Patience

Терезе было около семи, когда её красочный детский мир вдруг встретился с суровой реальностью и разбился вдребезги. Она ещё не до конца понимала смысл слова «утрата», но не то, чтобы это спасло её, когда она впервые встретилась с ним лицом к лицу. Во всяком случае, много лет спустя она утешала себя мыслью, что бог пожалел её и не заставил познать глубину человеческого скотства раньше, дав дожить до такого возраста в окружении иллюзий. Это случилось, когда отец вернулся из скалицкого замка глубоко за полночь и объявил ей, что путь в избу кузнеца ей теперь закрыт и что Индржиха там больше нет. Она долго задавала глупые детские вопросы, пока отец прятал увесистый льняной мешок среди остальных похожих мешков с сушеными травами, и когда терпение его кончилось, он грозно, хоть и очень тихо, сообщил ей, что если она не прекратит изводить его, то он отдаст ее цыганам и на этом попрощается навсегда. Тереза тогда не смогла понять, что так сильно разозлило его, но если бы на то была её воля – она предпочла бы никогда и не узнавать. Чуть позже в их аптекарской лавке появилась выжимка для масел, в сарае – новая сушилка для трав, а у отца – чудная шапка, которая смотрелась инородно со всей другой имеющейся у него одеждой. Тереза не спрашивала, с чего вдруг разом случились все эти покупки, потому что гроши были ей интересны примерно так же, как забрасывание коровьими лепешками домов соседских мальчишек. И пока отец радостно встречал каждого посетителя в их аптекарской лавке, нацепив свой новый дурацкий головной убор, Тереза тихо и украдкой плакала, не понимая, за что её так наказали, разлучив с другом, и переживая, что отец действительно отдаст её в первый попавшийся табор без всякого сожаления. Так из её крохотной детской жизни исчез единственный мальчик, с которым были и другие темы для разговоров, кроме отвратительного вкуса каши или дурного характера детей корчмаря. Нельзя было сказать, что жизнь её когда-либо была щедра, но за одно единственное обретение она готова была простить все прошлые и будущие удары. Потому что потом, когда внезапно пропавший Индржих спустя год с небольшим вдруг оказался в замке, сердце её было готово выпрыгнуть из груди и понестись в пляс. Они с отцом отдавали заказ скалицкому сотнику, и ей хватило одного взгляда, чтобы в немного повзрослевшем мальчике в нарядном кафтане, сторонившемся прислуги и вообще любых людей во внутреннем дворе, узнать того, о ком ей было велено забыть. Мальчишки и девочки вокруг неё так и не стали хоть сколько-нибудь умнее, а получить в этом царстве детской глупости хотя бы намек на просветление было хорошо. Ровно до тех пор, пока отец силой не уволок её из замка, а она продолжала тянуть руки к Индро и звала его по имени, в надежде, что он подойдёт и они смогут заговорить совсем как раньше. Уже дома отец позволил себе вновь обрушиться на неё, и это было куда злее и неприятнее, чем в первый раз. Она не должна разговаривать с Индро. Она должна делать вид, что никогда раньше его не знала. Ей нужно найти новых друзей и забыть о своей маленькой детской привязанности. Тереза не понимала, что сделала не так, но согласилась на каждое условие, потому что отец мог быть очень убедительным. По стечению разных обстоятельств и совершенно внезапно для неё самой, её новым другом стала Божена – женщина в годах, с приятным старушечьим голосом и большим лекарским опытом. Божена напоминала ей давно почившую мать, от которой остались всего-то фрагментарные воспоминания: может, именно поэтому она так стремилась проводить с ней больше времени и впитывала всё, чем Божена с готовностью делилась. И если заводить друзей своего возраста у Терезы получалось плохо, то возиться в лекарской избе до самой ночи и быть по уши в рутинных хлопотах оказалось на удивление просто, как будто она всю жизнь только этим и занималась. Отец не возражал, потому что лекарь в семье означал дополнительный доход, а Тереза была счастлива проводить с ним как можно меньше времени после того, как он так упорно запрещал ей вспоминать о ком-то по имени «Индржих». Примерно в лет двенадцать Тереза растеряла последние остатки детской наивности, которые у неё оставались: они вместе с отцом и Боженой отправились в Прибыславицу, где повсюду были разруха и огонь половецких наёмников. Память навсегда отпечатала на подкорке запах горелой плоти вперемешку с едким дымом (потому что половцы не только перебили почти всё поселение, но и постарались сжечь то, что оставили после себя), кишки, выпавшие из вспоротого брюха молоденькой девицы, лежавшей у самой окраины (Тереза старалась не думать, что разница в летах между ними была минимальная, если вообще была), то, как её вывернуло всего через четверть часа от всей той смерти, которую она увидела и к которой не была готова, и как она потом стыдливо оттирала собственное платье, пока отец и Божена оказывали помощь тем немногим, кто в этой страшной бойне чудом смог уцелеть. Тереза поняла, что ей остро не хватает выдержки, и что детство её, кажется, кончилось. Когда следующая утрата настигла ее, придавив грузом к земле, Терезе было около четырнадцати. Вся Скалица, несмотря на ночь, сбежалась к скалицкому замку, когда изба кузнеца и его жены у подножия вспыхнула, как сухая ветка, и если кто-то продолжал пытаться носить воду, чтобы тушить пожар, то она, глядя на жуткие языки пламени, ясно понимала, что для полностью деревяной избы с соломенной крышей это было бессмысленным. Огонь был таким высоким, что, казалось, вот-вот достанет до неба и слизнет пару звёзд, навсегда стерев их с небосвода. Всё, что успели потушить мужики, бегавшие с вёдрами – частокол у избы, уходящий далеко вдоль замка. И где-то между всеми суетливыми выкриками, треском пожара и всхлипами женщин Тереза очень хорошо запомнила, как Радциг стоял и смотрел на пожар с отстраненным, холодным выражением лица. Тогда она ещё не знала, насколько отвращение к этому человеку, зародившееся буквально из ниоткуда, окажется верно сработанным инстинктом. Тем, что она не сможет оттереть с себя, выжечь, вырезать или хотя бы забыть. И что это (и не только это) будет преследовать её и служить молчаливым напоминанием о том, насколько в своих амбициях человек может быть мерзок. Спустя пару дней, пока отец отсутствовал и она подменяла его в лавке, к ней завалился пьяный Кунеш и стал слёзно просить, чтобы она осмотрела его руки. Она не задавала вопросов, потому что Кунеш был другом отца, но пока её пальцы в процессе перевязки касались обожжённых ладоней, сплошь покрытых волдырями и язвами, мысли её пытались вновь и вновь воспроизвести пожарище у замка и тех немногих, кто бессмысленно тушил бушующее пламя. Тереза была уверена, что Кунеша среди них не было, и не была уверена, что можно было обжечься до такой степени по нелепой случайности, схватившись за горячий котелок обеими руками. Это было то, что рассказал ей сам Кунеш, пока она пыталась не дышать его перегаром. Вот только его жалкая легенда разбивалась о размеры ожогов, которые были не только с тыльной стороны, но и покрывали костяшки, сухожилия и уходили чуть выше запястья. Ей было страшно, что никто не поверит домыслам четырнадцатилетней девки, игнорирующей простые людские развлечения, сторонящейся своих селян-ровесников и имеющей в качестве друга престарелую бабку, у которой руки то и дело были по локоть в крови. Она была в некотором роде изгоем, хотя жить ей это совершенно не мешало. Поэтому Тереза приняла решение, что ей необходимо обзавестись колючками и колоть раньше, чем чужая игла настигнет её. По крайней мере, когда это было возможно. К счастью, дышать стало чуточку легче, когда Кунеш уехал из Скалицы. Тереза только надеялась, что где-нибудь по дороге его настигли бандиты и сделали с ним все самые ужасные вещи, и что тело его, изуродованное и бездыханное, лежит неупокоенным где-нибудь в канаве в лесу. Она молилась, чтобы Господь избавил ее от этих мыслей, направил на путь христианский и праведный, но чаша с невысказанным гневом полнилась стремительно, угрожая когда-нибудь политься за край. Тереза знала, что это – лишь вопрос времени. В пятнадцать её впервые позвали в замок к Индро, который вывихнул плечо, упав с лошади, и по его беззвучному «привет» и взгляду, полному теплоты, Тереза поняла, что ей не приснилось, будто когда-то давно она знала его. Потому что все вокруг делали вид, что целого куска в жизни этого юноши просто не существовало, и порой она ощущала себя так, словно выжила из ума. Но Индржих мягко улыбался и так же беззвучно поблагодарил её одним словом, пока прислуга рядом всячески мешала и отвлекала её от дел. Хорошо, что у Божены было полно других забот, и именно она смогла попасть в замок к Индро и побыть с ним хоть немного. Она бы соврала, если бы сказала, что это не принесло успокоения, потому что изобилие испытаний, пришедшихся на её юность, было слишком тяжёлым, чтобы нести дополнительно сомнения в собственном рассудке. Однако эта встреча тоже оказалось своеобразной утратой. Утратой надежды, теплившейся в ней все эти годы, потому что кузнечий сын так и не покинул её воспоминаний и всегда занимал в них какое-то особенно место. Только она слишком хорошо понимала, что никто не позволит дочке аптекаря свободно общаться с паном. Надежды, которые до этого дня у неё оставались, требовали быть забытыми, и она покинула замок раньше, чем её попросили об этом, едва только вывих был вправлен, а инструкции прислуге по снадобьям – пересказаны. Она не должна вспоминать. Отец запретил. Вот только места в чаше почти не осталось. Спустя меньше, чем полгода, её снова вызвали в замок. Но не к Индро, а к Радцигу, схватившему стрелу в ногу и стонущему на весь верхний этаж от боли, пока прислуга суетилась, исполняя хаотичные приказания своего панича. Тереза не хотела вновь встречаться с этим человеком: что-то в нём пугало её и заставляло руки дрожать, едва она оказалась к нему близко. Тогда ей подумалось, что это было связано с его статусом, и что, как и любая простолюдинка, она просто испытывала плохо скрываемое волнение, находясь рядом с кем-то, кто мог за любой проступок отправить её кормить крыс в темницу. Радциг тогда, заметив ее дрожь, сказал, что ей нечего боятся и что он благодарен за помощь. Только это ничего не исправило. С тех пор её визиты в замок стали едва ли не ежемесячными, но большая их часть, к облегчению, была связана с простыми замковыми слугами, воинами или с Индро, который только-только начинал постигать азы боевого искусства. Они не могли говорить свободно, потому что в его покоях всегда был кто-то посторонний помимо них самих, но просто помогать ему было приятно, а слышать слова благодарности – тем более. Отец был рад грошам, которые платил Радциг за услуги, Тереза – чему-то более интересному, чем прозябание в лавке дни напролет, и так, казалось, можно было существовать и дальше. Если бы только Господь был милостив к ней, возможно, её бы такое положение дел устроило. Но Господь не был. Он был суров. В шестнадцать мир Терезы окончательно потускнел, а чаша – переполнилась, и хлынуло с такой силой, что она перепугалась, не говорит ли её устами сам Сатана. На скалицкие рудники заявилось целое половецкое войско, и бойня, хоть и закончилась полным крахом для недруга, оставила после себя слишком много раненных и убитых. Тереза ругалась, сыпала оскорблениями в плечи прислуге, отгоняла побирающихся воинов подальше и хаотично перемещалась от одного раненного к другому, работая так быстро, как только могла. Но когда очередь дошла до Индржиха, – юного и совсем ещё зелёного, не готового к таким испытаниям, – рот ее обратился к Радцигу и низверг такое количество яда, что все вокруг разом умолкли и уставились на неё, как на чёрта воплоти. Радциг был поразительно спокоен: ни один мускул на его лице не дрогнул. Только то, что он сказал ей потом, склонившись к ней так близко, чтобы никто больше не смог их услышать, заставило её замолчать. «Если жить надоело – погоришь со своим паршивым папкой». Осознание ударило её тяжелым молотом, и весь остаток дел на поле, где всего несколько часов назад звенело от ударов железо, довершался в молчании. Она совершенно не была готова к тому, что куски в голове сложатся в отвратительнейшую картинку, и образ Радцига, все его манеры, статус и вид станут для неё самым настоящим воплощением зла. Всего пару недель спустя, они с отцом навсегда покинули Скалицу. Отец говорил, что ему предложили хорошее место замест аптекаря в Ратае, который скоропостижно почил, не оставив после себя приемников, но Тереза догадывалась, что дело было не в месте и не в деньгах. Дело было в ней и её внезапно обретённом сквернословии. И в тайне, которую Радциг опрометчиво бросил в неё, а теперь пытался стереть. Тереза не знала, почему её просто не вздернули. Вероятно, что Радциг вёл свою игру, условия которой были понятны только ему самому. В Ратае дело пошло многим лучше: обнаружились и вполне сносные собеседники, и толковый писарь, и люди вокруг как будто бы были добрее и сострадательней, чем в Скалице. Даже её характер, сделавшийся совсем уж скверным, не отталкивал тех, кто приходил к ней или её отцу за помощью. Она была хоть сколько-то счастлива, если не считать ночных кошмаров, преследовавших её каждую чертову ночь, и старалась запереть в своих воспоминаниях прошлое, к которому не было нужды возвращаться. Прошлое, увы или к радости, так не думало. Полноценное обретение, словно вихрь, поднявшийся из неоткуда, пришло к ней, когда она перестала ждать от жизни чего-либо ещё. Индржих нашел её прямо в лавке: он был совершенно один, и даже охранник, клевавший носом где-то в углу, не остановил его от того, чтобы зайти за прилавок и наконец крепко обнять Терезу. Словно и не было всех этих лет порознь в неравном положении, и они снова были детьми. Словно она тоже оставалась в его памяти столько лет, и он так и не смог избавиться от чувства, что ничего ещё не окончено. Они много и долго говорили обо всём, игнорируя только то, что разлучило их, но Тереза была благодарна Богу за внезапно посланный пряник после всех кнутов, которые выпали на её долю. Вот теперь можно было с уверенностью сказать, что счастье стало полным, а жизнь не такой дерьмовой. Индро навещал её всякий раз, когда был в Ратае, и это было таким частым событием, что Тереза невольно приготовилась к новому удару, который обязан был следовать за чем-то настолько радостным. Просто потому, что так много радости в её жизни ощущалось как что-то запретное, неправильное. Однако жизнь больше не била: Господь смиловался или вообще забыл про неё, и она ловила каждый день, как последний свободный от испытаний. И даже отец, поначалу пытавшийся напомнить ей о давно забытом уговоре, после нескольких крупных ссор умолк и перестал перечить её стремлениям. Было так спокойно и хорошо, как, пожалуй, ещё не было. До тех пор, пока в жизни Индро не появился пан Птачек, а в её – бесконечные переживания младшего Кобылы, словно опоённого настоем любистока. Индржих говорил о нём так много, обстоятельно и долго, что иногда и ему доставалось крепких и колких слов, но Тереза ничего не могла поделать с чувством, что во вновь обретенную дружбу, успевшую окрепнуть за многие месяцы, вклинился этот раздражающий эгоистичный выродок. Ян изводил Индро своей слепостью, распущенностью, брошенными язвительными фразами и полностью игнорировал то, с каким благоговением Индржих смотрел на него. Вряд ли специально, скорее от собственной глупости и незрелости. Только Тереза всё равно решила, что, пожалуй, ненавидит его. Не так сильно, как Радцига или Кунеша, но достаточно, чтобы всякий раз посылать отца в замок одного, если Ганушу или Птачеку было что-то нужно из аптекарской лавки. Однако ни её ненависть, ни время не могли излечить Индро от бесконечного обожания, с которым он тянулся к стервозному паничу. Было вообще не ясно, что в нём так сильно влекло Индржиха, потому что для Терезы Ян был сплошной проблемой и отвращением, и она искренне не понимала, как кто-то вроде него может когда-нибудь стать достойным простого и искреннего сердца, искавшего любой возможной встречи, запоминавшего каждую деталь и впитывавшего в себя всё то немногое, чем Птачек неохотно делился. Где-то глубоко внутри она чувствовала, что что-то в ней безвозвратно надломилось, когда Индро впервые напился и говорил о Яне вдвое больше обычного, и только крепкая привязанность к младшему Кобыле остановила её от порыва выгнать пьяное тело взашей. Ненависть её окрепла и обрела болезненную форму, но она упорно игнорировала всё, что бурлило в ней, и делала только то, в чем Индро действительно нуждался – утешала его и подливала медовухи, пока он сокрушался о своем огромном безответном чувстве. Вся история с любовью Индржиха растянулась на долгие несколько лет, но к радости Терезы, и для их дружбы нашлось место среди любовных восторгов и глупых поступков, которые иногда в порыве чувств делал Индро. Поэтому нельзя было сказать, что она слишком сильно ревновала: скорее просто приняла ситуацию и начала пропускать повторяющиеся восхищения мимо ушей. Так было проще не кормить свою ненависть и дальше. В день своего двадцать третьего день рождения Тереза получила известие о свадьбе между Индро и Яном, и этого оказалось достаточно, чтобы терпение её подошло к концу. Она не гордилась тем, сколько всего высказала Индржиху по поводу этой затеи, и наверняка знала, что потом пожалеет об этом, но молчать дальше не получалось. Было тяжело пережить обиду, с которой Индро молча ушёл, когда она, наконец, закончила ругаться, и Тереза вдруг поняла, что эту самую утрату она причинила себе сама. Колючек стало так много, что иногда она думала, сколько ещё готовы терпеть окружающие, пока их с отцом не выгонят и из этого города. И лучше бы это случилось до того, как она впервые встретилась с Яном в опустевшем военном лагере лицом к лицу и плеснула в него ядом, так долго копившимся для него в отдельной чаше. Потому что Ян выглядел абсолютно одиноким и потерянным, проглатывающим вопреки здравому смыслу все её едкие замечания и вообще не напоминал человека, о котором она так много слышала от Индржиха. Это было странным. Иррациональным, почти пугающим: то, как быстро он закрывался, отгораживался от неё, едва её губы размыкались для новой порции негодования. Что-то в Птачеке казалось ей знакомым. Внешняя колючесть, за которой пряталось много боли и обид, нереализованных чаяний и надежд, стремлений. Всего, что кто-то топтал упорно и долго, и что Птачек долгие годы претерпевал, сделавшись таким ненормальным. Таким же, как и она. Бог, кажется, не забыл о ней. Напротив: он послал ей новое испытание, которое предстояло преодолеть. И если все прошлые были ей искренне противны, то у этого хотя бы была надежда на хороший исход. Кто-то вроде Индро, со всей своей любовью, простотой и искренностью, мог протянуть Птачеку руку, которую никто и никогда не протягивал Терезе. Только Ян эту самую руку укусил, пустив яд, который грозил попасть в самое сердце Индро. Никак иначе нельзя было объяснить то, почему спустя столько месяцев молчания он наконец вновь заговорил с Терезой в поисках поддержки, пока она перевязывала рану на его предплечье и молча кивала. Ей хотелось разодрать Яна голыми руками, но всё, что получилось – дослушать Индро и крепко обнять его напоследок, прежде чем оставить один на один со своими демонами. Она придет к нему завтра, перевяжет его и обстоятельно поговорит с Яном. В конце концов, каждый плохой день – это просто плохой день, и утром будет лучше. Если бы это всегда работало. Ранним утром, когда солнце только вылезло из-за горизонта, а прислуга ещё не наполнила замок, Тереза вернулась, чтобы справиться о здоровье Индржиха. А нашла то, чего страшилась больше всего – бредящего младшего Кобылу в насквозь мокрых простынях, измазанных кровью. Кажется, яд, пущенный Птачеком, сделал свое дело. Индро сдался. Тереза приняла и этот вызов. Чтоб её черти побрали, если она позволит Индржиху так просто сдохнуть.