Кнут и пряник

29 января, 1837 год. Санкт-Петербург. Набережная Мойки. 10:06. Анастасия стояла на веранде, шаль слегка укрывала ее плечи. Взором она окидывала толпу людей, плотно прижавших к друг другу морозным утром около 12 дома, он был напротив ее квартиры, прям через реку. Возгласы, переживания, стенания юных дев, рукоплескания пожилых мужчин. Погиб поэт, на котором стояла вечная цензура. Жизнь гения оценена лишь в гроб из дубовых досок, сшитых железными кованными гвоздями. Девушке нельзя было смотреть на это, обнажая душу и очищая роговицы слезами. С тяжестью близ ее сердца она развернулась и подошла к шкафу с нарядами. Сегодня не настроение кокетливых юбок по щиколотку и вышивки на блузе, сегодня всё педантично и траурно. ______________________________ В кабинете девушки пахло ладаном и горящей восковой свечкой. День подразумевал работу над документами и письмами — ничего нового и незаурядного, всё монотонное погубило искру и амбиции и сильно-сильно осточертело. Перекладывая подписанные письма из одной стороны в другую, Анастасия не услышала стук мужских каблуков, который приближался всё ближе и ближе к двери ее рабочей «обители». - Ах - с придыханием промолвила Анастасия. «Горе-начальник, отточенный годами стук его лакированных туфлей встает поперёк гортани» - подумала про себя дева. - Входите, Александр Христофорович. - к своим словам она прибавила больше громкости, чтобы начальник ее услышал. В кабинет, к женскому масштабному сожалению, нагрянуло начальство во всей своей красе: взгляд с поволокой, режущие скулы, недовольный взгляд из-под горно-хрустальных отечественных линз. Александр Христофорович Бенкендорф — генерал-адъютант, человек консервативного уклада, а вместе с этим — сторонник протекционизма и донельзя патриот, мужчина, способный перечеркнуть жизнь любого человека, что страстно стремится к свободе искусства и слова. Само собой правая рука императора Николая Павловича. Если говорить в оправдание, то Бенкендорф — это про единство времени, места и действия. Он про любовь к Отечеству, он про выполнение своих обязательств лучше, чем просят. Он не про спонтанность, он про чёткое: «нет» или «тем более нет». - Анастасия Олеговна, я надеюсь, что вы проверили хотя бы половину писем? - мужчина невозмутим, ни один мускул лица не дергается. - Я решила заняться сначала печатью и подписью других бумаг. К письмам перейду сейчас. - Волокита? Снова? От вас иных поступков ждать — себе дороже, юная леди. Письма уже отлежали своё, я просил их хотя бы в руки взять ещё на той неделе. Конь не валялся. - Дайте мне в запас время до обеда - Решайте сами. Буду ждать. Но впредь оберитесь ответственностью. Бенкендорф обратил внимание, что на Анастасии будто «лица нет». Глаза грустно опущены на стол, перо в руке сжалось до побеления костяшек. Это то, что чуждо таким девушкам, как она. Привычное состояние - возбуждения и жажда бурной полемики. Отстаивать свое мнение, даже когда оно ошибочно. Даже когда сама знает, что не права. Настенька была сиротой от рождения, ни братьев, ни сестер. На худой конец, ни мужа, ни детей. Подавленное настроение прощалось на работе лишь в случае утраты близкого человека, а тут… Свойственная всем женщинам мимолетная печаль или весомая причина плакать в рукав? На лице мужчины появилась по-своему хамская ухмылка. -Неужто смерть Александра Сергеевича так приводит вас в траур? - Грибоедова, не иначе. - ложь в собственное благо. Предателей же выгоняют из города с позором, а она не предатель. Она воплощение мужества, но отсутствия страха. - Сегодня разве круглая дата? - Нет, сегодня исключительно личные убеждения. - Вот как. Мужчина развернулся по-военному и направился в свой собственный кабинет, сильно захлопнув дверь. Анастасия поправила выбивающийся локон из прически и все же села проверять мерзкие рукам письма. Одно, другое, третье, десятое. Шли, словно понтоны. Наконец последняя расписка, дело сделано. Взяв письма в охапку, она понесла их в кабинет к начальству. Руки были заняты, так что стучать пришлось тонким каблуком. - Войдите. - грубо и лаконично, впрочем, как всегда. Открыв локтем дверь, девушка прошла и положила письма на стол к генералу. - Свободны. - мужчина даже не бросил взгляда на женщин, а лишь невозмутимо продолжал аккуратным почерком выводить что-то на бумаге пером. «Мой черед ломать государственное имущество» - пронеслось в голове у Анастасии. Она тут же пулей вылетела из кабинета Бенкендорфа и захлопнула дверь, что его невозмутимый взгляд обратил внимания на пустующее место, где секунду назад стояла его помощница. Уголки губ Александра невольно поднялись вверх. Мужчина быстро перепроверил письма, убедившись, что везде есть печать. Ассистентка не огорчила. Остаток дня каждый провел в собственной обители. Дума Анастасия была лишь в смерти подлинного гения, у Бенкендорфа аналогично, но только немножко с другими отголосками. Отголосками справедливости и наказания по существу. Бенкендорф не разделял личность и творчество, для него все равно это сливалось воедино. Стихи про Петербург, например, хранил в столешнице дома на кухне, но поэмы безжалостно разрывал, а люди, которые разделяли творчество поэта, были поставлены перед суровым фактом: «родина или предательство». Хоть император допускал самого Пушкина к архивам, Александр Христофорович был непрекословен относительно собственных установок.