой в кишках. Ян кивнул и двинулся в сторону лошадей, не имея, в общем-то, никаких внутренних противоречий к аргументам Индро. Все они или умерли в зачатке, или так и не смогли родиться после случившегося. Они добрались назад быстро и без проблем, словно сегодня и не встречалось посреди леса двух половцев. Индржих сразу же бросился писать письма Радцигу и Дивишу, вызвал к себе Гануша с сотником Бернардом, и началась полнейшая суматоха, потому что дело их было, мягко говоря, не очень. Сотник Бернард, вернувшийся вечером ранее с очередной вылазки, подтвердил, что в лесах между Нойхофом и Ужице, на остатках руин бывшего монастыря, с непомерной скоростью растет половецкий лагерь. Ян впервые услышал о том, что именно этот лагерь, возможно, стал причиной гибели лошадей в Нойхофе, и что размер его увеличивается стремительно, собираясь в небольшое войско, способное двинуться на Ратае. Это было очень нехорошо. И очень невовремя. Радциг и Дивиш прибыли почти одновременно, когда ещё не успело стемнеть. Всё это время Индржих то и дело с кем-нибудь советовался, кого-то вызывал или ходил к кому-то сам, не удосужившись даже переодеться после приезда. Не смыв кровь, запекшуюся и растрескавшуюся на его лице, не перехватив и жалкой крохи. Не замечая Птачека, который весь извёлся, лишь по обрывкам фраз и лицам понимая: что-то в их мерной спокойной жизни пошло не туда. Ян снова был в ярости. Поэтому, когда на общее собрание всё в той же обеденной зале верхнего замка его никто не позвал, он решил прийти сам, без какого-либо приглашения. – У лазутчика свежие сведения? Ошибки быть не может? – Радциг говорил быстро и без излишней обходительности. Лицо его выглядело жестким и обеспокоенным, но он прекрасно контролировал каждую эмоцию, которая на нем отражалась. – Я не могу просто так выслать дюжину-другую солдат, не будучи до конца уверенным, что в этом есть необходимость. У меня и так слишком мало людей после всех битв, пережитых за этот год. – Сведения самые свежие, – сотник Бернард утвердительно кивнул. Вид у него был примерно как у Индро: усталый, с виднеющейся тут и там на одежде дорожной пылью и оформившимися кругами под глазами. Похоже, не у одного Индржиха дел за день было слишком много. – Лагерь занимает всю территорию бывшего монастыря, и я не берусь судить, как долго у нас под носом оформлялась эта проблема. Я думаю, они что-то ищут. Или ждут, пока не прибудет подкрепление, чтобы напасть. Возможно, Нойхоф был всего лишь разминкой перед куда большей резнёй. Все за столом замерли, переваривая сказанное, и на добрых несколько минут повисла тишина, нарушаемая лишь дыханием: никому не хотелось вновь возвращаться к оружию, когда ужасы последней битвы еще были свежи в памяти. Все, чего хотели люди, сидевшие в этой зале, – покоя. – Мы не можем ждать, пока они сами нападут, или надеяться, что лагерь просто испарится, – покачал головой Индро, большей частью обращаясь к Ганушу. У младшего Кобылы всё ещё оставалась некое благоговение перед ним, как будто он не был до конца уверен, что Ратае теперь – бразды его правления и ему не нужно дозволение Гануша на любое действие. – Мы могли бы ударить под покровом ночи, чтобы минимизировать потери и застать их врасплох. К тому же в церковных архивах Ужице должны были остаться чертежи монастыря: мы могли бы ознакомить с ними солдат, чтобы они были более подготовленными. – Монастырь слишком разрушен, чертежи нам не помогут. Там дай бог половина стен уцелела, – возразил сотник. – Но напасть ночью было бы разумно, поскольку руины находятся в низине, прямо у подножия небольшого холма. Мы могли бы начать со стрел и уже потом спуститься для прямой атаки. – Вы думаете, что половцы оставят холм без дополнительной защиты? – вмешался Птачек и тут же пожалел об этом, потому что абсолютно каждый, чем бы его голова или глаза не были заняты, посмотрел на него. – Это плохой план. К тому же, доспехи вашей «армии» будут бренчать на всю округу. Или вы надеетесь, что у половцев плохо со слухом? – Ян! – рявкнул Гануш и ударил кулаком по столу. – Не лезь! У тебя опыта в битвах совсем ничего, что ты можешь знать? От заливающей грудь злости Ян тотчас же побелел. Это было слишком: дядя до сих пор воспринимал его как ребёнка, даже когда он уже фактически не находился под его прямой или косвенной властью. Он был готов атаковать в ответ сиюминутно, только чтобы напомнить Ганушу, какое ничтожно маленькое место дядя теперь занимает в цепочке тех, кто может себе позволить такое обращение. – Гануш, – опередил его Индржих. Лицо его было совершенно хмурым и даже немного свирепым, но в нём читалось, как сильно он пытается себя контролировать. – Не нужно с ним так разговаривать. Ян имеет полное право быть здесь, наравне с любым из вас, и выказывать своё мнение. – Сын, – осёк его Радциг, – Индржих. Не забывайся, с кем ты разговариваешь. – Нашими общими усилиями был заключен этот союз, – напомнил Индро, – но всё, что происходит после этого – дело только мое и Яна. Я прошу каждого уважать его и считаться с ним на равных, даже если традиции обязывают вас делать иначе. Мы не можем позволить себе отвергать мнения в угоду собственным предрассудкам, – в этом было что-то очень удивительное – то, как Индро обходительно и деликатно предлагал Ганушу пойти нахрен. И то, как Гануш посмотрел на него, так и не поняв до конца основной посыл сказанного. – В одном Ян точно прав: вряд ли половцы оставят холм без присмотра. Но с доспехами худо-бедно можно сладить, добавив дополнительных тканей и озаботившись смазкой соединительных элементов. Можем заняться этим и попробовать, прежде чем отвергать эту идею. Вопреки собственному отвержению, вопреки всему, что клокотало и бурлило в нём до этого дня, Ян почувствовал такую безграничную благодарность, какую не испытывал в своей жизни ещё никогда. Кто-то защитил его. Кто-то защитил его от Гануша в окружении других высокородных панов. И этот кто-то сделал это, не ожидая и пары грошей взамен. Яну понадобилось всё место в легких, чтобы длинный глубокий вдох смог отвлечь его от чувств, которые он старательно избегал. – Я могу выслать двадцать своих лучших людей, – вклинился Дивиш, почесывая бороду. – Больше, увы, у меня нет. Мы могли бы проверить предложения Индро в ближайшие дни, а потом окончательно определиться с тем, как действовать. – Я дам около тридцати, – поддержал его Радциг. – Немногим больше, но оставлять серебро без стражи я не могу – если что-то пропадет, мне светит виселица. И, конечно, поеду сам. – Отец, не… – Индржих не смог закончить, потому что старший Кобыла перебил его почти приказным тоном. – И слушать не желаю. Это общее дело, и не только Ратае может оказаться под угрозой, – Радциг встал и отошел к окну, демонстрируя всем своим видом, что этот разговор, не успевший толком начаться, окончен. Индро не посмел больше ничего ему возразить, выпрямился и перевел тяжелый взгляд на Бернарда. – Мы можем взять всех, кто не несет службу у ворот и на стенах. И, быть может, оставить ещё с десяток в самом Ратае на непредвиденный случай, – отозвался сотник. – Я тоже поеду, – произнес Ян и порадовался, что в этот раз уже никто не взглянул на него. Никто, кроме Индржиха, у которого на лице было написано, что он готов задушить Птачека голыми руками. – Нет, – отрезал он, глядя Яну прямо в глаза. – Я не собираюсь спрашивать у тебя разрешения, – язвительно ответил Птачек. – Я тоже хочу быть там с тобой, – Птачек предпочёл не думать о том, как двусмысленно это прозвучало. Всё, что его сейчас волновало – показать своё равенство, даже если это означало, что его в конечном итоге могут убить. – Пановье, на сегодня расходимся, – вместо ответного удара Индро обратился ко всем остальным, кто был в обеденной зале. – Прислуга проводит тех, кому на сегодня необходим ночлег, в ваши покои. Негоже по ночам разъезжать, когда у нас под носом целый сигизмундов взвод. С каждым из вас мы ещё обсудим детали завтра. Доброй ночи. Никто не имел возражений, и вскоре обеденная зала опустела, оставив Индро и Яна одних. Птачеку не нашлось, что сказать, но это было и не нужно: Индржих поднялся со своего места, в несколько шагов преодолел расстояние между ними и опустился на лавку рядом с Яном. Его ладонь, горячая и едва влажная, легла поверх ладони Птачека, и он с волнением и осторожностью заговорил: – Ян, пожалуйста, – от утвердительного тона не осталось и тени; голос Индржиха зазвучал с уже привычной мягкостью. Ян не был уверен, разговаривает ли с кем-то ещё в подобной манере младший Кобыла, потому что ни разу не слышал его таким осторожным даже в общении с собственным отцом. – Ратае нужен кто-то, кто способен мыслить здраво, пока меня не будет. Мы не можем уехать вдвоем и бросить замок на самотек. – Оставь Гануша, – Птачек пожал плечами, пытаясь понять, что он чувствует по отношению к прикосновению, которое никак не прекращалось. – Он совершенно точно знает, что делать. – Гануш здесь больше не живёт, – Индро продолжал напирать, словно его единственной целью было добиться от Яна согласия оставить его глупую затею. – И он не выглядит как человек, который хотел бы сюда вернуться, даже на время. – Ты всегда можешь предложить ему грошей. Он их очень любит, – при этих словах ладонь Индржиха сжалась, и Ян посмотрел на него. Индро выглядел так, будто не мог решить, что ему делать дальше. Или искал слова, которые могли бы иметь на Яна какое-то влияние. Однако Птачек не собирался сдаваться, упрямо следуя за желанием доказать свою храбрость и нужность, даже если внутри у него всё тревожно колотилось от одной мысли, что он вновь окажется на поле битвы. Битвы, какими бы необходимыми и великими они ни были, немного пугали его. Возможно даже больше, чем немного. -  Не заставляй меня объяснять тебе очевидные вещи, – настаивал Индро. – Ты ведь понимаешь всё сам, лучше меня. Мы не можем позволить себе такое расточительство. При худшем исходе я могу не вернутся, а если не вернемся мы оба – кто знает, кому приглянется наше место. Хочешь сказать, что тебя это не интересует? – Интересует, – согласился Ян. – Собираешься проиграть кучке половцев? Я думал, ты прославленный воин, видевший и не такое. – Я привык всегда готовится к худшему, потому что лучшее может никогда не наступить, – ответил Индро, и голос его засквозил такой плохо скрываемой горечью, что Птачеку захотелось спросить, из каких своих прославленных дней он вынес эту тяжкую истину. – Звучит очень плохо для того, кто вышел из всех своих битв победителем, – усмехнулся Ян. – Мог бы просто сказать, что ещё надеешься со мной развлечься, а для этого я нужен тебе невредимым и без дыры в кишках, как ты успел заметить сегодня утром. Ладонь с его руки внезапно исчезла, и Птачек едва заметно дрогнул, потому что уже успел к ней привыкнуть. Ян не смог сообразить, в какой момент пальцы Индржиха коснулись его лица, заставляя повернуть голову и вновь взглянуть на него. Птачек почувствовал знакомое давление в горле и шумно выдохнул. Глаза у Индро были красивые: серые, с легкими вкраплениями голубого у границ радужки, и Ян готов был поклясться, что они ещё никогда не были такими яркими, как сейчас. – Я не могу запретить тебе, – прошептал Индро и сглотнул, облизнув пересохшие губы, – но, если хочешь знать – я не хочу разрешать, – и, склонившись к нему, поцеловал. Этот поцелуй не был похож на тот, который случился у них на свадьбе. Так не целовали вынужденных мужей или жен, с которыми не было ничего общего, кроме совместного правления. Так не целовали любовниц в случайном порыве вожделения, как и не целовали тех, кого просто хотели к чему-то принудить. Этот поцелуй был похож на отчаяние, впитавшее в себя непомерно тяжелый объём самых разных эмоций, невысказанных слов и терпения, выстраиваемого годами. Поцелуй, в котором можно было забыться; поцелуй, который просто не мог ничего не значить. Ян опустил веки, которые вдруг сделались очень тяжелыми, и ответил, совершенно точно понимая, что потом, вероятно, пожалеет об этом.