Patience

– Индро! Индржих! – Ян метался среди прибывших воинов и отчаянно пытался найти младшего Кобылу. Где-то в шатре стонали мужчины, которым уже оказывали первую помощь, в глубине лагеря шумели те, кого не ранило, а мимо то и дело пробегала прислуга, чтобы принести или подать необходимое. Телега с убитыми была ещё где-то в пути, но Ян не хотел думать, что ему понадобится подходить к ней, и упорно продолжал поиски. Он спешно заглядывал под каждый навес и в каждый шатёр в надежде увидеть знакомое лицо и выдохнуть, но Индро нигде не было. Как и его отца. И сотника. По обрывкам фраз, долетающих до него со всех сторон, Птачек понял, что они выиграли битву, отделавшись минимальными потерями, в большей степени благодаря внезапной атаке под покровом ночи и при сильном дожде. Однако по сравнению со всем остальным, что крутилось в его голове, этот факт казался сейчас таким ничтожно маленьким, что не стоил и крупицы внимания Яна. Его дыхание то и дело сбивалось: всего кислорода вокруг казалось недостаточно, чтобы насытить его легкие и чтобы очертания предметов или людей вокруг перестали так предательски расплываться. Возможно, виной всему была бессонная ночь, проведённая в ожидании возвращения войска, вот только всего несколько десятков минут назад, до того, как первые лошади показались на горизонте, Птачек чувствовал себя хоть и помятым, но не таким дезориентированным. Всё было нормально до тех пор, пока он не понял, что не может найти своего вынужденного супруга. – Индро! – вновь выкрикнул Ян, подбираясь почти вплотную к воротам Ратае, где воинский лагерь заканчивался. – Индро! – снова попытка – и ничего. Никто не отзывался. Индржиха, совершенно точно, не было здесь. Ян готов был начать трясти каждого, кто ещё не добрался до спиртного, чтобы снять напряжение после ночной резни. Но в тот самый момент, когда он собирался повернуть назад в поисках кого-то, кого можно было засыпать вопросами, боковое зрение захватило знакомую фигуру. Птачек среагировал быстро, за секунду переключив своё внимание, повернул голову и увидел Радцига, целого и невредимого, движущегося ему навстречу. – Пан Птачек, – поздоровался старший Кобыла. Вид у него был вполне бодрый и, если бы не запекшиеся брызги крови на латных поножах и панцире, можно было бы вообще подумать, что он не участвовал ни в какой битве. – Дело сделано. Половцы больше не угрожают ни вашим, ни нашим землям. – Где Индржих? – перебил его Ян, задыхаясь от волнения. – Он цел? Лицо Радцига, вопреки его удивительному самоконтролю, вдруг скривилось на секунду, и сердце Птачека пропустило удар. Святой господи, не может… – Он в нижнем замке в своих покоях, – нарушил поток тревожных мыслей Радциг, не давая Яну впасть в уныние. Птачек почувствовал, как огромный валун сваливается с его плеч, и выдохнул так протяжно, что старший Кобыла рассмеялся. – Вот уж за кого не стоило переживать – так это за Индро. Он славный боец, каких поискать. – Сотник? – Ян едва смог выдавить из себя одно слово, пока мысли его становились на место. – С ним тоже всё в порядке, – утвердительно кивнул Радциг. – Мы втроём в обход вернулись сразу в нижний замок. Ян снова выдохнул, чувствуя, как немного тревоги уходит из тела. Но он не был сейчас готов ни к длинным разговорам, ни к обсуждениям того, как всё прошло. Ему нужно было убедиться самому, увидеть, дотронуться. Кажется, слов Радцига было недостаточно, чтобы окончательно уверовать и позволить себе расслабиться. – Извиняйте, пан Радциг, – бросил Ян старшему Кобыле и, не дожидаясь ответа, стремительно помчался к нижнему замку. Он не знал, что скажет Индржиху, когда его увидит. Не знал, зачем бежит, когда ноги от усталости едва слушаются его. И в то же время точно знал, что если сейчас не увидит Индро – то не сможет удалиться в свои покои и уснуть как ни в чём не бывало. Если бы только выигранная битва имела значение, то он, пожалуй, упал бы от усталости прямо здесь. Дорога до нижнего замка показалась ему вечностью: бессчетное количество домов, улиц и сплошная грязь, замедляющая движения. Дождя больше не было, остался только холодный, почти ледяной ветер, пронизывающий до костей. Во влажной одежде и при такой погоде у Птачека были все шансы свалиться с горячкой, но и это было совершенно ничтожной по своим масштабам мыслью, не достойной его внимания. Он взлетел по ступеням нижнего замка, выбежал в короткий коридор и оказался у двери, ведущей в покои Индржиха. Ян без промедления распахнул дверь и почувствовал, что вот сейчас он наконец-то полностью спокоен: Индро сидел у своего сундука, сосредоточенно копаясь где-то на самом его дне. Он мгновенно повернул голову, когда дверь скрипнула, и его выражение лица, бывшее серьёзным всего секунду назад, озарила такая широкая и искренняя улыбка, что Птачеку захотелось закрыть дверь обратно и продышаться, прежде чем разговаривать с кем-то, кто смотрит на него с таким обожанием. Это было слишком. – Ян, – вкрадчиво произнес Индржих, – ты вовремя. Младший Кобыла сделал ещё пару движений рукой в глубине сундука, прежде чем наконец-то нашёл то, что искал, и затем громко захлопнул крышку. Индро собирался подняться с пола, но по одному этому неуверенному и расшатанному движению Ян понял, что тот скорее всего ранен. Он не смог заставить себя пошевелиться, наблюдая за неловкими смазанными попытками, а когда Индржих в конце концов сумел встать и повернулся к нему всем корпусом, Птачек наконец увидел огромную повязку на его руке, занимавшую все плечо и насквозь пропитанную кровью. Нехорошо. – Ты ранен! – Ян сделал несколько быстрых шагов вперёд и оказался вплотную к Индржиху. Повязка была напитана кровью до предела, и когда Птачек едва ощутимо коснулся ее, то почувствовал, что кожа под ней в буквальном смысле горит. – К лекарю заглянуть не собираешься? – Пустяки, – отмахнулся Индро, но едва слышно зашипел сквозь зубы, когда Ян бесцеремонно, хоть и осторожно коснулся ещё раз края, где повязка заканчивалась. – Это сейчас не важно. – В смысле не важно? – Ян чувствовал, что немного закипает от попустительского отношения младшего Кобылы к ранениям, однако сам Индро как будто не слышал и не видел ничего, кроме Птачека, стоявшего рядом с ним. – Я хотел отдать тебе это сразу после битвы, – Индржих протянул Яну маленький свёрток из грубой ткани. Вид его был при этом немного растерянный, и Птачек скорее машинально, чем осознанно, принял вещь, которую ему предложили. – Решил, что так будет правильнее. Я привез его из Праги, когда мы в последний раз были там с отцом. Не был до конца уверен, как ты на это отреагируешь, а сейчас, мне кажется, самое время. Ян перестал слушать то, что говорил ему Индро, примерно на середине, потому что был занят, рассматривая небольшой серебряный крестик с высеченным на нём орнаментом, в центре которого был крохотный синий камень. И чем дольше Птачек разглядывал его, тем больше его руки тряслись и тем сильнее хотелось отбросить его куда-нибудь подальше, потому что он жёг ему руку, словно только-только вышел из печи ювелира и был раскален до предела. – Это что? – задушено уточнил Ян, не поднимая взгляд. – Просто подарок, – Индржих пожал плечами; голос его был неуверенным и робким. – Показать, что ты важен. – Важен? – растерянно переспросил Ян и что-то внутри него надломилось. – Я для тебя «важен»? – Да, – просто ответил Индро. Яну снова стало нехорошо. Ему не дарили подарков прежде, потому что Гануш не считал это нужным, а настоящих друзей Птачек так и не нажил. Некому было дарить ему что-то просто так, и уж тем более – чтобы вложить в подарок какой-то смысл. И это было не всё. Яну не хотелось ни быть обязанным, ни быть признательным, ни реагировать. Не хотелось позволять дарить себе что-то. Не хотелось признавать принятием этого подарка, что он попросту принимает всё то, что решили за него: не посоветовавшись, не поставив в известность. То, что можно было считать обманом и как он назвал раньше – предательством. Все то, что уже успело выцвести и с чем он успел немного пообвыкнуться, вдруг поднялось в нем, заклокотало с новой силой. Рука Птачека опустилась, крестик вместе с тканью выскользнул из пальцев и упал на пол. Он поднял на Индро взгляд, полный злости и негодования. – Ты что, думал, это меня тронет? Что я мигом забуду всё, что произошло? – тихо уточнил Птачек. – Гануш фактически продал меня как лошадь. Я – разменная ратаевская монета. У тебя хоть есть мозги? Или ты правда решил, что один жалкий подарок – и я вдруг проникнусь к тебе симпатией? Или даже воспылаю любовью? – Ян, – осторожно начал Индржих, только ничего уже не могло остановить то, что лилось из Птачека, словно из гноящейся раны. – Не вздумай больше лезть ко мне с этим. Я не твоя собственность. Не девка. Я никогда не соглашался на то, чтобы строить отношения. Не нужно мне ни твоей показной заботы, ни твоих глупых шуточек, ни твоего внимания. Ни чёртовых подарков! – с каждым словом голос Яна становился злее, громче. – И если ты чувствуешь ко мне что-то, то ты идиот или любитель самобичевания. Я не создан для этого. Не надо пытаться это изменить. Ложь. Птачек выговорил это – и сам понял, что до конца не был согласен с тем, что сказал. Только всё остальное, с чем он был согласен, было бескрайним огромным отвержением, в котором он тонул. Проще было сказать, что Ян сам себя отвергал. Индро смотрел на него, пока Ян пытался отдышаться. Смотрел внимательно, серьёзно, без ярости. На его лице больше не было улыбки: было что-то безысходное и тяжелое, отчего Птачеку захотелось уйти или хотя бы отвести взгляд. Но он не мог. Индржих шумно сглотнул. – Я понял, – спокойно ответил Индро, и Ян вздрогнул. – Тебе проще ненавидеть, чем признать, что ты одинок. Проще топтать, чем позволить себе хоть что-то почувствовать. Проще притвориться, что ты – камень, – сердце Птачека сжалось, потому что Индро бил точно в цель, как будто читал его как открытую книгу. Как будто давно знал всё, что сам Ян долго скрывал от себя и старательно не замечал.  Индро шагнул к нему, и Птачек инстинктивно попятился, ожидая, что вот сейчас прилетит удар – настолько угрожающим казался младший Кобыла. Но не прилетало ничего, кроме слов, которые вонзались в него одно за другим. – Ненавидишь, что тебя женили без согласия? Добро пожаловать в реальность, где ты с рождения сам себе не принадлежишь. Думаешь, только тебе может быть тяжело? – голос Индржиха сделался ядовитым. Птачек молчал, переваривая каждую фразу. Никогда прежде младший Кобыла не позволял себе разговаривать с ним так, словно хотел унизить его, пристыдить. Так, как часто делал сам Ян, даже не задумываясь о том, как это звучит. – Я стою здесь, перед тобой, с чувствами, которых ты даже не заслужил, и что получаю взамен? Твои детские обиды, вылитые на меня, как нечистоты? Теперь уже Индро понадобилось несколько секунд, чтобы перевести дух, собраться. В отличие от Яна, подобные слова были для него настоящим испытанием, но он был доведён до такого предела, что просто не мог не говорить. И всё его терпение, которое было огромным и которого до этого момента с лихвой хватало на них обоих, только что лопнуло. – Ты не сломленный. Ты просто боишься, – утверждение, которое, пожалуй, тоже было правдой. Ян почти перестал дышать. – Потому что легче сжечь всё хорошее, чем попытаться впустить его в себя. Ты всё бегаешь, мечешься, как загнанный зверь в темнице, которую сам возвёл вокруг себя. Хочешь остаться один? – Птачек замер, приподняв брови и ожидая, что нечто острое и холодное сейчас пронзит его сердце. Напрягся, словно перед атакой, беззащитный и безоружный. – Ну так оставайся. Только в этот раз уже по собственной воле. И это было именно оно. Ян сделал несколько шагов назад, отчаянно глядя на Индро, который склонился, чтобы подобрать крестик. А потом быстро развернулся и вышел в поисках укрытия от того, что только что услышал. Потому что не было никаких шансов, что он сможет сказать хоть что-то после всего, что наговорил ему Индржих, обнажив против его воли горькую правду. Никто ещё не говорил с ним в подобной манере. Дядя слишком часто ругал или поучал, но никогда его слова не доставали так глубоко, не вцеплялись мёртвой хваткой, не сдавливали грудь тяжёлыми цепями. Ни одна живая душа до этого дня не высказывала всё то, о чем сам Птачек и думать боялся, потому что от этого потока истин было больно. Ян знал, что ведет себя как чёртова жертва с первой минуты этого вынужденного брака, однако ни разу не задумывался о том, что у Индро тоже есть, что ему предъявить. И это что-то лежало с самого первого дня на поверхности, а Птачек только и делал, что игнорировал и плевался. И ранил. Жалкий, загнанным только своим переполненным обидой нутром маленький Ян Птачек – недолюбленный политический план своего дяди. Собственные покои встретили его полутьмой и прохладой, и Ян с остервенением стал избавляться от влажной одежды, как будто она была напоминанием о собственном поступке и с её отсутствием придёт облегчение. Только вот ничего подобного не случилось, даже когда он оказался полностью голым, и в попытке хоть как-то скрыться Птачек залез под свое тяжелое шерстяное одеяло. Мысли, - тревожные, острые, неприятные, - окружили его со всех сторон, и он попробовал заткнуть уши в надежде, что этот приступ бреда прекратиться. Абсолютно ничего не помогало. Где-то вдалеке слышался шум оживлённого военного лагеря, который начал своё празднование, периодически доносились крики и рев толпы, поддерживающей победные тосты. Птачек совершенно точно ненавидел войны и битвы, особенно сейчас, когда ему так отчаянно была нужна тишина. Он ненавидел половцев, собравшихся на руинах монастыря, ненавидел Гануша просто за факт его существования, ненавидел Радцига за то, что он вырастил такого сына, ненавидел сотника, потому что он даже не удосужился объявиться по прибытии и обмолвиться с ним и парой слов. И больше всего другого Ян ненавидел себя за всё то, что сказал. И ещё немного – за то, что отверг подарок, каким бы чужеродным само принятие подарка для него ни было. Мысли захватили его, окутали, и Птачек не заметил, как провалился в тревожный беспокойный сон, не отпускавший его до следующего утра. Никто не заглядывал к нему, чтобы проверить, всё ли в порядке: у замка хватало других забот сейчас, когда были раненые, которых требовалось лечить, и были убитые, которых должно было упокоить по всем канонам. Так что у Птачека было достаточно времени, чтобы выспаться за более чем сутки бодрствования и переживаний. Утро не принесло желаемого облегчения. Стоило Птачеку открыть глаза – на него тут же навалились воспоминания, от которых захотелось вновь скрыться под одеялом и пробыть там как минимум несколько дней. Но и у него были свои задачи, которыми надлежало заниматься при любом состоянии, и это не считая того, что целый день был потрачен впустую, на сон. Он тяжело вздохнул, потому что заранее знал, что этот день будет дерьмовым. Стоило огромных трудов подняться с постели, одеть себя, и ещё больших трудов стоило шагнуть за пределы своих покоев, потому что это означало, что он в любой момент может встретиться с Индржихом. Ян не знал, сможет ли вообще посмотреть ему в глаза после всего. Не знал, получится ли у него заговорить. Или просто находиться с ним в одной комнате. Ян спустился на кухню, и неожиданно для себя встретился с тем, кого не ожидал там увидеть – с Терезой. Кухарка отсутствовала: вместо неё у огня над котелком стояла дочь аптекаря, помешивая варево, которое совершенно точно не было едой. Птачек сделал осторожный шаг назад, чтобы удалиться так же бесшумно, как и получилось войти, но половица под его ногой предательски скрипнула, заставляя Терезу обратить на него внимание. – Ты! – выкрикнула она, бросила длинную ложку в котелок и в один широкий шаг оказалась к Птачеку нос к носу. – Ты, ублюдский выродок! И почему же твой драгоценный дядя не отрезал тебе язык, когда впервые понял, что ты используешь его только для произношения дерьма? Всё, что смог Птачек – бессвязно промычать нечто нечленораздельное в ответ, пока кулаки Терезы сжимали его рубаху. – Я надеюсь ты горд собой! – зло прошипела она и встряхнула его, словно это могло помочь Яну заговорить. – Всё, что удалось Индро пережить перед тем, как он возможно подохнет – тяжелая бойня и порция отборной гнили от того, в кого он влюблён. Признаюсь, что ты умеешь удивлять: ты не такой хреновый, как я думала. Ты хуже. – Ч-чего? – заикаясь спросил Ян, чувствуя, как руки холодеют. – Подохнет? – Пока ты себе бока отлеживал, упахавшись вусмерть от перебирания травок, Индро слёг, – Тереза отпустила его, и Птачек прижался спиной к двери, чтобы не упасть. Она вернулась к своему котелку, и голос её стал менее злым: как будто приготовление зелий было способно её успокоить. – Лихоманка у него, он бредит. И не ясно, от чего. Может, инфекция в рану попала – кто там его сразу после битвы нормально перевяжет? Я скормила ему все запасы ранозаживляющих зелий, что у меня были, но лучше ему не становится. – Он умрёт? – голос Птачека был сиплым. – Он всегда выкарабкивался, – Тереза повернулась и посмотрела на него с такой ненавистью, на которую даже Гануш не был способен. – И в этот раз всё было бы хорошо, если бы не твоя ублюдская рожа. Парень впал в уныние твоими стараниями. Яну сделалось дурно. Слова Терезы казались шуткой, только она, почему-то, не смеялась. Не было возможности вернуться назад и забрать слова, которые они оба засадили друг в друга. Как и не было возможности просто вычеркнуть из памяти обоих всё то, что случилось. Но в одном Ян был уверен: если уж он согласился на «в болезни и в здравии», то бежать от себя сейчас было бы наивысшей трусостью. И если он не мог сделать ничего, что наверняка избавило бы Индро от лихоманки, то мог хотя бы попытаться позаботиться о нём так, как это всегда делал сам Индржих, не ожидая, пока Птачек его об этом попросит. – Я хочу помочь. Скажи мне, что я могу сделать? Тереза на минуту задумалась. Ян ждал, что сейчас она опять начнет сыпать отборными оскорблениями, но вместо этого она кивнула и произнесла: – Ты у меня забудешь, что такое «спать», сукин сын. Неси воду, и побыстрее.