Patience

Индро понадобилось ещё несколько дней, прежде чем он смог уверенно стоять на ногах, а легкая тряска в конечностях окончательно покинула его, уступив место упрямой живучести. Ян успевал только удивляться: похоже, что Тереза и впрямь не соврала, когда сказала, что младший Кобыла с яростью зверя цеплялся за жизнь. Можно было запросто окрестить это самой настоящей жадностью, потому что, только-только покинув ложе, Индржих тут же поспешил заняться хоть чем-нибудь, как будто боясь вновь вернуться в лежачее положение. Стремление быть полезным выглядело забавным (и даже трогательным) ровно до тех пор, пока в первый же день возобновления приёмов он едва смог встать из-за стола, чтобы перейти в обеденную залу к вечерней трапезе. Ян лишь порадовался, что присоединился к нему под самый конец, и что плохо скрываемая слабость Индро стала заметна ему раньше, чем сознание покинуло ослабевшее тело. На этот раз Птачек не смог сдержаться, чтобы не помочь: осторожно подошёл, почти бережно взял Индро, вцепившегося в спинку кресла, под руку, и усадил назад. Затем, не поворачивая головы, обратился к воину, стоящему в углу, и приказал перенести ужин из обеденной залы прямо сюда, в приёмную. – Может, тебе не стоит приносить себя в жертву? – с легким оттенком недовольства уточнил Птачек, подсаживаясь на соседнее кресло и всматриваясь в лицо Индро в попытке найти там ответ на вопрос о том, было ли это просто переутомление неокрепшего организма или что-то посерьёзнее. – Брось. Я в порядке, – Индро махнул рукой и улыбнулся. Улыбка, однако, вышла кривая и немного неестественная, от чего Ян только вздохнул. – Ты слишком требователен к себе. – В самом деле? – усмехнувшись, спросил Индржих. – Тебе не нужно доказывать, что ты умеешь вести дела, – Ян покачал головой, откидываясь на спинку и глядя на Индро. – Всем и так очевидно, что ты хорошо справляешься. Геройствовать будешь, когда выздоровеешь. Совсем недавно все шептались, что дело кончится отпеванием, – он постарался, чтобы голос его звучал спокойно, но мысль о том, что ещё пару дней назад он жил в одной сплошной неизвестности, попортила всю убедительность. – Прекрати, Индро. Это был первый на памяти Яна раз, когда младший Кобыла слегка заметно покраснел. И когда ему действительно понадобилось время, чтобы что-то ответить Яну. Кажется, Птачек только что ступил на тропу, по которой ещё никто не ходил. Интересно. – Ты веришь в это? – тихо спросил Индро. – Во что? В то, что у тебя нездоровая цель костьми лечь, но закрыть любую брешь в делах, которая ускользнула от тебя при первом изучении? Индро помотал головой. – В то, что я хорошо справляюсь, – ещё тише уточнил он. – Верю, – в подтверждение своих слов Ян кивнул. – И думаю, я далеко не единственный, кто считает так же. Младший Кобыла задумался, словно что-то внезапно всплыло в его памяти и всецело забрало внимание на себя. Птачек просто ждал: разглядывал сжавшийся рот, чуть сдвинутые брови, едва заметные, залёгшие тонкими нитями морщинки на лбу. Пытался уловить тень эмоций во взгляде, но, увы, так и не выцепил ни одной явной. Разгадывать Индро было бесполезно. – Отец всегда говорил мне, что я недостаточно стараюсь, – вдруг отозвался Индро, и Ян замер. – Что не дожимаю, не доделываю. Что мне должно перепроверять всё по несколько раз, если я не хочу стать посмешищем или снискать славу дурного управленца. Не так уж хорошо у Радцига получалось скрывать свою нелюбовь, если он был настолько прихотлив в отношении собственного сына. Правда это не очень вязалось с демонстрируемым им прилюдно поведением, и Ян опять мысленно обратился к тому, что сказала ему Тереза: о том, что старший Кобыла любит власть и всё, что связано с её демонстрацией. Только тут, кажется, было больше, чем просто тяга до манифестации своего господства, хотя у Яна не было никакого желания копаться в этом, потому что складывалось ощущение, что, если он полезет – погрязнет в этом по уши и уже никогда не сможет отделаться. Он прекрасно выживет и без этих знаний. – Что ж, тогда пускай Радциг заберёт свои слова, потому что ты давно надрал ему зад, – уверенно резюмировал Ян, и Индро усмехнулся. – Ты не очень-то его жалуешь. – Прости, но к нему симпатией я не проникся, – скривившись, ответил Птачек. – Особенно после того, как он с Ганушем всю эту брачную историю затеял. – А могу я узнать истинную причину? – Индро, как и всегда, зрил в самый корень, пытался докопаться до откровений, которые были зарыты слишком глубоко. – Просто что-то на уровне инстинкта, – соврал Ян, – не бери в голову. Я и знаю-то его плохо, чтобы делать о нём однозначные выводы, – это тоже было ложью. Но не было никакого шанса, что Птачек раскроет Индро хотя бы верхушку этой длинной и запутанной, до конца самому Яну непонятной правды, которую он против своей воли узнал про Радцига. Вопреки отношению старшего Кобылы к своему сыну, Индро по-прежнему искренне любил отца, и Ян не был намерен разбивать эту иллюзию хотя бы для того, чтобы не причинять ему лишней боли. – Ты лучше мне вот что скажи. Кто стоял у истоков идеи о нашем союзе? Держать в себе этот вопрос не было больше никаких сил. Яну нужно было знать, осталось ли что-то весомое, способное оттолкнуть его от Индржиха настолько, что он уже никогда не сможет в полной мере ему довериться. – Думаю, в этой истории две фигуры – Гануш и Радциг. И думаю, что идея эта родилась задолго до того, как я сам о ней узнал, – задумчиво отозвался Индро, отстранённо глядя на неаккуратную стопку бумаг на столе. – Радциг просто поставил меня перед фактом примерно за полгода до того, как это должно было случиться, и у меня не было права возражать ему, – голос его был спокойным, уверенным, а выражение лица ничуть не изменилось, пока он говорил. Ничего не говорило о том, что Индржих пытался соврать или приукрасить – и Ян мысленно выдохнул, отпустив от себя как минимум одну огромную неясность, которая мучила его. – Прости, что не рассказал все раньше. Надо было. – Поздно сожалеть о том, чего никто уж не изменит, – Ян отмахнулся. – На самом деле я боялся, что ты к этому руку приложил. Ненормально столько времени жить в оковах чувств, которыми не делишься – любой может стать безумным. – Что? – Индро удивлённо уставился на него, как если бы Ян только что заявил ему, что он на самом деле – женщина. – Нет, святой Господь! Я бы ни за что так не сделал.  Признаться, когда я только узнал об этом – сама мысль грела меня, хотя это было достаточно наивно и совестно. Но потом я подумал, как это отвратительно: сковывать столь свободолюбивого и своенравного человека узами, выбор которых не был его собственным, и мне по-настоящему стало горько. Да, от отдельных моментов я продолжал ловить подобие удовольствия, и никак не мог удержать свое жгучие желание заигрывать, за что потом корил себя не переставая. Только я не такой глупец, чтобы в угоду чувствам действовать грязными способами. – Влюбляясь, глупеют все до единого, – Птачек пожал плечами. Ему всё ещё казалось странным то, с какой легкостью они обсуждают влюбленность Индро, тогда как у Яна все чувства внутри продолжали метаться в неопределённости. – Однако мне приятно узнать, что ты не был частью плана по моему принуждению. Мне так… Спокойнее. Было лёгкое, едва осязаемое ощущение, что этому разговору не достаёт чего-то. Только мысль эта пронеслась в голове Яна так стремительно, что он не успел зацепиться за неё, распробовать на вкус, разложить на составляющие. В дверях появилась прислуга, нарушая их уединение, и Ян шумно втянул воздух, начавший наполняться целым ворохом самых разных запахов. Все другие мысли внезапно покинули его, и он наконец ощутил, насколько сильно был голоден. – Почитаешь мне после ужина? – внезапно спросил Индро. Птачек бы удивился этому вопросу в любое другое время, но перед его носом опустилось блюдо с курятиной, и он уже не мог реагировать на чужие слова. Ещё чуть-чуть – и слюни потекут, честное слово. – Конечно, – просто согласился он. – Но книгу я выберу сам. – Как угодно, – ответил Индржих и тоже принялся за еду.

***

На следующий день Индро выглядел совсем здорóво, и Ян окончательно распрощался с тревогой, когда вместо того, чтобы весь день сидеть в приёмной зале, младший Кобыла принялся носиться едва ли не по всему Ратае как заведённый. Воистину, славься Господь и его пути неисповедимые. Птачек лишь урывками встречался с Индржихом, но всё, на что хватило времени у обоих – мимолетные приветствия и обмен лёгкими улыбками. Мало для полноценной беседы, и много для состояния неопределенности, в котором пребывали их взаимоотношения. Ближе к заходу солнца Ян обнаружил себя в компании сотника, сидящим у костра рядом с ристалищем. Тьма сгущалась над городом медленно, но из-за приятного тёплого ветра, ласкающего кожу, никак не хотелось возвращаться в замок. Не хотелось, по правде, даже двигаться. Птачек не спешил, как не спешил и Бернард, позволяя Яну ненадолго заземлиться в чём-то более простом и полностью отстранённом от всего, что тяжелым камнем лежало на сердце. – Плечом надо вести, не локтем. Оно всяко лучше, чем в бою себе запястье вывернуть, – Бернард дожёвывал остатки солонины, устало вытянув ноги поближе к костру. – И выпады широкие лучше не делать. Играй на минимуме, экономь силы. – Но, если замахнуться пошире – удар выйдет сильнее. Ты мне говорил всегда, что сила важнее бесполезного махания мечом, – Ян сидел совсем рядом с ним, но глаза его были прикрыты. Он чувствовал себя спокойно и расслабленно, несмотря на иногда возникающие споры в их обсуждении. С сотником было легко говорить о чём угодно: он никогда не ходил кругами и всегда максимально открыто выражал всё, что было у него на уме, и за это Ян его особенно уважал. Ну невозможно ведь постоянно бросаться метафорами – иногда хочется простого, обычного и прямого диалога, чтобы ничего додумывать не пришлось. – В таком разе твой бок открыт. Тратишь время на красивый замах – валяешься покойником и кормишь ворон, – Бернард кинул шкурку от солонины в костер, и на мгновение запахло паленой плотью. – Скажешь, я драться не умею? – усмехнувшись, поинтересовался Ян. – Ты сам меня учил. – Техника-то у тебя есть, малец. Но не чувствуется решимости. Ты дерёшься, как будто спрашиваешь у противника разрешения на каждое действие. В бою любое промедление – смерть. Ровный голос Бернарда успокаивал, и Ян на мгновение задумался, почему они так давно не сидели вдвоем после длинного дня и не обменивались мнениями. От всей этой суматохи со свадьбой и прочим, что ли? Сейчас это ощущалось как никогда приятным – почти как возвращение домой после долгой дороги. То, что ему было очень необходимо вот уже долгое время. – И как надо? – всё с той же усмешкой поинтересовался Ян. – Идти напролом? – Надо идти так, будто знаешь, что умрёшь. Оно как: если в чём-то не до конца уверен, то и выйдет паршиво. Всё должно быть с самоотдачей, с убеждением. А иначе начинать незачем. Ян приоткрыл глаза, взглянув на сотника из-под опущенных ресниц. – Ты так говоришь, как будто для тебя даже сходить облегчиться – это бой. Не слишком ли у тебя узкие взгляды? – Все бой, малец. Один – с мечом, другой… – сотник откашлялся, подбирая слово поприличнее, – с мечом поменьше. Третий и того может быть без меча: когда, например, с зазнобой повздорите. Это дело лучше начинать как заведомо проигравшему, тогда и слов обидных не наговоришь. – И как у тебя, с твоей зазнобой? – веселясь, поинтересовался Ян. – Проигрываешь ей? – Всяко лучше, чем в молчанку играть, – просто ответил Бернард, потягиваясь. – Да и не ругаемся мы. У нас всё просто решается. Ян после этих слов замолчал на несколько минут. Мысли его вновь обратились к Индржиху, и он задумался, можно ли и в их случае решить что-нибудь просто? Получится ли, принимая во внимание извилистый путь, в который превратилось их сосуществование? Как будто бы, чтобы сдвинуться с мертвой точки, не хватало какого-то толчка, который никак не находился, не обнаруживался. Птачек чувствовал, что застрял. – Как понять, что к зазнобе сердце лежит? – вдруг спросил он и осёкся. Слова вылетели из него на одном дыхании, хотя он даже не успел обдумать их. Теперь усмехнулся Бернард, оторвал свой взгляд от костра и посмотрел на Яна. – В купальню его позови. Там всё и поймешь. Ты ж его даже голышом не видел, вдруг у него там не палка, а так – сучок. Лицо Птачека вспыхнуло, точно сухие дрова, давно ожидавшие огня, и он принялся с остервенением мотать головой. Но Бернард только рассмеялся, наблюдая за отчаянными попытками Яна скрыть истинный предмет своего разговора. – Некого мне звать в купальни, – дрожащим голосом ответил Птачек. – Я так спросил, из любопытства. – Малец, я тебя знаю с тех лет, когда тебе задницу няньки мыли, – отсмеявшись, ответил сотник. – Я же вижу, что вы как кошка с собакой. Договоры все эти про ваш союз, конечно, чушь полная, только и у тебя свой интерес есть. Ты на смерть стал похож, пока Индро в бреду валялся, скажешь всё равно тебе было? – Бернард замолчал, многозначительно посмотрев на Яна. – Есть интерес? Ну так пощупай его. Ян залился багрянцем пуще прежнего, явственно ощущая, как начинают пылать даже уши. Щупать ему что-то предлагают, ещё чего… – Странная у тебя тактика, – медленно ответил он, отворачиваясь. – Вполне житейская, – Бернард пожал плечами и тоже отвёл взгляд, возвращая его к костру. – Чего собачиться, если задатки есть. Ты всегда вокруг да около ходил, а надо по прямой, оно так вернее будет. Птачек вздохнул, сгорбился, и спрятал лицо в ладонях, устало потирая пылающую кожу. Если бы всё было так просто, как говорит сотник – всем бы стало жить немного легче. Но Ян простым не был. В этом была самая большая, почти громадных размеров проблема. – И что, думаешь, купальня все решит? – промямлил он и вздохнул, расстроенный тем, что сам поддаётся этому разговору. – Там и узнаешь, – ответил Бернард. – Проверишь и себя, и своё тело, а там как всё вздыбится, так и кон… – Довольно! – жалко выкрикнул Ян, вскакивая со своего места. – Я понял. Мне стоит подумать об этом. Сотник кивнул и как-то уж совсем по-отцовски улыбнулся ему, как если бы только что помог собственному сыну познать очередной секрет земной жизни. Ян не был уверен, благодарен ли был ему за эти наставления, но что-то полезное определённо было в них. – Доброй ночи, пан, – попрощался Бернард, как будто зная, что Птачек не останется после их разговора поболтать ещё о чём-нибудь отстраненном. – Доброй ночи, Бернард, – вежливо вернул ему Ян и развернулся, чтобы устало побрести к нижнему замку. Ян шёл, почти не чувствуя под собой ног, словно плыл в полусне. Кто-то будто лишил его стержня, на котором держалась его уверенность; он чувствовал себя совершенно мягкотелым, разболтанным. Все развалилось: мысли, чувство времени, даже шаг стал неуверенным, а тело перестало быть его собственным. Слова Бернарда звенели в ушах даже сейчас, когда он остался один – только он и сумерки, опускающиеся на замковые склоны. "Есть интерес? Пощупай его." Грубо, совсем по-мужицки. Но ведь в этом и вся суть – в прямоте. Бернард не умел в полутоновость, но только из всех, кто был рядом, именно он видел яснее всего. Больше, чем сам Птачек позволял себе видеть. Пощупать. Ян передернулся. Дело было не том, чтобы действительно распустить руки, а в том, чтобы дозволить себе наконец прикоснуться мысленно. Вглядеться. Прочувствовать. Дать себе определиться. Вот это и было страшно. Он сгорал – не из-за милосердия, долга или договоренности. Из-за того, к чему не разрешал себе приближаться, держал дистанцию, пытаясь оградить свою территорию от посягательства. Прятался за книги, за острый язык, за гордость, за выученную учтивость и за прежние устои, которые сам же для себя и вывел. Он остановился и глянул в темноту – туда, где возвышалась башня Пиркштайна, и где его обязательно встретит Индро. Возможно, снова попросит ему что-нибудь почитать или просто заведёт разговор. А может они и вовсе отужинают в тишине, под треск свечей и остатки ласточкиных песен за окном, разделив молчание на двоих. Ян закрыл глаза и почувствовал, как снова накатывает, и как нечто тяжёлое и ещё бесформенное опускается на грудь. Однако шагнул вперед, хотя этот шаг показался ему едва ли не самым трудным в его жизни. Индро всё ещё сидел в приёмной. Его рука с пером бегло мазала по пергаменту, оставляя после себя ровные ряды тёмных букв, и Ян застыл у входа, наблюдая за ним. Время остановилось на мгновенье, затихло, пока он смотрел на Индро, и в этом взгляде Птачека было слишком много всего: тревога, испуг, неуверенность, любопытство. И ничего от злости – как будто её никогда и не было. Младший Кобыла сидел спокойно, выпрямив спину, будто он уже давно был частью этого замка. Сдержанный и собранный. Строки ложились ровно и упрямо, точно он и не замечал, что кто-то стоит в дверях и наблюдает за ним, пытаясь найти ответы на свои вопросы. Как глупо. Точка, упавшая на пергамент с легким скрипом, позволила Индржиху наконец оторвать взгляд, и едва он заметил Яна, лицо его озарила одна из тех немногих широких улыбок, с которой Индро можно было легко принять за потерявшего рассудок. Ян был готов ответить ему улыбкой попроще, но вместо этого сделал шаг вперёд, заходя в комнату. – У меня для тебя благие вести, – радостно сообщил ему Индржих, выуживая из бумаг на столе письмо с золотистой лентой. – Удиви меня, – с предвкушением отозвался Ян, облокачиваясь о стену у входа и испытующе глядя на Индро. – Леди Стефания родила прекрасного здорового мальчика, – с нескрываемым восхищением сообщил он, словно это были не просто паны из соседствующего города, а очень близкие и дорогие ему люди. – Мы приглашены на крестины.