Patience

Ян ненавидел свой поганый рот. Он подводил его и раньше: временами Ганушу приходилось откупаться грошами за сказанное ради забавы племянником. Бывало, и сам Птачек извинялся. Крайне редко, но всё же это было необходимо при определенных обстоятельствах. Однако никогда ещё не случалось после сказанного такого выжигающего изнутри чувства сожаления, казавшегося одновременно и правильным, и совершенно чужеродным. Яну бы очень хотелось ненавидеть Индржиха, если бы это только было возможным: он всё ещё свято верил, что у него были шансы, приложи он побольше усилий. Жизнь стала бы проще, он бы смог вернуться к своим развлечениям и не думать, что делает что-то неправильное. Потому что делать что-то неправильное в отношении тех, кого Ян ненавидел, всегда было очень легко. Он ненавидел Гануша и без каких-либо угрызений совести вел себя с ним как полная скотина. Он ненавидел учителя арифметики и уже сбился со счёта, сколько раз называл его чурбаном. Он ненавидел корчмаря и не упускал возможности припугнуть его скорым закрытием. Иногда он даже ненавидел Бернарда и весьма злорадно замечал, что ему пора бы уже почить и избавить всех от своего общества, а не мечом размахивать. Но он никак не мог возненавидеть Индро. Зато Индржих мог позволить себе всю ненависть этого мира. Он мог бы позволить себе и презрительные взгляды, и ядовитые комментарии, и даже замучить Яна голодом. При большом желании, уговорить прислугу было бы просто: после монолога Птачека все в верхнем замке стали смотреть на него по-другому, хоть и в их поведении, по ощущениям, ничего не изменилось. Но Ян не был слепым. Индро мог хотя бы избегать его. Но вместо этого вёл себя как обычно. Только не было больше ни странных диалогов между ними, ни разговоров дольше, чем того требовала ситуация. Было… слишком чисто. Яну, пожалуй, это не нравилось. Мучаемый собственными мыслями, он ждал. Не сразу себе в этом признался, но ждал с надеждой, что вот сейчас Индржих вывернет разговор в привычное шутливое русло, и напряжение между ними исчезнет. Ян как обычно повздорит с ним, а может промолчит, и камень с его души упадёт, избавляя его от внутренних терзаний. Вариант с извинениями Птачек не рассматривал и даже не хотел рассуждать, почему он так сильно противился этому простому действию. Дни шли, сменяя друг друга. Лето перевалило за середину, прибавив хлопот с урожаем, и Индро всё чаще отсутствовал в замке, разъезжая по прилегающим территориям и решая поступающие один за другим вопросы. Птачек знал, что личное присутствие младшего Кобылы не было обязательным условием решения многих из этих дел, но предпочитал не думать об этом, как о временном побеге Индржиха от общества Яна. В конце концов, Птачек продолжал ждать. Но это начинало походить на непрекращающийся день солнцестояния, в котором ночь никак не наступит. У Яна было достаточно времени, чтобы научиться терпению. Но он всё равно удивился, когда лёд, наконец, дал свою трещину. Он собирался покинуть приемную залу нижнего замка: день выдался тяжёлым, но без каких-либо явных трудностей в делах. Птачек был даже горд, что смог закончить очередной прием без необходимости оставить часть дел дожидаться возвращения Индро: быть может, младший Кобыла сможет оценить его старания и перестанет выглядеть как пёс с перебитой лапой. Индро влетел, словно ураган, едва не сбив Птачека с ног. Вид у него был, мягко говоря, потасканный, но прежде, чем Ян смог учтиво поздороваться и из вежливости справиться о его делах, Индржих быстро выпалил: – Собирайся, мы едем на охоту. Жду тебя у конюшни через десять минут, – и исчез ровно так же, как появился. Ян почему-то послушался. Не стал догонять Индро и уточнять, какого черта взбрело ему в голову и почему так внезапно нужно ехать на охоту, не придя в себя толком после разъездов по окрестностям. Птачек молча спустился в оружейную, где хранился его лук со стрелами, заглянул на всякий случай в свои покои, чтобы убедиться, что ничего более ему на охоте не понадобится. Успел даже на кухне побывать и урвать пару яблок, потому что планы Индро были лишь призрачно понятны, а умереть от голода в случае долгих скитаний выглядело сомнительной перспективой. У конюшни Птачека уже ждали: Индро копался в седельной сумке своей лошади, и Ян последовал его примеру, уложив в суму к своей яблоки. Привязал лук со стрелами рядом и замер, ожидая. Но Индро молчал, поэтому Ян взял себя в руки нарушил тишину первым. – Мы поедем вдвоём? – постарался как можно более непринужденно уточнить Ян. Вопрос был глупый, но он бы чувствовал себя более неловко, не попытайся он завязать разговор. – У тебя есть возражения? – уточнил Индро, мельком взглянув на него. Не похоже, что он был настроен разговаривать. – Нет, – буркнул Ян, хватаясь за седло, – веди. Птачек не был уверен, куда именно они отправятся на охоту. В здешних местах хватало дичи и не было нужды уезжать глубоко в лес, чтобы убить пару зайцев или даже завалить кабана. Индржих гнал коня в сторону Нойхофа, где у Яна было своё место для охоты на косуль, но, когда они только промчались мимо и понеслись дальше, в сторону Ужице, идеи у Птачека пропали. Он чаще ездил в сторону Ледечко или даже Сазавы, но всё близ Ужице было для него сплошным чёрным пятном. Индро же явно знал, куда собирался, и не остановился даже у корчмы чуть поодаль от Нойхофа. За корчмой последовал лес, но они практически сразу свернули с дороги, углубляясь в рощу. Индро ехал впереди, что позволило Птачеку без лишней стыдливости разглядывать его спину: чуть сгорбленные плечи, растрёпанные каштановые волосы, изрядно замаравшийся от постоянных переездов гамбезон, который Индро с дороги даже не заменил. Яну по-прежнему было не ясно, что взбрело младшему Кобыле в голову, чтобы вот так просто сорваться, не отдохнув, не узнав, ждёт ли что-то его безотлагательного решения. Это выглядело странным. Они потратили ещё несколько десятков минут, скитаясь по лесу. Яну казалось, что они бродят почти что по кругу, но Индржих не останавливался, неумолимо следуя вперед, пока их лошади не вышли к едва заметной, утопающей в пышных кустах землянке. Похоже, это и было то самое место, которое искал Индро. – На охоту поднимемся завтра рано утром, – нарушил молчание Индржих, слезая с лошади. Он не взглянул на Яна, но при этом и не выглядел как человек, который замышляет что-то недоброе. Птачек мысленно выдохнул, а младший Кобыла спросил: – Огонь разводить умеешь? – Нет, – стыдливо признался Ян, ступая на землю. Хотелось размять спину после дороги, но он не чувствовал себя достаточно расслаблено, чтобы делать лишние движения. Мотивы Индржиха оставались слишком туманными. – Тогда принеси вино, пожалуйста, – мягко попросил его Индро, и Яну захотелось разрыдаться от того, как беззлобно и аккуратно это прозвучало. – Там в землянке, у самой дальней стены, стоит сундук. Ключ присыпан землёй в левом углу у входа. Птачек кивнул, зная, что Индро всё равно на него не смотрит, занимаясь отвязыванием сумки от седла, и это было очень кстати. Если бы только младший Кобыла сейчас взглянул на него, то увидел бы на лице Яна настоящую гримасу, полную боли и противоречивых чувств. Больше этого доброго обращения Птачек ждал, что Индро станет огрызаться или будет вести себя холодно и отстранённо, но он всё ещё был собой. В одном Ян, несомненно, оказался прав: как бы Индржих ни пытался, выше любых, даже сверхъестественных, сил, было изменить его натуру. Ключ без труда нашёлся почти на поверхности, правда с замком пришлось повозиться: было заметно, что его давно никто не трогал. Ян не имел никаких идей относительно того, откуда здесь было вино и уж тем более, от кого Индржиху известно о подобном месте, но решил, что время для расспросов не самое удачное. В сундуке оказалось пару мехов с вином (Ян даже проверил, точно ли это вино, откупорив каждый по очереди), забрал первый попавшийся под руку и вышел из землянки назад на свет. За время его отсутствия Индржих успел не только развести костёр, но и скинуть с себя гамбезон, оставшись в одной рубахе. Он сидел на бревне у костра, вглядываясь в огонь и Ян даже застыл на мгновение, чтобы повнимательней рассмотреть его профиль. Индро не был уродцем; вопреки своему прямому поведению и манерам, благодаря которым его можно было запросто принять за крестьянина, выглядел он… приятно? Красиво? А чего ещё можно было ожидать от шляхтича, у которого есть доступ к любому цирюльнику и портному Богемии? Конечно, черты были далеки от тех, которые обычно привлекали Птачека, но он не имел на Индржиха совершенно никаких планов. И уж точно не собирался им любоваться. Ян поёжился, отгоняя от себя мысли, и в пару шагов приблизился к Индро, бесшумно опускаясь рядом с ним на бревно и протягивая ему мех. Младший Кобыла кивнул в знак благодарности и забрал вино из рук Птачека. Их пальцы лишь на секунду встретились, но этого хватило, чтобы дыхание Яна сбилось от этого прикосновения. Он-то ещё помнил их неловкие разговоры и не мог просто так вырезать их из своей памяти. – Тяжёлые были дни, – устало произнес Индржих, отпивая немного из меха. – Спасибо, что согласился составить мне компанию. – Ты не спрашивал, – уточнил Ян и добавил следом, – это было больше похоже на приказ. Я не был уверен, что последует, если я откажусь. – Но ты же не пленник, – Индро возразил лениво, делая ещё один глоток и протягивая вино Яну в молчаливом предложении. Птачек, недолго думая, принял мех, но сразу пить не стал. – Если у тебя нет желания что-либо делать – ты всегда можешь отказаться. Я не собираюсь тебя принуждать. Вот теперь Яну понадобилось выпить. Он сделал два больших глотка подряд и даже закашлялся, вытирая губы. Почти пустой желудок скрутило спазмом, но он не нашёл в себе сил сходить за яблоками, потому что, казалось, если он сейчас прервёт этот разговор, то они к нему потом больше не вернутся. А Ян отчаянно желал искупления. – Ты мог бы, – тихо ответил Птачек, пригвоздив взгляд к собственным сапогам. – И был бы прав. – Брось, – Индро отмахнулся и полез в седельную сумку, лежащую рядом на земле. – Что я, тиран какой-то? – последовала короткая пауза, заполняемая только пением птиц и мерным шуршанием ткани, после чего Индржих вновь обратился к нему: – Ты голоден? Будешь есть? Ян наконец-то заставил себя посмотреть на Индро и едва сдержался, чтобы не пододвинуться к нему ближе: похоже, что не один Птачек был жутко голодным, но младшему Кобыле хватило ума взять что-то посерьезнее, чем несколько яблок. В руках Индржиха лежал большой кусок вяленого мяса, внушительных размеров ржаная коврига и ломоть сыра, запах которого долетел до Яна моментально, заставив рот наполниться слюной. – Да, – просто ответил Птачек, но не решился протянуть руку и взять что-нибудь у Индро. Он всё ещё чувствовал себя достаточно виноватым, чтобы скорее быть ведомым, чем быть равным и делать всё, что захочется. Для Индржиха проблемы по-прежнему не было. Господь, он совершенно точно не может быть святым. Это было бы неправильно. Или может, учитывая то, что сказал ему Индро всего несколько мгновений спустя: – Я не обижаюсь на тебя, – вдруг тихо проговорил он, отрывая от хлеба кусок, и Птачек даже перестал дышать. Он-то думал, что ему сразу полегчает от подобных слов, но стало почему-то только тяжелее. Яну захотелось сжаться так сильно, чтобы заставить себя исчезнуть, чтобы испариться и больше никогда с Индржихом не разговаривать. Но младший Кобыла не дал ему такого шанса, чуть увереннее продолжив говорить: – Ты по незнанию ударил туда, куда, я надеялся, ты никогда не проникнешь. Это секрет большого количества людей, так что я не думаю, что ты сделал это специально. - О чём ты? – только и смог из себя выдавить Птачек. Во рту было невыносимо сухо, несмотря на выпитое вино, и он попытался сглотнуть, что сделало только хуже. Индржих вздохнул. Весь его вид говорил о том, что ему неприятен этот разговор (Ян лишь немного надеялся, что дело только в разговоре), но видимо было что-то, заставившее его начать. Младший Кобыла сознательно затягивал паузу, разрезая кинжалом мясо и сыр на две равные части и выкладывая еду на бревно между ними. Лицо его по-прежнему было усталым, но теперь к этой усталости прибавились тяжесть, сосредоточение, нерешительность. Как будто Индро до сих пор размышлял, стоит ли Яну знать то, о чём он собирается рассказать. – Понимаешь, – начал было он, и снова вздохнул, как будто перед прыжком с обрыва. – Я – бастард. Птачеку стоило огромного усилия воли удержать свою челюсть на месте, потому что она неумолимо хотела съехать вниз и продемонстрировать всю степень его удивления.  – В общем-то, ты был прав, когда сказал, что я родился никем. Примерно до пяти лет меня воспитывал кузнец, работавший при замке Радцига. Моя мать… – он сглотнул, но потом продолжил, – Мартин предложил ей пожениться, когда она узнала, что носит меня под сердцем. Ему было всё равно, что это не его ребенок, и совершенно наплевать, что отцом этого ребенка был Радциг. Я ничего не знал до тех пор, пока соломенная постель в нашей избе не сменилась на замковый холод и изучение этикета. Я, в общем, плохо помню, как это случилось. Но я никогда не переставал общаться с Мартином и мамой, до самой их смерти, – Индро сделал очередную паузу, чтобы набрать воздуха. – Радциг признал меня, хотя это стоило ему больших денег, которые он заплатил за молчание стражникам, прислуге и некоторым крестьянам. Кроме этих людей никто не знает, что я не совсем… законный сын своего отца. – Как это случилось? – задушенным полушёпотом спросил Ян и сразу же пожалел о своем вопросе. Было бестактно уточнять такие детали, но он ничего не мог поделать с интересом, который загорелся внутри него. – Изба сгорела ночью, – пожал плечами Индро, потянувшись за сыром. – Никто точно не знает, что случилось, но принято считать, что это был несчастный случай. Ян сидел, не шевелясь, пока Индро с шумом и жадностью ел, запивая вином. Говорить не хотелось. Не хотелось, по правде, вообще ничего. Он не знал, что стоит говорить в таких случаях и как реагировать, поэтому избрал позицию безмолвной статуи. Как будто это могло свести на нет весь разговор и стереть его из памяти их обоих. – Теперь у тебя есть тайный клинок, – немного прожевав, отозвался Индро снова. – Если когда-нибудь ты почувствуешь, что я перешел черту – сможешь уничтожить меня в два счёта. И только сейчас Птачек понял, что Индржих собственноручно, без всякого сожаления и раздумий, вложил в его юные и свободные от шрамов руки огромный острый меч, способный в одночасье погубить не только Индро и его отца, но и, пожалуй, целую Скалицу. Обладать таким оружием было неправильно; ещё хуже было то, что Ян не просил о таком одолжении – младший Кобыла принял решение самостоятельно. Такие выходки Птачека тоже бесили. – Я не собираюсь кричать направо и налево о том, что у тебя что-то не так с родословной, – Ян отмер, перемещая наконец свое внимание на еду. – Ты мог бы, – ударил Индро его же словами, но потом спешно добавил пояснение, – хотя я знаю, что ты на такое не способен. Тебе нравится быть занозой в заднице, только всё это полная чушь. У тебя есть сердце, иначе во многих вещах просто не было бы смысла. – Не думай, что я добрый, – раздраженно бросил Птачек, откусывая большой кусок мяса. – Я много хуже, чем может показаться. – Тогда мне не терпится увидеть доказательства, – с этими словами Индро посмотрел на него и коротко улыбнулся, прежде чем снова припасть губами к меху с вином. Остаток вечера прошёл в молчании. Вечерело медленно, и лишь по густеющему воздуху можно было судить о скором приближении ночи. Лес изредка шумел, колыхаемый слабым прохладным ветром и унося за собой вечернее щебетание птиц, допевающих свои последние песни. От огня шёл приятный треск, немного заполнявший тишину, но Ян не чувствовал нужды в разговоре: было ощущение, что им обоим есть, над чем подумать, прежде чем вновь вернуться к обсуждению или просто заговорить. Птачек снова чувствовал себя благодарным и совсем чуть-чуть – пристыжённым. В большей степени потому, что этот разговор вообще состоялся, и в меньшей из-за секрета, которым с ним поделился Индро. Было глупо надеяться, что его совсем не тронет иррациональное чувство вины, когда он в сотый раз мысленно возвращался к случившемуся на кузне, и в особенности – к словам, которые он произнес. Облегчение, которое он испытал в моменте, сменилось на горькое послевкусие, и Ян до самого отхода ко сну пытался запить его вином, чтобы перестать так явно ощущать на кончике языка. – Я забыл предупредить, что здесь всего одно подобие лежанки, – попытался оправдаться Индро, когда на улице стемнело окончательно, и они, затушив костёр, переместились в землянку. – У меня была надежда, что ты не станешь пытаться завалить меня в койку как можно дольше, – вздохнул Ян, избавляясь от вышитого капюшона и аккуратно складывая его на покосившийся от старости табурет в углу. Не то, чтобы он действительно верил, что Индржих может залезть на него посреди леса, но после всех разговоров, невзначай брошенных фраз… Птачек впервые словил себя на мысли, что не уверен, в какой степени может быть интересен ему. Или насколько он для него привлекательный. Индро рассмеялся, доставая шкуру из сундука; она хоть и выглядела старой и ни к чему негодной, но это все же было лучше, чем спать на голой соломе. – Я ничего не сделаю, – вновь смеясь, ответил он, – по крайней мере ничего, о чём ты не попросишь, – на этих словах щеки Птачека вспыхнули, но в землянке было достаточно темно, чтобы это осталось незамеченным. – Когда мы ночевали здесь с Богутой перед охотой, то всегда спали спиной друг к другу. Никто никого не трахнул за много лет, уж будь уверен. – Кто в здравом уме трахнет Богуту? Он же старый, – Ян сморщился от одной мысли и спешно отогнал её от себя. – Девки из Ужице поспорили бы с тобой, – возразил Индржих, расправляя шкуру на поверхности лежанки и затем устало опускаясь на неё и вытягивая ноги. – У девок из Ужице совсем нет вкуса, – покачал головой Птачек, опускаясь следом. – Может им и ты нравился? – Может быть. Чуть позже, ощущая через собственную рубаху невыносимый жар чужого тела, Ян, мучаемый бессонницей, долго размышлял, насколько сильно он будет ненавидеть эту неопределённую фразу, если Индржих так и продолжит отвечать ей на всё, минуя любую конкретику. И сколько ещё осталось от той изначальной ярости, в которой он клялся Индро, когда узнал про их свадьбу. Может быть. Может быть, уже ничего и не осталось.