Patience

– …проснулся! – пронзительным, рвущим тишину криком разнеслось по всему коридору, заставляя Яна рывком открыть глаза. Вставать совершенно не хотелось: голова отдавалась болезненной пульсацией и тяжестью на каждое движение, а чужой голос – злой и бесцеремонный, – кажется, только добавил неприятным ощущениям силы. Кому понадобилось орать в такую рань, когда ещё первые петухи не пропели, а из окна по-прежнему ползла ледяная ночная прохлада? События нескольких последних дней вдруг вспыхнули в памяти Птачека, пронеслись в голове как безумное шествие, и он тут же сел, как по команде, ожидаемо зашипев от нового пульсирующего приступа. Затяжной сон хоть и помог прогнать усталость из тела, но оставил после себя неприятные последствия, с которыми предстояло провести на ногах целый день. Прекрасное дополнение, избавление от которого подарит разве что кубок, доверху наполненный добрым вином, хотя пить с самого утра – безумие даже для самого отчаявшегося. – Сообщите пану Яну! – снова послышалось где-то в коридоре, но Ян отреагировал лишь после того, как в дверь постучали. – Войдите, – с трудом промямлил он, разлепляя, наконец, глаза. В комнату, бренча доспехами и оружием, ввалился воин, охранявший этаж, и очень быстро отчеканил: – Дозвольте доложить, пан, – уточнил он, и Птачек утвердительно кивнул, потирая шею и с трудом глядя на него. – Пан Индржих пришел в себя. Изволите послать за лекарем? – Да, – бездумно согласился Ян, и только потом, когда дверь за воином закрылась, а звук гремящих доспехов стал удаляться, до Птачека дошёл весь смысл сказанного. Индро вне опасности. Ян несколько раз моргнул, будто пытаясь стряхнуть наваждение, вслушиваясь в тишину комнаты, где ещё дрожал в воздухе звон металлических лат. Жив. Он вдруг понял, что, убеждая Радцига накануне не поддаваться мыслям о худшем, сам с трудом держался, чтобы не начать с ними свыкаться. Вера была ничтожной, маленькой, тлеющей углём, но он поддерживал в ней жизнь изо всех сил, глупо надеясь на то, чего могло и не случиться. А теперь словно целый мир отступил на шаг, разрешил вдохнуть полной грудью, и Ян впервые за эти дни позволил себе слабую, еле заметную улыбку. Сборы проходили в совершеннейшей спешке, и едва последний предмет одежды оказался на нём, Птачек поспешил на выход. Сердце Яна колотилось как бешеное, пока он преодолевал то немногое расстояние, что разделяло его и покои Индро. Слишком долгим и тяжёлым казался этот путь, словно ноги кто-то сковал массивными железными цепями. Но Птачек шёл, игнорируя всё на своем пути, потому что бегать от себя и от Индржиха, как он уже понял, было плохой идеей. Ни игнорирование проблемы, ни постоянные пререкания не могли решить всего, что образовалось между ними. В комнате, сменяясь, суетилась прислуга: кто-то приносил еду и воду, кто-то помогал Индро сменить рубаху на свежую, другие подносили оставленные Терезой снадобья. Взгляд Яна невольно скользнул по чужому поджарому телу, и он сглотнул, спешно отводя глаза в сторону. Это было не совсем то, что помогло бы ему сейчас сконцентрироваться. Как он начнёт? Что скажет? Слова все разом исчезли, а продолжающая головная боль будто только издевалась в довесок. Только Птачеку не пришлось много думать, потому что Индро заметил его присутствие и нарушил молчание первым: – Ян, – севшим голосом произнёс он, мгновенно откашлялся, а затем взглянул на прислугу и попросил: – Оставьте нас. Птачек замер, посмотрел на него, и от чужого взгляда стало не по себе. Несмотря на несколько дней, проведённых в бреду, несмотря на ослабшее от болезни тело, Индро смотрел цепко, прямо и немного жёстко. Как будто собирался обрушить на Яна все самые жестокие слова, которые только имелись у него в запасе, просто потому что сил терпеть у него больше не осталось. Яну запоздало подумалось, что терпение – одно из лучших слов, которое характеризует Индржиха, и, если бы кто-нибудь когда-нибудь спросил о том, какое качество младший Кобыла развил в себе лучше всего, Птачек бы с готовностью ответил, что это именно оно. Терпение, огромное и несгибаемое, которое, однако, было не безмерным. И, нет, уж на этот счет Птачек ему завидовать не будет. Когда вся прислуга покинула комнату, Ян подошел ближе к кровати Индро, сел на рядом стоящий невысокий деревяный табурет и приготовился к атаке. Он знал, что заслужил всё, что Индржих был готов сказать ему, но если ругательства Терезы ощущались примерно никак, то от того, что мог приберечь для него Индро, его, вероятно, перетрет в мелкую пыль. Вопреки мягкости и доброте, он умел быть и прямым, и даже жестоким, и это с условием поразительной проницательности, с которой ему стали совершенно очевидны все хорошо (может, и не так хорошо) скрываемые проблемы лорда Пиркштайна. – Зачем ты пришёл? – глухо уточнил Индржих. Голос его был слабым, но это не мешало ноткам недовольства сквозить в каждом звуке. – Ты не приходил в себя несколько дней, – Ян не смог долго поддерживать зрительный контакт и опустил голову, глядя на свои пальцы. – Мы беспокоились. – Мы? – Я познакомился с Терезой, – произнёс Птачек и издал нервный смешок. – Занимательные у тебя друзья. Индро многозначительно вздохнул и потер лицо трясущейся ладонью, словно был удручен этим известием. Не удивительно: за такое могло стать стыдно кому угодно. – Впрочем, я не хочу её обсуждать, – Ян не дал Индржиху продолжить, потому что у него было слишком много всего, что требовало быть высказанным. Он не готовился, не продумывал, как поведет этот монолог, но если не сейчас – то потом, пожалуй, Птачек уже не сможет. Пока была в нем капля решительности, нужно было продолжать. – А что хочешь? – медленно уточнил Индро, снова закашлялся, и Ян опять поднял на него взгляд. Рука Индржиха потянулась к кружке с водой, стоящей совсем рядом на лавке, и он сделал несколько больших глотков. Тело его всё ещё била дрожь: было невозможно не заметить то, с каким трудом ему даётся каждое действие, хотя Ян знал, что если сейчас вмешается, то Индро оттолкнет, воспротивится его помощи. Слова – всё, на что Птачек чувствовал дозволение. Они могли спасти его. Или закопать ещё глубже, если всё опять пойдет куда-то не туда. – То… – Ян запнулся; щеки заалели, а весь воздух из легких будто разом исчез. Ему ещё не доводилось говорить с кем-то о чувствах, и это оказалось тяжелее, чем он представлял. – Ну, ты знаешь. Наш разговор. Ссора. Индро молча и едва заметно кивнул, ожидая продолжения и не вмешиваясь, хотя Яну это совершенно не помогло: тело начало потряхивать, словно в этих покоях больных было двое. Птачек поднял голову, игнорируя очередную вспышку пульсации, посмотрел на младшего Кобылу. Взгляд его, бывший до этого почти тяжелым, чуть смягчился. Ян принял это как добрый знак и вновь заговорил: – Я не должен был… – слова звучали отрывисто и никак не хотели складываться в более осмысленные, красивые предложения. Пришлось на секунду зажмуриться и глубоко вдохнуть. – Не должен был или не хотел? – сипло уточнил Индржих. – Да! Нет! – Ян яростно замотал головой. – Погоди. Не перебивай! Я не умею разговаривать о подобном, поэтому прошу тебя – дай мне закончить. Ян взглянул на Индржиха, ожидая согласия, и тот снова кивнул. – Никто и никогда не рассматривал меня, как человека. Как панича, шляхтича, толстосума или напыщенного петуха – да. Но не как равного. Я не особо привык к тому, что за заигрываниями не следует попытка залезть в мой кошель или в брэ. И уж тем более не привык к тому, что кто-то пытается мне что-то подарить, – Ян оттараторил каждое слово, словно оно было хорошо выучено. На деле слова лились из него, точно били ключевой водой из родника. Он сделал пару глубоких выдохов-вдохов и добавил: – Я не знаю, как к этому относиться! Не понимаю, готов ли я, хочу ли я. Ты просто… Напираешь, как скала. Не даёшь мне подумать, не даешь мне осознать. Не даешь сделать свой выбор. Это было оно – то, что преследовало его каждую чертову минуту, начиная с того самого дня, когда, сидя в обеденной зале верхнего замка, он впервые услышал об их предстоящем союзе. То, что не давало ему нормально спать, есть, без осуждения разговаривать с Индржихом. Правда, которая самому Яну казалась отвратительно жалкой и ничтожной, не стоящей внимания, и вместе с тем – отравляющей его жизнь, губительной, грузной и совершенно недостойной его высокородного положения. Его не учили, но он прекрасно усвоил: иногда обнажить свое нутро было в разы хуже, чем подставить спину в битве врагу. Ян чувствовал себя точно маленький зверёк под взглядом большого хищника, которому только что собственноручно отдался на съедение. Безоружный, почти голый, в ожидании слов, которые либо разрушат его, либо скрепят мертвой хваткой разрозненные куски, начавшие складываться в удобоваримое изображение нормальности. – Можем не пересекаться, – сухо и с какой-то горечью отозвался Индро, но Ян тут же принялся вновь отрицательно вертеть головой. – Я не хочу! – едва ли не выкрикнул он, но запоздало понял, как неоднозначно это звучит. – Точнее хочу. Дай мне время! Хотелось одновременно исчезнуть и остаться в этом абсурдном разговоре так надолго, насколько было вообще возможно. Яну нравилось это новое, неизведанное ощущение, и вместе с тем его глубоко раздражало то, как от волнения жгло внутренности и как сбитым ритмом отстукивало сердце, отдаваясь в каждую конечность. Он не ожидал, что Индро поймет тот сумбур, который Ян пытался донести до него. Каждое слово казалось неправильным, неточным, но он не мог выдавить нечто более ясное и понятное, потому что просто не знал, как. Не умел, если быть точнее. – Хорошо, – голос Индржиха был всё так же слаб. Только Ян готов был поспорить, что в этот раз он прозвучал почти ласково, понимающе. До полноценного избавления, однако, было ещё очень далеко. – Можно я заберу свой крестик? – очень тихо спросил Ян и в упор посмотрел на Индро. Тот долго разглядывал его: удивленный взгляд бегал по лицу, по рукам, по дублету. Он молчал долго, словно и вовсе не собирался отвечать, и в какой-то момент Птачек отчаялся, что вообще получит ответ. Индржих изучал его пристально, в деталях, пытался понять, искренни ли его слова и можно ли верить этой просьбе, и Ян выжидал, хотя в какой-то момент уже попросту потерял всю надежду. – В моем сундуке, – так же тихо ответил Индро, – на самом верху. Ян не смог бы заставить себя ждать или быть медленнее, даже если бы ему за это ожидание предложили все гроши Богемии: нервно поднялся со своего места, сопровождаемый головной болью, на ватных ногах дошел до сундука у стены и присел, приподнимая тяжелую крышку. Взгляд мгновенно зацепился за блестящий серебряный крестик на тонком кожаном шнурке, и Птачек потянулся, чтобы забрать его. А потом он увидел в самом углу засушенные цветы, – несколько стеблей незабудки, один стебель дельфиниума и маленький маковый цветок – и сердце его болезненно сжалось. Этих сухоцветов совершенно точно не должно было быть здесь, хотя Ян и не мог вспомнить, в какой именно момент свадебного празднества он избавился от своего венка. Вот только они – были, как молчаливое напоминание обо всем произошедшем, и Ян впервые серьезно задумался о том, насколько глубоко было чувство, пронесённое Индржихом сквозь столькие годы. И не был ли их союз следствием отчаяния, с которым младший Кобыла повлиял на заключение сделки о свадьбе в той или иной степени. Последняя мысль была неприятной, потому что окажись она правдой – и Ян бы, возможно, преуменьшил, сказав, что Индро напирает на него. В таком случае это был бы уже не напор, а полноценное принуждение, и Птачек не был уверен, что не возненавидит за эту правду Индржиха с новой силой. Но между ними существовала и сотня других вещей, требующих прояснения, и сейчас вряд ли было правильное время, чтобы проговаривать и пережёвывать каждую из них. Теперь запастись терпением нужно было Яну. Он закрыл сундук, стараясь выгнать из головы образ засушенных цветов, и поспешил вернуться назад на своё место. Все это время Индро, насколько это было возможно в его лежачем положении, следил за ним, и Птачек едва не вздрогнул, заметив это. Не сказать, что это не было ожидаемым – просто непривычным в условиях сложившейся неопределенности. Он скорее думал, что при всей слабости Индржих просто опустит веки, но не станет пристально наблюдать. Ян только надеялся, что его заминка у сундука осталась для младшего Кобылы не замеченной: всё это может подождать хотя бы несколько дней. На мгновение воцарилась тишина, прерываемая только звуками внутренней жизни замка, которая, не смотря на ранний час, уже во всю кипела рутинными делами и не думала замедлять свой ход. Индро шумно дышал, уставившись на Яна, а Ян… Мешкал, не уверенный, правильно ли поступает. К чёрту. Последовало то, что Ян не делал раньше ни для кого и ни при каких обстоятельствах. Может произносил формальности ради, но никогда – с искренностью, так, чтобы слова шли от самого сердца. – Прости меня за всё, что я тебе наговорил. Ничего из того, что покинуло мой рот в то утро, не было из моей головы, и уж тем более – из моей души. Скорее из обиды и ещё чего-то, что я о себе пока плохо понимаю. Кожаный шнурок скользнул между мелко дрожащих пальцев; Птачек поддел его концы обеими руками, натянул и приложил его к своей шее, завязывая в узел у затылка. Понадобились долгие десятки секунд, прежде чем ему это удалось, и крест, под собственной тяжестью, повис на его шее, обозначившись совершенно незнакомым ему ощущением. В конце концов, он уже привык к кольцу на пальце и почти не замечал его присутствия, может – привыкнет и к этому. Если, конечно, не узнает ещё чего-нибудь нового, что заставит его усомниться в собственном желании принять подарок от Идро. Ян поправил шнурок, спрятал крестик под дублет, а потом, наконец, поднял голову и едва не отшатнулся. Взгляд у Индро сделался совсем уж блаженный, почти что просветленный, и Ян с трудом удержал себя от того, чтобы не отпустить в ответ на это какую-нибудь колкую шутку про удовольствие. – Спасибо, – одними губами произнес Индржих, и Ян тепло улыбнулся ему. Остальное – потом. Они попробуют со всем разобраться, и, если что, у Птачека будет всё время мира, чтобы возобновить свою былую ненависть. – Скоро придет Тереза. А мне пока стоит вернуться к делам – их скопилось больше, чем хотелось бы, – сказал Ян, явно стараясь свести разговор на нет. Похоже, на сейчас он растратил весь запас решимости и уже не находил в себе сил продолжать столь откровенный диалог. – Отдыхай. Я к тебе вечером загляну, если позволишь. Индро в ответ только молча кивнул и, наконец, позволил себе расслабиться, откинувшись на подушку и прикрыв глаза. Беседа подошла к концу. Птачек задержался ещё на пару секунд, будто что-то взвешивая, но потом всё же поднялся с табурета, развернулся и, стараясь не шуметь, вышел, оставляя Индро наедине с самим собой и унося из его покоев едва заметную, новую тяжесть – тяжесть креста на шее. Рихтарж принял его с теплом, обычно не присущим ему, и Птачек позволил себе полностью отделить все переживания и погрузиться в дела Ратае, ожидавшие чьего-нибудь вмешательства всё это время. Его дожидалось бесконечное количество прошений, вереница долгих и не очень встреч, судебные решения рихтаржа, которые требовали его одобрения, охапка писем и ещё много всего другого, что откладывать больше было нельзя. Первое, чем он занялся – самолично написал Радцигу короткое и предельно нейтральное письмо, чтобы сообщить, что, вопреки его безразличию, с Индржихом беды не случилось. Видит Господь, конечно, сколько раз Птачек переписывал его, впустую переводя пергамент, потому что навязчивое желание добавить где-то между строк весьма недвусмысленное уточнение, или и того гаже – в лоб спросить, какого чёрта происходит, – побеждало всякий раз, когда он вновь начинал мучить перо над пустым листом. Пришлось несколько раз напомнить себе, что Ратае сейчас как никогда нуждается в покое, а не в конфликте с той же Скалицей. Остальное время дня пролетело, однако, бешеным маршем. Он не успел осилить и половины всего, что требовалось, но корпеть безвылазно над бумаги тоже не было выходом. Поэтому, едва за окном начало смеркаться, Ян без особых угрызений совести поспешил убраться из приёмной залы и заглянуть к Индро, к которому мысленно не позволял себе обращаться целый день, только чтобы не впадать в очередные тяжёлые раздумья. Нельзя было не заметить, насколько сильно полегчало Индржиху всего за день, проведенный не в бессознательном состоянии: руки его дрожали с куда меньшей частотой, а лицо, слегка осунувшееся, сменило болезненный цвет на вполне живой и здоровый. Только кое-что сделало весь вечер совсем уж особенным, и Ян наконец-то со дня свадьбы полноценно почувствовал себя рядом с Индро спокойно. Индржих больше не пытался напирать, видимо, приняв слова Яна как руководство к действию, или просто не до конца оправившись и не имея никаких сил на ухаживания. Не шутил, не заигрывал, не пытался отпускать скабрезные шуточки или вторгаться в чужие границы. Напротив, он был собой даже больше, чем в те времена, когда их связывала только дружба, ещё до всей этой политической неурядицы в виде их союза. Птачек чувствовал искреннюю, сердечную признательность, тёплой волной разлившуюся где-то в груди: доселе с ним не случалось таких открытых бесполезных разговоров о чём-то пустом, с вкраплениями споров и иногда – смеха. И вдруг выяснилось, что Индро не только терпимый сосед по замку, но и удивительно неплохой собеседник. Приятный до легкой, тихой боли под рёбрами. Время в этой комнате, наполненной приглушенными голосами и тихим потрескиванием дров в очаге, словно остановилось. Не хотелось никуда спешить, ни о чём тревожиться. Хотелось просто остаться вот так, застыть, врасти в это мгновение, свободное от вечной борьбы и ожиданий. Покидая покои Индро поздним вечером, Ян уже знал, что теперь ему предстояло разобраться не только в непонятицах, выросших между ним и Индро, словно дикая чаща, но и разобраться в себе, как бы странно это ни звучало. Что ж. На этот раз, он был действительно готов к медленному, осторожному поиску.