О моей невысказанной любви к тебе (когда слова излишни)

[Мания]

Ручка в пальцах дрожит. Осталось не так много. Всего пять или десять страниц вещей, которые хочется забыть, но он выжигает их в своем разуме, как стигмату, заставляя себя помнить. Чистый мазохизм и необходимая жертва. Время не щадит ни его, ни кого-либо еще, поэтому Лу Гуан должен соответствовать. Слова путаются, перепрыгивая с буквы на букву, строчки меняются местами. Контролируй себя. Достаточно одного промедления, чтобы детали безвозвратно потерялись в потоке времени. Весь блокнот исписан латынью и исчиркан кривыми мазками. В этом нет ни красоты, ни сакрального смысла – только сухие выдержки о последних смертях и очерки с мыслями, которые он никогда не осмелится озвучить. Уже поздно останавливаться. По-хорошему, прекратить нужно было еще пять погружений назад или вовсе не начинать. Смерть – его импульсивное, но вполне осознанное решение. Переписывать его из раза в раз эгоистично и жестоко в отношении Чен Сяоши. Он не хочет причинять ему эту боль. Лу Гуан вообще не хочет причинять ему боль, но болит от того не меньше. Жизнь – глупая игра, где каждый защищает свое, и Чен Сяоши в ней абсолютный победитель. В глубине души, в тех ее уголках, куда уже не падает свет, он всегда будет ценить это и в равной степени осуждать, но никогда не сможет винить его. Чен Сяоши просто боится потерять его и преуспевает в том, чего Лу Гуан не может сделать даже с бесконечностью попыток на руках. Он ненавидит это, но Лу Гуан должен переиграть его.

***

— Увидимся завтра! Я буду ждать, пока ты не придешь! Все началось здесь. Может быть, парой часов назад – с первым пасом, когда имя Чен Сяоши повисло воздухе вместе с тихим смехом. А может, и парой минут назад, когда он заговорил о партнерстве. В сути своей, это не имеет никакого значения. Баскетбольный мяч отлетел от земли и, прокатившись на несколько метров, ударил о метафорическую стрелку часов. — До завтра, — Лу Гуан сбивается со счета, пытаясь понять, который раз говорит это, но готов поклясться, что когда-то давно пытался съехать с темы. Наверное, любой подросток со сверхспособностями поступил бы так же. В этом прослеживается детская наивность. Его юная версия совершила большую ошибку, думая, что изоляция – выход. Его нынешняя версия совершает одну из самых критических ошибок в своей жизни, не делая этого. По многим причинам будет лучше, если Лу Гуан уйдет сейчас. — Я напишу тебе, хорошо? Чен Сяоши по-детски машет ему на прощание: подняв руку над головой и почти подтягиваясь на цыпочки. Совсем не обращая внимания на тихое фырканье соседей по корту. Возможно, они сочли это глупым. Лу Гуан всегда считал это милым. Что-то остается неизменным. — Не забудь. — Не забуду! У времени есть тенденция исправлять себя, нивелируя отклонения. Всегда есть мизерный шанс, что без него Чен Сяоши проживет вполне обычную жизнь, потому что время окажется неисправным. Так же как и шанс, что он умрет, защищая кого-то еще. Кого-то, кто не сможет вернуться в прошлое для него или не станет этого делать. Лу Гуан не считает Чен Сяоши «своим». Ни в коем случае. Чен Сяоши волен делать что угодно. Но он не может доверить его в руки судьбы или других людей, пока не будет уверен, что его жизни ничего не угрожает. Возможно, неисправен здесь только он.

***

— Лу Гуан! И правда пришел! — Чен Сяоши вскакивает с места, позволяя камере свободно повиснуть на шее. — Не должен был? Он оглядывается. Парней, которые играли с ними вчера, нет. Неужели он действительно ждал только его? — Нет-нет, что ты. О! Кстати… смотри. Мне было интересно, что ты фотографировал вчера. Честно, я ожидал большего. Ракурс не самый удачный, и забор лезет в кадр. Аппарат вновь возвращается в его руки, гудя и неохотно запускаясь. Модель явно не новая, больно нерасторопная. Впрочем, Лу Гуан не сильно отстает от неё по части замыканий, теряясь под таким напором. На ум напрашивается только один вопрос: чем он заслужил столько внимания? Они встретились вчера, их ничего не объединяло. — Обычно я не занимаюсь таким. — Привык находиться по обратную сторону объектива, м? У тебя красивое лицо и волосы необычные. Ах. Это. Стоило догадаться. Вежливо кашлянув в кулак, он меняет тему, пока это не превратилось в приватную сходку аниме-клуба: — Что насчет баскетбола? Мы будем играть вдвоем? — Конечно, так и становятся друзьями. Чен Сяоши с уверенностью взмахивает указательным пальцем, явно озвучивая не прикладную истину, и со стороны это выглядит до глупого очаровательно, только звучит, как приговор. — Я не завожу друзей. С твоими навыками будет нетрудно набрать еще несколько человек, — ему не хочется портить настрой. Это лишь вынужденная мера. Его улыбка на секунду гаснет и, вопреки ожиданиям, становится шире, когда он протягивает руку. — Какое совпадение, у меня тоже их нет. Хочешь, я буду первым? Это обременительно. Лу Гуан должен отказаться. Алгоритм давно изучен – он предлагает невнятное оправдание в качестве утешения, и все возвращаются к нормальной жизни. Лу Гуан должен отказаться, но что-то в Чен Сяоши заставляет его согласиться. «Это только на одну игру», — думает он про себя, принимая пас, но не рукопожатие. «Мы больше не увидимся», — на поле не остается никого кроме них и это совершенно неважно, потому что они изначально не замечали никого кроме друг друга. — Видел, как я могу? Поворот, прыжок и! С комичным «Бах!» Чен Сяоши имитирует упомянутый трюк. Выглядит неубедительно. Для наглядной демонстрации ему пришлось бы отлипнуть от Лу Гуана, но он настойчиво избегает этого, создавая вокруг них душный купол, в котором даже дышится с трудом. — Потрясающе… — Ты бы заметил это, если бы меньше жульничал, — категорично подводит он. — Я не жульничал, это просто небольшая хитрость. — Правда? Как тебе такая хитрость? Чен Сяоши резко выпускает его, и вечерняя прохлада мягко ложится на перегретую кожу. Блаженство, сравнимое с манной небесной. К горлу подкрадывается довольный вздох, но тут же перебивается и падает куда-то под дых, где уже красовался баскетбольный мяч, силой втиснутый ему в руки. Щелк. — Заключил тебя в фото. Теперь ты мой заложник, Лу Гуан. Приходи завтра и будешь свободен. Перед его лицом действительно была камера. — Детский сад, — отвечает он, и пальцы предают слова, небрежно бросая мяч на землю и перехватывая фотоаппарат из его рук. Лента натягивается, Чен Сяоши по инерции наклоняется к нему. Они замирают. Воздух вновь нагревается, пока затвор не хлопнет, прорезая пространство. Щелк. — Ты тоже заключен. А за щелчком следует только яркий смех. Теплый, как первые лучики летним утром, и вызывающий столько же всеобъемлющей радости. Солнце – это дремота и уют. Солнце – это нечто родное. Он не может сдержать улыбки, позволяя этому чувству унести себя. Солнце – это Чен Сяоши, а Лу Гуан просто человек. Немного странный, немного обремененный паранормальными способностями, но все же человек. А люди, как известно, склонны потакать своим слабостям.

***

Однажды он использует эту фотографию, и вместо шутки с губ сорвется только всхлип, потому что на чаше весов облегчение всегда перевешивает самоконтроль. Нервные срывы после погружений объяснить сложно, поэтому Лу Гуан будет оправдываться так, будто от этого зависит его жизнь. Скажет что-то о родителях. Об ушедшем детстве. О непреодолимой тоске по дому. Единственная правда среди лжи. Нет ничего особенного в его прошлом, просто разговоры о семье безоговорочно работают против Чен Сяоши. Это его второе погружение. Его первая ложь.

***

После нескольких погружений удается выяснить, что у времени нет никакого лимита или четкой границы – мерилом выступают рамки человеческих возможностей. Банальное ограничение органики. Хотя можно ли звать его таковым остается под вопросом. Это так раздражающе. Люди привыкли верить тому, что могут познать самостоятельно. Чен Сяоши растворяется в его руках, возвращаясь в прошлое. Какая к черту органика?

***

— Серьезно, как ты узнал? — Я могу видеть следующие 12 часов с момента фотографии, — Лу Гуан бросает слова на ветер так, будто рассказывает о последнем баскетбольном матче или прочитанной накануне книге. Никакой выученной выдержки. Ему просто хочется побыть честным со своим первым другом. — Ох, в самом деле? — Чен Сяоши отвечает так же равнодушно, будто информация о матче все же дошла до его ушей. Лу Гуан недоверчиво хмыкает, не придавая этому большого значения Наблюдение и анализ. Стазис. Пожалуй, всю его жизнь можно вместить в три слова. Само по себе ни хорошо и ни плохо. Он давно привык быть молчаливым созерцателем чужих жизней вместо того, чтобы жить свою собственную. Дом, школа, университет. Фотографии, книги, учеба. Задерживаться в чьей-либо жизни, зная наверняка, что однажды все рухнет, было бы неправильно. Не то что бы он нуждался в связях в любом случае. Но Чен Сяоши больше не говорит ни слова, и ему приходится вытягивать их из себя: — Прошлое и будущее. — Конечно. — Во время погружения я могу видеть все, что происходит с человеком через его глаза или окружение. Другого пренебрежительного ответа не последовало. На самом деле, с начала разговора Чен Сяоши даже не обернулся. Лу Гуан тяжело вздыхает, чувствуя себя пристыженным скорее из-за того, что открыл рот, нежели из-за абсурдности сказанных слов. Чен Сяоши задержался в его обыденности, это правда, однако Лу Гуан всегда знал, что однажды он назовет его сумасшедшим и уйдет. Или сочтет это за издевку. Это нормально. Лу Гуан готов отпустить его. В конце концов, даже если Чен Сяоши окажется не просто придурковатым, а с придурью, он не обязан нести на себе это бремя. — Если у тебя есть фотография, которую не жалко, я мог бы продемонстрировать… Вот и все. Терять его вот так странно. Больше никаких переписок допоздна, никакой игры в баскетбол и прогулок до ларька с бобой. С этого момента все вернется на свои места. Всегда возвращается. Лу Гуан неловко ведет плечом, пытаясь сбросить напряжение. Только сейчас ему начало казаться, что свитер был отвратительным выбором для теплого летнего вечера. — Пф, — тишину обрывает резкий выдох, будто после борьбы с собой Чен Сяоши проигрывает смеху, не сумев сложить губы в замок, — покажешь!? Правда-правда? Вздрогнув от неожиданности, он делает осторожный шаг назад, но его тут же хватают за руки, крепко сжимая и вытягивая обратно в реальность. — Ах, извини, ты так волновался. Я не хотел тебе мешать. Ну что? Пойдем? И вовсе он не волновался. Помутнение все-таки затянулось. Лу Гуан уже открывает рот, собираясь с мыслями, но Чен Сяоши бескомпромиссно утягивает за собой, не оставляя места для ответа. — Подожди- Вот и все мысли. За ними пусто. — Давай, не отставай. Мимо плывут фонари и стены. Они почти влетают за поворот, и ноги запинаются о бордюр – поспеть за ним сложно. Сказывается разница в росте, над которой Чен Сяоши не забывал подтрунивать. Это нечестно. Ему всего семнадцать. Он еще вырастет. В целом ситуация патовая. Упадешь – станет одной насмешкой больше. Попросишь помедленнее – придется не только расти, но и заниматься спортом, чтобы отмыться от позора. Между тем, взгляд падает на их руки, все еще крепко сцепленные вместе. В этом нет необходимости, Лу Гуан и так пошел бы за ним. Однако ощущать чью-то теплую ладонь в своей все равно приятно. Это единственное, что все еще толкает его ноги в направлении сомнительного переулка. — Можешь начинать, — резко затормозив и за плечи развернув его спиной к стене, Чен Сяоши впихивает телефон ему в руки и нависает сверху, выжидая. Хотя называть это ожиданием будет комплиментом. Он почти подпрыгивает на месте от нетерпения, маяча у него перед лицом. Лу Гуан терпит, всматривается в фотографию на экране с дотошностью лаборанта, почти пыхтит, пытаясь сосредоточиться на жжении в глазах, а не том, как на щеках мягко оседает его дыхание. Ну же. — Отойди. — А? — Чен Сяоши склоняет голову, будто выходя из транса, и что еще хуже, стремительно сокращая расстояние между ними до такой степени, что между ними не остается места для кислорода. Ему требуется небольшое усилие над собой, чтобы собраться с мыслями и оттолкнуть его лицо в сторону, и всего секунда на погружение, а дальше время справляется самостоятельно. Обволакивая и закручивая. Рябью проходясь по сознанию, пока то не наполнится чужими видениями. Отражение в зеркале, завтрак на столе, незнакомый мужчина с уверенным взглядом, улыбка Цяо Лин, древесная стружка, ожидание. Ожидание? Пелена на глазах мутнеет и схлопывается фейерверком из точек. — Ну что? Ты же не обманываешь меня? Лу Гуан переводит дыхание. Это не его дело. Обдумывать увиденное – посягательство на частную жизнь. — Отец Цяо Лин заходил помочь с ремонтом. Обычный день. Ничего особенного. — Она тебе сказала? — с недоверием переспрашивает он, растеряв добрую половину энтузиазма. — На завтрак была вчерашняя лапша. На ужин не было ничего, но он не говорит об этом. Чен Сяоши уже выглядит пристыженным, хотя в его намерения не входило уличать его в бедности. Диалог исчерпан. Только если совсем к деталям придираться, можно странных мелочей вытянуть: счет в игре или время с часов. Лу Гуан подпирает подбородок ладонью, зарывается глубже в воспоминания, но взгляд спотыкается о то, как Чен Сяоши распахивает глаза и загорается, как маленькая лампочка. — Представь, скольким людям мы могли бы помочь! — он рассыпается в торопливых словах, и те эхом повисают в переулке и гуляют по стенам, пока не вклинятся где-то внутри него. — Помочь? — Лу Гуан переспрашивает, все еще улавливая их отзвук. — Люди постоянно теряют вещи, — его длинные пальцы с готовностью загибаются, словно список был подготовлен заранее, тон исполняется деловыми нотками, — забывают номера телефонов и пароли, скучают по словам близких. С твоей силой мы могли бы сделать их счастливыми! За деньги, конечно. Разве я не гений? И ему действительно нечего возразить, если опустить часть про гениальность данной идеи. — …Это имеет смысл. Помогать людям. Делать их счастливыми. Ничего не скрывать. Больше никакого стазиса. «Можно жить по-другому», – осознание яркое, как вспышка света в кромешной тьме. — Видишь? Я не ошибся, выбрав тебя своим партнером. У меня прекрасный вкус. — Кого ты зовешь партнером? В чем здесь твоя доля? — Я буду управлять фотостудией! Принимать клиентов, чинить камеры, проявлять фотографии и поддерживать тебя во время погружений. И Цяо Лин будет рада! Ну что? Ты согласен? Теперь все встало на свои места.

***

Все же это было неизбежно. Цяо Лин считает, что они дополняют друг друга. Никто с ней не спорит, потому что так и есть, да и упрямства в ней хватит на троих. Проблема в том, что они изначально не сильно отличаются.

***

Пятнадцать минут. Чен Сяоши истекает кровью в течении пятнадцати минут. Рана пульсирует, обжигая кожу, запах крови такой густой и удушающий, что во рту чувствуется металлический привкус. Не слышно полицейской сирены. Никого нет рядом. Никто не придет. Никто не поможет ему и тогда– Тогда он умрет. Умрет, так и не став счастливым, на пороге чего-то прекрасного и нового для них обоих. Умрет на полу их дома, так и не дождавшись родителей. Он умрет, и никто не сможет заменить его. Чен Сяоши осторожно накрывает его ладонь своей и содрогается от боли. — Лу Гуан, — слова тихо слетают с его губ, шелестя учащенным дыханием, — извини… — Не трать силы. Тебе не за что извиняться. Руки не слушаются, Лу Гуан аккуратно давит на пульсирующую рану на его боку, опасаясь, что от волнения у него повысится кровяное давление, и это добьет его. — Не нужно было целовать тебя… мне жаль… жаль, что я не смог сделать тебя счастливым. Чен Сяоши смотрит на него со слабой улыбкой, предлагая утешение даже сейчас. Всегда ставя других на первое место. Всегда отдавая всего себя. И это на самом деле невыносимо. — Все в порядке. У нас еще есть время. Просто держись. Ты сделал более чем достаточно. Умоляю, продолжай дышать. — Живи дальше. Больше он ничего не говорит. Собственный голос звучит, словно сквозь толщу воды. Незнакомый. Отчаянный. Почти полчаса Лу Гуан остается под светом красных ламп. Ничего не предпринимая, обвив его бездыханное, еще теплое тело руками и не двигаясь более ни на метр. Думая обо всех вещах, которые он не успел сделать и словах, оставшихся невысказанными. Вероятно, если бы Чен Сяоши позволил ему, он был бы с ним до старости. Если бы Чен Сяоши позволил ему, он лежал бы на полу лаборатории вместо него. И теперь Лу Гуан снова за обочиной. Снова стазис. Снова невовлеченность. По всей видимости, смерть избегает его так же, как и жизнь. Расфокусированный, затуманенный слезами взгляд блуждает по юношеским чертам, не узнавая их. Он не выглядит так. Он никогда не выглядел так безжизненно. Лу Гуан бережно кладет его голову на пол и отпирает дверь, не до конца осознавая, чего ему хочется больше – вцепиться в него пальцами и никогда не отпускать или оттолкнуть от себя, как наваждение. Тело тонет в невесомости, в какой-то осязаемой зябкой боли. Он не думает дважды, просто делает. Решение прямо пред ним – нужно вернуться к началу и больше никогда не стоять на месте.

***

Лу Гуан верит в принцип причины и следствия. Ему было одиноко, поэтому они сблизились. Их силы зависят от фотографий, поэтому связаны между собой. Хлопок – физическое столкновение. Прошлое – прямая линия. Во всем найдется извращенная логика, даже если это за рамками человеческого понимания. Тот факт, что он не может чего-то понять, указывает лишь на ограниченность его сознания. Все может быть классифицировано и подведено к черте. Точка смерти должна иметь противодействие. Или не должна, и в этом весь смысл. Он все равно собирается попробовать. Все в этом мире рационально, эмоции – нет.

***

Полчаса назад колокольчик над дверью оповестил о том, что Чен Сяоши проводил Цяо Лин и вернулся в фотостудию, и звон его зафиксировал точку невозврата. Обычно первая ночь на новом месте самая сложная. Переживать ее во второй раз сравнимо с благословением свыше. Кровать скрипит, виски пульсируют, одеяла шуршат. Какофония, но он не жалуется. Настоящая пытка – спать в своей старой квартире без Чен Сяоши рядом. Не слышать его дыхания под собой, не чувствовать, как покачивается кровать, когда он ворочается с места на место. Первые несколько недель заснуть удавалось, только доводя себя до изнеможения, и это не приносило покоя. — Лу Гуан? Ты спишь? — Нет. — Извини, что удивился, увидев тебя вечером. Это было грубо. Ты же не злишься? Ах да, по возвращению домой он застыл в дверях, как вкопанный, увидев его на диване. Лу Гуан не ждал его возвращения, нет. Но позволить себе отдыхать, пока не убедился в том, что все двери и окна первого этажа надежно заперты, тоже не мог. По счастливой случайности именно на этом и был пойман. — Ничего. Это твой дом. — Неправда! Теперь это наш дом. Я просто… Наш дом. Наш бизнес. Завтра они поменяются местами после бессонной ночи. Сейчас снизу отчетливо слышно каждое движение, однако ему все еще приходится прищуриться, всматриваясь в раму над головой, чтобы понять в какую сторону тот перевернулся. — Никто не встречал меня с тех пор, как родителей не стало. Я рад, что ты здесь. Лу Гуан подтягивается на локтях и аккуратно сжимает его пальцы в знак поддержки. Раньше он не задумывался о том, почему общение с Чен Сяоши настолько значимо. Почему его фигуру нельзя заменить на Цяо Лин или школьных знакомых? Теперь нетрудно судить о прежнем, потому что все «прежнее» давно оставлено позади. До Чен Сяоши в его жизни было необъятное ничего. А потом был он. Возможно, это равноценно для них обоих.

***

До его смерти еще три месяца, но он все равно умирает, оставляя его с неограненным ужасом неизбежности.

***

Нет ничего хуже внезапных отклонений от оригинальной временной линии. Лу Гуан в Инду во второй раз и с каждым разом ненавидит это место все больше. Темные волосы утекают сквозь пальцы, словно песчинки, радуя лишь остаточным теплом, когда ладонь подбирается слишком близко к макушке. Разум мечется между откровенной паникой и уравновешенным абсурдным желанием снять дорогую рубашку. Мало ли, порвется еще. — Дыши со мной, — он пытается говорить мягко. Ему приходится сжимать плечо Чен Сяоши до белых пятен, удерживая их обоих на скрипучем полу гостиницы. Мысли далеко, за сотни миль отсюда. Хочется судорожно перебирать вопросы – нужно дышать. — Если это прошлое, мог ли я изменить его? — Я не знаю, но мы разберемся в этом. Придумаем правила, хорошо? Чен Сяоши поднимает на него усталый взгляд и улыбается с хрупкой надеждой. Наверное, думая о родителях. Лу Гуан знает, что те никогда не вернутся, и сам Чен Сяоши коронован силой, после которой не возвращаются, потому что ничего в этой ебучей жизни не бывает просто. Изменения не имеют значения. Он врет ему об обратном, чтобы иметь больше контроля над погружениями. Это нормально. Это совсем не аморально. Следить за его безопасностью всегда было и будет обязанностью Лу Гуана. Средства тоже не имеют значения, пока служат благому делу.

***

Где-то отдаленно слышен хлопок оборванных нервов. Его трясет. Он ничего не слышит, ничего не видит, ничего не чувствует, даже крик застревает где-то в горле, только разум смещается и щелкает, когда Лу Гуан замирает с поднятыми руками и звенящей пустотой на сердце. Как известно, повешенных принято снимать из петли и опускать на пол, тем самым выражая уважение погибшему, но Лу Гуана хватает только на то, чтобы зацепиться пальцами за край его брюк, будто это как-то поможет, пошатываясь развернуться в сторону табуретки и выйти из комнаты, оставив ее в углу, а Чен Сяоши ближе к потолку. Одинокого и покинутого даже в смерти. Этого не существует. Это не по-настоящему. Столкновение с реальностью ударяет в голову, и он сгибается пополам в остром приступе тошноты. Что-то ломается внутри и навсегда остается в той комнате.

***

Хочется верить, что у него получится сохранить себя к тому моменту, когда они доживут до нового дня. Ему просто нужно исправить свои ошибки. Он справится. — Лу Гуан, все будет хорошо. Все будет хорошо. Все будет хорошо. Все будет хорошо… Раз Чен Сяоши говорит так, значит – будет. Любую травму можно вылечить. Необратима только смерть. Пока Чен Сяоши жив, они смогут преодолеть это.

***

Случайным майским днем его главная теория дает трещину. К тому моменту Чен Сяоши продолжительное время играл в телефон, привалившись к его плечу, и Лу Гуан потерялся в книге, полностью расслабившись в мимолетном комфорте. — Разве наши способности не должны синхронизироваться на манер блютуза? Сначала связь, потом передача. Что, если мы не будем погружаться во время хлопка? С одной стороны, на ум сразу приходит: «тогда я бы знал об этом». С другой, предположение странное, но имеет место быть. Без погружения это телевизор в прошлое. Раньше они не пробовали такого. Зачем? Подглядывать за людьми? Это невежливо. Друг за другом? Бессмысленно. — Как ты себе это представляешь? — предлагает он, поддавшись любопытству. — Я не знаю. Ты у нас мозг. Может, отложим фотографии и подержимся за руки? — Если это предлог, чтобы подержать меня за руку, я пас. — Это не так! Мы можем попробовать что-то еще! — Чен Сяоши лениво переваливается на бок и умоляюще смотрит ему в глаза, сжимая талию руками, когда не получает ответа. Обращать на него внимание – критичная ошибка. Один взгляд, и он не сможет отказаться. — Гуан-гуан, пожалуйста, мне же интересно. — Не работает, — Лу Гуан буднично прикладывает раскрытую ладонь к его лбу, будто собирается измерить температуру. Зря. Потому что в следующую секунду Чен Сяоши стремительно выпрямляется, отодвигаясь на безопасное расстояние, и с восторженным смехом щиплет его за бок. Во-первых, он не умеет грамотно распределять силы, во-вторых… — Смотри, как я тебя откормил. Это наглость, которую невозможно стерпеть. Он приподнимается на месте и разворачивается полубоком, помня о том, что в бою Чен Сяоши защищается левой рукой, соответственно, эффективный подзатыльник нужно давать ей. Такой план. Но Чен Сяоши верткий, и его пальцы только ненароком щелкают по уху, пролетая до самого подлокотника. Раскрытая ладонь игриво хлопает его по щеке, совсем не больно, страдает только гордость. Счет: один-два. Мысли бегут быстро. Лу Гуан пользуется своим положением и прижимает его за плечи к дивану, не давая дотянуться до себя, хотя колено Чен Сяоши значительно затрудняет задачу, упираясь ему в живот. И его заливистый смех отвлекает, как и то, насколько ловко вторая нога обвивает колени не давая пошевелится, но Лу Гуану удается кое-как дотянуться до оголившегося кусочка кожи. Под ребрами. Ровно там, где щекотно. Чен Сяоши дергается в сторону и ловит его запястье, не давая повторить процесс. И… Что-то определенно происходит. Горячее присутствие растекается по венам и приятно покалывает, будто электростатика. Похоже на передачу сил или то, как Чен Сяоши обычно ощущается внутри его головы, но объемнее. Нежнее. Это сложно описать, и физический аспект быстро переходит в эмоциональный осадок. Счастье, обожание, безопасность. Он давно не испытывал настолько чистых эмоций. Они… они не его. Поспешно выпустив руку Чен Сяоши, Лу Гуан с опаской смотрит вниз, сразу подмечая остатки золота в его зрачках и ощущая привычное жжение, которое в моменте уходит на второй план. — Ты в порядке? Какой именно уголок его сознания открылся ему? Нынешний? Прошлый? На первый взгляд, он выглядит растерянным, краснеющим, невероятно красивым, но не грустным. — Я был прав. Видишь, я всегда прав. Это обнадеживает.

***

Их способности имеют естественное притяжение. Глубже зависимости, но не единственность происхождения. Лу Гуан не видит взаимосвязи, любые аргументы рушатся об известные факты. Почему они не сталкивались с этим раньше? Почему сейчас, а не в первой временной линии? Как бы смущающее то ни было, на Чен Сяоши не было мест, к которым он не прикоснулся хотя бы однажды, за исключением самых неприличных. Ничто в его теории не проходит проверку временем. Точка смерти может смещаться сколько угодно, но никогда не перебирается за порог тринадцатого сентября. Место и причина непостоянны. Эффекта бабочки не существует, и их способности все еще не поддаются объяснению. И все же. Это новый горизонт.

***

Пистолет для игры в русскую рулетку оттягивает карман, ни разу не выстрелив. Весит неиспользованный. Бесполезным грузом. Затрудняя бег и стуча по бедру. Наверное, останется синяк. Легкие горят огнем, воздух скребется по горлу и противно ухает в солнечном сплетении. Под ногами грязь, размытая дождем, в голове тяжесть и тупая боль. Ему видится кровь, размазанная по асфальту, как в случае с одиннадцатью ножевыми, о котором лучше не вспоминать. И подошва к ней липнет, как к настоящей. Вязнет, хлюпает, пока колени не подогнутся. Чен Сяоши замедляется в полуобороте, руки интуитивно тянут его за одежду при виде дорожных ограничителей. Всегда за секунду до падения. Падения с крыши, падения на пол — остановись, остановись хотя бы ненадолго — Лу Гуан становится выше на пять сантиметров, но все еще не поспевает за ним. Колени разбиты в кровь, еще немного и он выплюнет свои органы от приглушенного хлопка где-то вдалеке. Слишком поздно искать спасение, слишком рано для точки смерти. Времени всегда недостаточно. У Чен Сяоши за пазухой уцелевший полароид, и пользы от него не больше, чем от пистолета, хотя тот условно заряжен. — Чен Сяоши. Погружайся. Через двенадцать часов они не станут искать тебя здесь. Доберешься до ближайшей деревни и позвонишь капитану Сяо. — Хватит. У нас нет на это времени, — Чен Сяоши бескомпромиссно тянет его за руку, делая шаг в сторону полей, но Лу Гуан рывком разворачивает его к себе. — Идиот! Он не заинтересован во мне! — Да? А по-моему, он очень даже заинтересован! — Со мной ничего не случится! Они редко кричали друг на друга вот так. Обычно у них нет повода для конфликтов. — Я не оставлю тебя здесь. Идем, — Чен Сяоши настойчиво продолжает идти, почти волоча его за собой, и Лу Гуан сдается и позволяет вести себя, зная, что его не переспорить. Когда они спустятся с пригорка и увязнут ногами в топкой земле, он кротко обернется, словно не веря своим ощущениям. Конечно, Лу Гуан никуда не денется, черт возьми. — Доверься мне, хорошо? Дождь хлещет по лицу, но Чен Сяоши все еще улыбается так, как умеет только он – открыто, с душой нараспашку. Повзрослевший, но все такой же безрассудный. Своевольный, капризный, раздражающий. Умный, смелый, заботливый. Такой разный. Лу Гуан думает о том, что никогда так не любил прежде. Не испытывал такой душещипательной нежности. Он бы прошёл за ним в ад и обратно. Он уже живет в аду, но, просто держа его за руку, осознает, что сделал бы это снова. Ради него. Только ради него.

***

Он не хочет, чтобы все было бессмысленно так же сильно, как и привыкать к жестокости. Во всем есть ценность и высший смысл. Жизнь – это самая хрупкая и самая прекрасная вещь в руках человека. Лу Гуан верит в это, хранит свои идеалы почти так же бережно, как источник своих противоречий и свою главную слабость. Никто не заслуживает смерти. Искупления, наказания, но не убийства. Мир был бы лучше, если бы все придерживались этой бесхитростной философии. Пальцы дрожат, нажимая курок, и он выпускает всю обойму. Там нет ни единой пули. Черт.

***

Двенадцатое сентября. До его смерти двадцать четыре часа. В глазах пестрит полупрозрачная рябь, подернутая неясным свечением, которое смотрится слишком вычурно и совершенно не к месту в комнате, где из источников света – луна за панорамным окном. Голова пульсирует больной трелью и недомоганием сковывает тело. Запоздало думается, что, наверное, у него температура, но эта мысль никак не отзывается внутри. Нога неловко задевает край стола. Глухой стук сопровождается тупой болью в голени, но та едва ли чувствуется, когда Лу Гуан, покачиваясь, падает на диван и забирается в свой угол. Громче раздраженного вздоха только звук того, как сердце уходит в пятки, оставляя в груди жажду. Это заставляет его напряженно уставится на книгу в руках, не разбирая ни строчки. Чен Сяоши никак это не комментирует, и Лу Гуан не спрашивает, почему он до сих пор не в постели. У этого нет продолжения: ни саркастичных комментариев, ни живого беспокойства. Ничего не происходит, остается только пустота внутри и снаружи. Страницы топорно гнутся под пальцами, буквы размываются. Лу Гуан не помнит, где остановился. Это не имеет значения. Книге не суждено быть дочитанной. В лучшем случае, он продаст ее, чтобы избавиться от памяти об этом дне. «Скажи что-нибудь», – стучит на подкорке. Это не его фраза. Лу Гуан не имеет права требовать этого после того, как правда оказывается вывернута на стол. Они не общаются уже месяц. Он помогал ему научиться ходить после того, как одна из ног была сломана, а вторая значительно повреждена и перешита. Подавал лекарства и помогал с рутиной, чтобы ему не приходилось бороться с собой за контроль над руками. Готовил для них есть и поддерживал чистоту в фотостудии, оставляя ему время на спокойный сон. Он запретил себе говорить с ним, прикасаться к нему и чего-то ждать, но его снедает глупая надежда на то, что даже после предательства Чен Сяоши простит его, потому что так и должно быть. Потому что он всегда возвращался к нему вопреки тому, какие ужасные вещи Лу Гуан с ним делал. И никогда не прощал лицемерия. Ни в одном из таймлайнов. — Чен Сяоши… — он украдкой кидает взгляд в его сторону, зная, что в блеклом освещении даже при желании не сможет разглядеть его лица, и даже так его первый порыв – отвернуться и закрыть глаза. Перевести дыхание. Даже в темноте эта картина неприглядна. Неестественная. Ему нужна секунда, чтобы перестроиться и вернуться к мысли. Чен Сяоши взмахивает ладонью, требуя его замолкнуть, а затем, вопреки ожиданиям полностью поворачивается к нему и вопрошающе смотрит, прежде чем, поджав губы, спросить: — Можно? Лу Гуан неуверенно кивает – можно. Он не знает, что именно можно, но твердо намерен позволить ему что угодно. Чен Сяоши задумывается, будто прикидывает расстояние между ними, а потом резко смещается к нему, упираясь здоровым локтем в спинку дивана. Звучит нечто невнятное. Вероятно, ругательство. Лу Гуан теряется в догадках, что все это должно значить, но не пытается остановить его. Восстановившись после краткой заминки, Чен Сяоши перекидывает через него ноги и оборачивает руки поверх шеи. Ох. Это душеспасительно. Лу Гуан интуитивно кладет руку поверх его бедра, всем телом чувствуя, как он выдыхает. — С каких пор ты спрашиваешь о таком? — Мы были в ссоре. Это не так. Он хотел дать ему больше пространства, чтобы Чен Сяоши мог пережить свои эмоции и принять решение о будущем. Просто им приходилось продолжать сосуществовать в обществе друг друга, поэтому разочарование и неловкость продолжали копиться. — Я не ссорился с тобой, — честно отвечает он. Вместо ответа Чен Сяоши хлопает его по плечу, явно забыв о травме запястья, и разочарованно дуется следом. — Осторожнее. — Тогда что это было, а? Ходил мрачнее тучи, даже смотреть на меня не хотел. — Дело не в тебе. Я просто… — Просто что? — Думал, ты возненавидишь меня. «Потому что это всегда происходит», — Лу Гуан перехватывает себя на полуслове. Время непредсказуемо. Иногда он менял ключевые моменты, и не происходило ничего. В этот раз он едва ли прикоснулся к чему-то заурядному, и этот таймлайн был безвозвратно сломан. — Это не так. — Хорошо. — Разве я смог бы возненавидеть тебя после всего, что ты для меня сделал? Чен Сяоши говорит это в шоковом состоянии – он устал, измучен болью и находится под влиянием обстоятельств, которые никак не может изменить. — Знаешь, пока ты не появился в моей жизни, все было иначе. Другие дети задирали меня, и я постоянно дрался с ними из-за этого, — Чен Сяоши морщится, когда его взгляд падает на бинтовые повязки. И он нуждается в нем, впервые в своей жизни потеряв способность защитить себя. Ему самому от этого не по себе. Это неправильно. Чен Сяоши должен быть молодым спортивным парнем, полным жизни. Лу Гуан видел его грустным, разбитым, отчаявшимся, но никогда не видел его сломанным раньше. Принимать его слова за правду сейчас будет самонадеянно. — Невозможно сказать, что происходило у них дома и почему они выросли такими- — Это неважно. Речь не о них. — Мм? — За эти двадцать лет никто и никогда не пытался понять меня и не ждал моего возвращения, даже мои родители. А потом появился ты и начал делать то, что никто не стал бы. Это было странно, но что-то казалось мне знакомым. Теперь я понимаю. — Я не хотел, чтобы это казалось тебе странным. — Ты мутный тип, Гуан-Гуан. Смирись, — капризно замечает он. Кажется, словно за его словами должно стоять нечто большее. Нечто вроде «ты тот еще мудак» или «ты убийца, Лу Гуан». — Я сделал не потому, что знаком с тобой. Раньше… — Лу Гуан взвешивает слова с осторожностью, Чен Сяоши избегал разговоров о прошлых временных линиях, как люди избегали мыслей о бесконечности космоса или тихой глубине воды, и, видит Бог, он мечтал о том же. — В нашей первой жизни мы тоже встретились на баскетбольной площадке. Учились вместе, открыли фотостудию, были близки. Моя преданность тебе искренняя. Мои слова – нет. Лу Гуан опускает статус их отношений. Таймлайна, где они встречаются, больше не существует, но не было времени, где они не вместе. Этого достаточно. Их связь не обязана иметь романтических подтекстов, чтобы быть крепкой. — Первая жизнь… не думаю, что смогу простить тебя. — Я понимаю. — Но, возможно, мы научимся жить с этим? Если я доживу до следующей недели. — … — Мне страшно, Лу Гуан, — с губ Чен Сяоши это звучит пусто и как-то нехарактерно блекло. Лу Гуан задается вопросом, не померещилось ли ему, когда полушепотом говорит: — Все в порядке. Я с тобой. А затем обхватывает его крепче, прижимая к себе – ближе к саднящему сердцу. Чен Сяоши сжимается в его руках, никак не реагируя, пока Лу Гуан не перехватывает его спину ладонью, наклоняясь вперед, чтобы им было проще удерживать эту близость. Только тогда он сипло выдыхает. Утыкается лицом в его плечо и подгибает ноги, полностью опираясь на него. Выглядит беззащитным, хотя Лу Гуан прекрасно осведомлен о том, насколько обманчива его нынешняя хрупкость. Он верит в то, что Чен Сяоши это не остановит. Еще ни одно ранение не смогло. Он хочет верить в то, что это не потребуется. Вера слепая и ничем не подкрепленная, но в ней нет места сомнению. Вместе с тем свободная рука слепо находит его макушку, и губы невесомо касаются лба. Утешение закрадывается на каком-то подсознательном уровне. Это ничего не изменит. Если бы объятья Лу Гуана имели такую силу, они бы справились с первой попытки. Но ощущается так, будто в его руках Чен Сяоши действительно защищен от боли. Это не спасёт его. Но он давно не чувствовал себя таким счастливым. — Лу Гуан, твоё сердце слишком громко бьется… — Тебе кажется. — Я не глухой. Ты либо по уши влюблен в меня, либо напуган не меньше моего. То, что изначально звучит, как шутка, проваливается во всепоглощающую тишину. Ему стоит отмахнуться и сказать что-то в ответ. Ему стоит… Возможно, он невежественен во многих вещах в силу своей наивности, но Чен Сяоши отличается неуместной проницательностью. Ему остается только невнятно промычать в надежде на то, что этой проницательности хватит, чтобы отказаться от попыток выбить из него подробности. К несчастью, Чен Сяоши отпускает его шею и несколько неловко накрывает его щеку ладонью, дергая вниз и заставляя посмотреть ему в глаза. Жест волевой и уверенный, хотя выражение его лица лишено этой энергии. Совершенно потерянное. — Лу Гуан… — Мне не страшно, — выходит прерывисто, — мне не страшно, — слова горько липнут к небу, и Лу Гуан запинается, стараясь исправить себя, — все будет хорошо. Подушечки пальцев слабо дрожат, упираясь в его щеку. — Я смогу защитить тебя. Ты не умрешь. Вопрос о том, влюблен ли он, повисает в воздухе, словно гильотина, и так и остается неотвеченным. Чен Сяоши опускает руку и небрежно откидывается ему на плечо, больше не нуждаясь в объяснениях: — Не хочу засыпать… Только сейчас он вспоминает, что они оба практически не спали последние несколько суток. — Я знаю. Лу Гуан видел, с каким отвращением он смотрел на медикаменты, которые делали его вялым. Если на то пошло, он и сам не питал к ним теплых чувств. Было нечто глубоко тревожное в том, чтобы наблюдать за ним, блещущим жизнью, на седативных. — Останешься со мной? — Да. Они еще долго не двигаются с места. Опираются друг на друга, стараются дышать размеренно. Лу Гуан гладит его по голове и так много говорит, что мысли становятся вязкими и неразборчивыми. Всё мелочи: о соседях, о походе за продуктами, о дожде. О вещах, которые в сущности составляли их жизнь. Чен Сяоши просто здесь и этого достаточно. Иногда он усмехается или вставляет свои комментарии, но по большей части просто клюет носом. Моментами притихает, выглядя умиротворенным. Лу Гуан поддается этому противоречивому уюту и замедляется, слова гаснут и теряют смысл. Каша в уме, каша на языке. Уже на границе сна он слышит тихое: — Ты правда веришь в то, что для нас еще есть спасение? — Слишком рано оставлять надежду. Даже если ее нет. — Тогда почему ты продолжаешь? — Потому что это ты.

***

На следующей неделе вновь зацветает апрель, и что-то ломается во второй раз.

***

Пальцы сдавливают чужую шею. Он не замечает пулевого ранения, но видит, как красные волосы разметались по полу, словно багровые реки, и чувствует, как пальцы Вейна беспомощно сжимаются на его предплечье, пока хищный взгляд прожигает его ненавистью. Даже сейчас в нём плещется высокомерие и беспощадная справедливость. Они оба знают, что Вейн прав. Прав, но не невинен. И все же спустя время он отпускает. В этом нет необходимости. Вейн без сознания и не в состоянии встать, Лу Гуан вернется назад быстрее, чем тот очнется. Воспоминания слиплись, как кровь между его пальцами. Он забывает, каким человеком был, своих родителей, комнату, где провел детство. Есть вещи, слова и моменты, которые теряются безвозвратно. Но он все еще помнит его. Его улыбку. Его смех. Его непосредственность. И случайно переваренные макароны. Он помнит его и это так животрепещуще, так ослепительно ярко, что переполняет до краев непролитой привязанностью. — Прости меня, — шепот срывается на грани беззвучия. За контроль над собой приходится бороться, перешагивая через эмоции и заталкивая их поглубже. Ему немного больше семнадцати. Немногим больше двадцати одного. Он не чувствует, что взрослеет, и все еще не нашел способ спасти его – только топчется на месте и ищет закономерности. У него было бесконечное множество Чен Сяоши. У каждого Чен Сяоши только один Лу Гуан, поэтому он больше не может цепляться за свои возвышенные идеалы. Он должен быть идеальным. Осталась одна фотография и один шанс. Это не тупик, лишь новое начало. Всегда есть один, менее предпочтительный вариант.

[Интерлюдия]

Все идет гладко. Нет, все идет с небывалой легкостью. Неизвестный, предположительно Лю Минь, наносит ему смертельное ножевое ранение более чем за полгода до смерти Чен Сяоши, и это хорошо. Отвратительно больно, но искреннее облегчение сглаживает выворачивающую наизнанку агонию, которую приносит разрыв мягких тканей. Обстоятельств лучше и не представить. Ему даже не пришлось ничего делать.

***

И это не убивает его. А еще его не убивает пробежка по набережной, плен в заброшенном театре, битва с Цян Джином и тот факт, что внутри его раны побывали руки примерно всех мудаков округи. На данный момент их не так уж много, всего двое, но все равно удивляет, что его кишки до сих пор не выпали. Перед глазами все еще стоит красная пелена, воздух тянется по горлу с хрипом и режущей болью, каждая клеточка его тела умоляет об отдыхе, когда он отталкивает плечо под собой и хромает в сторону тоннелей. — Пулевое ранение в области живота, закрытое, — двести процентов концентрации уходит на то, чтобы четко изложить ситуацию, — пожалуйста, быстрее- На миг все меркнет, канув в глухую темноту, ноги запинаются о рельсы. Лу Гуан инстинктивно протягивает руку вперёд, но столкновения с землей не следует – он выпадает из одних объятий в другие. — Куда ты собрался? — Чен Сяоши опасно пошатывается под его весом. Вероятно, у него сломана нога. Лу Гуан упирается в него руками, пытаясь восстановить равновесие, однако, встретив неожиданное сопротивление, позволяет им сползти вниз, до самой раны на боку. Она всегда в одном и том же месте. Всегда обманчиво горячая, а кожа под кровью ледяная. Наверное, Чен Сяоши чувствует, как сильно дрожит его… его все, поэтому добавляет: — У тебя шок. Присядь, ладно? Скоро станет легче, помощь уже в пути… — Идиот, это ты должен сидеть и ждать помощи, — пока он продолжает смотреть на него с горящим беспокойством вместо помощи самому себе, Лу Гуан в самом деле лавирует на грани шока и неподдельного желания добить его, — сними рубашку и повяжи вокруг талии! Чен Сяоши устало усмехается и прислоняет его к шероховатой поверхности стены. — Рад, что ты вернулся. Еще одна смерть, и он действительно сойдет с ума.

***

После месяца в стационаре жить дома непривычно. Унылая вечность разделяла их и домашний покой, а теперь диван поменял цвет, растения зацвели пуще прежнего и, с легкой подачи Цяо Лин, их вещи лежат повсюду, но только не там, где должны быть. Поэтому последние дни руки заняты методичной и беспощадной уборкой-расфасовкой. Книги на полку, полотенца на дверь, заметки и рабочие журналы на первый этаж, дневник… наверное, больше не понадобится. После смерти Эммы события сорвались в бездну и больше никогда не возвращались к своей естественной форме. Острый подбородок касается его плеча. Лу Гуан захлопывает его так быстро, как может, но Чен Сяоши все равно успевает заглянуть внутрь. — Что там? — Ничего, — спокойно говорит он, убирая его подальше от чужих рук, которые успешно обогнули его и потянулись за заветной книжкой. — Не помню, чтобы ты учился на врача, — интерес быстро сменяется скукой и нотками напускной обиды. На этот раз он сдается без боя. Необычно… — Это не для учебы. — И? Объяснения будут? — Нет. И все же иногда лучше промолчать. Чен Сяоши никогда не принимал лжи, и Лу Гуан учится выдавать информацию по мере необходимости. Он почти не винит себя в этом, когда его голова падает ему на плечо в сопровождении тяжелого вздоха, а руки сжимаются в замок на талии. Совсем некрепко, не настолько, чтобы насильно удерживать его на месте, но навязчиво обозначая присутствие. Он незаметно меняется в каждом таймлайне. Сложно сказать, почему, и невозможно узнать, когда именно это началось, но его личность всегда чуть-чуть сдвигается в независимом направлении. Иногда Чен Сяоши говорит неожиданные вещи, иногда ведет себя непривычным образом. Начиная со второго погружения, он более расположен к нему, чем в первом, и это отношение двигается по нарастающей со временем. Возможно, каждый пережитый отрывок жизни все же оставляет на нем небольшой отпечаток. Возможно, оно похоронено где-то глубоко внутри него. Мысль приятная в своей безнадежности. Он не хочет задумываться об этом. — Все в порядке? В последнее время ты тише, чем обычно. Лу Гуан расслабляется и погружается в объятья, наслаждаясь приятной тяжестью, давящей на спину. Тает. Так умиротворительно. Он не может сопротивляться. Проводить время с Чен Сяоши вот так, в томной дремоте повседневности, все равно, что пить после наркоза – чем больше глотаешь, тем сильнее хочется еще и еще, пока тошно не станет. — Наверное, еще не восстановился после больницы. Руки колеблются, зависнув в воздухе. Он не уверен, стоит ли продолжать, но сдается и аккуратно кладет ладонь поверх его рук, про себя отмечая, насколько крепче стала его хватка. Губы Чен Сяоши безмолвно шелестят в ответ, невесомо касаясь шеи. Лу Гуан не переспрашивает. Ему тоже слишком тесно в своей голове. На первом этаже играет песня прямиком с их выпускного. Его любимая, хотя Чен Сяоши никогда не говорил об этом напрямую – только напевал себе под нос на кухне или в душе. Напоминает обо всех остальных вещах, которые делают его счастливым: еде, играх, фотографиях. Вещах, которые Лу Гуан знал наизусть, как строчки пресловутого Шекспира со студенческих постановок, и лелеял с той же фанатичной искренностью. Нужно приготовить Сокровище Мужской Общаги на ужин. Это должно приободрить его… — Лу Гуан? — Да? — Я сделал что-то не так? Ты же не собираешься бросать меня? Ему требуется дважды осмыслить эту фразу, чтобы выйти из оцепенения и неторопливо обернуться в его объятьях. В его намерения не входило разрывать контакт, однако, судя по тому, как Чен Сяоши разомкнул руки, выглядело это именно так. Лу Гуан ловит его в полушаге от себя, обхватив его щеки ладонями, и тянет обратно. Это не твоя вина. Хочется рассказать обо всем. Это плохая идея. Он уже рассказывал. «Как ты думаешь, если бы такая ситуация имела место быть…», — спекуляция, обреченная на провал. Чэн Сяоши путешествовал во времени больше, чем Лу Гуан за все годы в петле. Он расколет его с первых строк. Вместо этого он говорит: — Глупый, разве я винил тебя в чем-то? Чен Сяоши отводит взгляд в сторону. Всеми силами избегает контакта, а сам возвращает руки обратно к его талии, пальцами цепляясь за одежду. — Нет… — Когда мы открыли фотостудию, я обещал, что буду рядом. Ничего не изменилось. — Три года довольно внушительный срок… — Чен Сяоши, — приходится подбирать слова, чтобы не солгать ему. Лу Гуан все еще не может обещать вечности. Не сейчас. Но это не отменяет кристаллизованного желания быть с ним, протянутого сквозь все временные линии, — я делаю это, потому что выбираю быть с тобой. Обстоятельства не имеют значения, мое решение останется прежним. Щеки в его руках теплеют, а вслед за ними мягко зацветает улыбка до того трогательная, что послеполуденное солнце тонет в ее чистоте, всего лишь дополняя его естественную привлекательность золотыми акцентами. Лу Гуан думает, что помнит, какие на вкус его губы и великолепные маленькие звуки, которые с них срываются. Это безумие. Идея быть вместе — лишь пережиток прошлого. Хотя последние месяцы все пережитое становится каким-то незначительным, уступая место вневременной ласке. Возможно, потому что это последняя попытка. Или он просто устал. Больше всего на свете ему хочется поцеловать его, такого домашнего, родного. — Ты все такой же сентиментальный. — Ты тоже. Каждый день же смотришь на меня. Не надоело еще? — Никогда не надоест. Ты очарователен. И сколько бы лет ни прошло, он все еще краснеет рядом с ним. Ему не нужна месть, не нужно прощение, не нужно, чтобы Чен Сяоши помнил его, потому что тогда он вспомнит, как Лу Гуан часами оплакивал его в больницах, зажимал его раны пальцами или обещал спасти его, а потом вновь терял. Произносить его имя, смотреть на его улыбку – этого достаточно для счастья. Может быть, если они оба переживут тринадцатое сентября, он попробует еще раз…

***

Летний зной, бейсбольная площадка у дома, неловко переплетенные руки. Ах, он наконец-то нашел это. Лу Гуан просто должен сделать то, что так легко дается Чен Сяоши – поставить свою жизнь на карту и доверить ему все остальное. Если он правильно понимает, насколько глубоко связаны их силы, если они действительно схлопнутся где-то посередине… шанс будет. — Если мы вновь окажемся на грани жизни и смерти, найди способ погрузиться в меня. Используй предвидение на собственной фотографии и сделай еще один хлопок. — Это сработает? — …Не знаю. Но есть вероятность, что по возвращению ты сможешь видеть будущее в течение двенадцати часов.

***

Под звук крошащегося бетона и оглушительный треск дерева организм самопроизвольно подчиняется знакомому присутствию, подстраиваясь под ускоряющийся ритм чужого сердца. Слишком рано. Слишком рано, черт возьми, выметайся- Сознание Лу Гуана даже не успевает померкнуть, когда Чен Сяоши вырывает из него так резко, будто это происходит во плоти, и вместе с ним его покидает добрая половина органов. Еще не время… В отчаянии он хлопает себя по лицу, пытаясь проверить состояние своих глаз. По ощущениям они были выжжены до состояния смольных кратеров или, как минимум, выпали. Повсюду фантомная гарь, судя по резкой боли в голове, ноги перестали держать его, но он готов поклясться, что моргнул. Каждое нервное окончание охватывает паникой. Он планировал насильно вручить ему часть своей силы вместе с тем остатком его, который неизменно стремится к хозяину, а не умереть, отдав все. Ну, Лу Гуан был полным лузером таймлайн за таймлайном и, очевидно, умрет таковым. Что ж. Возможно, так даже лучше. Плевать на временной континуум и конусы, на собственную жизнь и это бесполезное тело. Вселенная может смеяться над ним сколько угодно. Он собирается спасти самое драгоценное, что у него осталось. Этот Чен Сяоши доживет до рассвета. Его Чен Сяоши увидит новый день. Ставки сделаны. — Извини меня, — сложно судить, дошел ли его голос до адресата, остается надеяться на лучшее, — живи дальше. Извини меня за то, что мне пришлось причинить тебе боль. Теперь все наладится.

[Агапэ]

Чен Сяоши втащил Лу Гуан в комнату за руку, почти заталкивая его внутрь, и стараниями Цяо Лин дверь за спиной захлопнулась. Скорее всего. Его воспаленный разум был чрезмерно увлечен процессом разблокировки чужого телефона и молитвами о прочности участковой фурнитуры. — Быстрее! Телефон тихо прогудел в такт хлопку. Не успев адаптироваться к новой обстановке, он поднял камеру повыше и вновь нажал на кнопку фотографии. По крайней мере, попытался. И промазал, забыв о разнице в длине их пальцев. Черт. На второй раз получилось, пусть и коряво. Черт… Обычно тело Лу Гуана ощущалось довольно измученным – по причинам совершенно ему непонятным – однако в этот раз оно встречало его внушительным отторжением, заставляя притормозить в нерешительности. Я разберусь с этим, не волнуйся. Остается надеяться, что Лу Гуан его услышит, и это принесет ему облегчение. Или хотя бы их телу. На активацию новой для себя способности требуется мучительно много времени, которого у них нет. Хотя Чен Сяоши подсознательно ожидает чего-то грандиозного, несмотря на обстоятельства. Невозможно не строить ожиданий, пока стоишь на месте в подвешенном состоянии. Веки пугающе пульсируют. Перед ним вяло текут события ближайших двух минут, и те перепрыгивают на часы вперёд. Стены, люди, звуки. Все разрозненно и хаотично. Впрочем, это его дело – покинуть территорию будущего, как можно скорее. И тут происходит сбой. Или лучше сказать, его выворачивает наизнанку и выбрасывает в свободный полет, определенно физически выталкивая на пол, только на подсознательном уровне тоже все стремится к поломке или взрыву, пока не хлопнет, как затвор на старой камере. Воспоминания проносятся перед глазами, обрушиваясь, как волна. Нет, хуже, как оползень с горы. Густой, забивающий нос и легкие. Чен Сяоши в ужасе думает, что это конец. Те самые семь минут ностальгии перед смертью. Он сделал это. Он сломал все временные линии. А потом его захлестывает. Моменты упущенные, несостоявшиеся, абсолютно нелогичные и в принципе невозможные. Он бы помнил. Он бы никогда не забыл такого. «Хватит», — думает он, загнав себя в тупик. Все мигает. Интенсивно. Удушающе. Бинты, кровь, асфальт, веревки, взведенный пистолет. Хватит. Тоска, ненависть, вина, страх. Хватит! Утрата. Изоляция. Горе. Скорбь. Смерти. Столько смертей. Одна за другой, вереницей, год за годом, снова и снова. Это больно… В черепной коробке нет ни спасения, ни утешения. От себя не убежишь. Что ему делать? Закричать? Часть из них явно не принадлежит ему. Что насчет остального- Чен Сяоши выплевывает наружу, опрокидывая на пол. Не верится. Перед глазами все плывет, подернутое туманной беленой. Очертания рук то появляются, то исчезают, а вот кафель под ними холодный – точно настоящий. Желудок скручивает от нервов. — Чен Сяоши, приди в себя! — Цяо Лин тревожно окликает его, звуча совсем близко. В метре или двух от него, не больше. Почему тогда не подходит? Оглядываясь, отличить одно мутное пятно от другого почти невозможно. — Сделай что-нибудь! — А? Что случилось? — вынуждено переспрашивает он, все еще будучи по меньшей мере дезориентированным. Чего-то не хватает, чего-то важного… — Где Лу Гуан? — волнение набирает обороты, петляя по венам так сильно, что он боится сморгнуть реальность перед собой. — Цяо Лин! — Он потерял сознание. Я прослежу за ним, ты должен- — Черт! Если это произошло с ним, насколько должен был пострадать Лу Гуан, выступивший проводником? Ноги налиты свинцом, когда он подползает к ним, так и не встав с колен. Этого не могло произойти. Не могло… Каждый мускул горит от этой мысли, разгоняя ее по венам вместе со жгучим адреналином. На контрасте пробивает ознобом с ломотой, легкие сдавливает ни то комом в горле, ни то тяжестью в груди. Все его существо от начала и до конца сопротивляется столкновению с правдой. Это произошло. — Открой глаза, черт возьми! — Чен Сяоши торопливо выкрикивает практически ему в лицо, небрежно тормаша за плечо и в конце концов стягивая Лу Гуана к себе на колени, так и не получив ответа. — Что ты творишь!? — вместо него отзывается ошеломленная Цяо Лин, ее маленькие ладони дергают его за куртку с такой силой, что швы под ними скрипят, но это не помогает. Ничего не помогает. Разве что нахлобучивает сверху. Кажется, небо обрушилось на его голову, и скорбь, скребущая по ребрам, все-таки его. — Ты не можешь оставить меня сейчас! Это нечестно! Чен Сяоши не тупой, и нет в этой логической цепочке ничего из ряда вон. На его месте он пришел бы к такому же выводу. В первую очередь, в самом начале – спустя два или три неудачных погружения. Если бы все еще мог здраво мыслить к тому моменту. Именно поэтому липкий ужас настолько едко закрадывается в его душу, сковывая ее без остатка. Парализуя ядом и затягивая хомут на шее до тихого всхлипа, заставляя согнуться в искренних мучениях, чтобы хотя бы отдаленно улавливать движения его головы. В страхе, что улавливать уже нечего. — Не смей бросать меня вот так! Даже при близком рассмотрении лицо Лу Гуана непривычно бледное, словно нетронутое земной суетой. Глаза бегают, он не оставляет попыток найти в его восковой неподвижности хоть какой-то знак или подсказку, но взгляд постоянно запинается. Оттененные кипельной белизной, уже его собственные ладони вызывают отторжение своей чужеродной живостью. Как грязь на новых кроссовках. Потеряв опору, как в прямом, так и в переносном смысле, Чен Сяоши визуально ломается, накрыв его шею руками и наклонившись, насколько позволяет их поза. Светлая макушка слегка упирается в живот, волосы мягкие-мягкие, как после душа, наверное, все еще пахнут химозным шампунем. Думать не получается, сокрушаться над этим тоже. Ошеломленный, он не сразу различает восклицание Цяо Лин. Начала не слышит, конца не разбирает. Переспросить не удается, потому что она вскакивает на ноги и переключает внимание на нечто за пределами его поля зрения. Напряжение пробегает по телу, словно ток, активируя цепочку механизмов – хватка инстинктивно становится крепче. И тогда до ушей доносится тихое кряхтение, которое заставляет его подпрыгнуть на месте. — Лу Гуан! — вполне вероятно, что он в коме, но попробовать все равно стоит. — Не умирай! Ему еще столько нужно сказать и… его речь прерывается лёгким, но от того не менее неприятным, ударом палки по спине и строгим: — Чен Сяоши, не сейчас. Надо бы возмутиться, но запала хватает только на то, чтобы обернуться и, очевидно, выглядеть при этом абсолютно неутешительно, потому что выражение Цяо Лин смягчается впервые за годы и годы их дружбы. — …Отойди к стене и не отсвечивай. Я постараюсь защитить вас. Ах. Безумный человек с пистолетом, которого должен был задержать капитан Сяо. — Не нужно. Я собираюсь спуститься. Смерив Лу Гуана беглым взглядом, Чен Сяоши чистым усилием воли отрывает его от себя. Раз жив, больше не нуждается в нем. Они уже порядком задержались. — Ты с ума сошел? Хотя бы возьми меня с собой! Он собирается оправдать его ожидания. — Не волнуйся, мне ничего не угрожает. Останься здесь и присмотри за ним, хорошо? Остальное подождет.

***

С натяжкой, все прошло идеально. Да, инстинкты Лу Гуана не врали. Да, все в его идеально светлой голове блещет интеллектом и так далее, даже когда сам великий мыслитель отсутствует. Чен Сяоши поторопился. Нехотя он признает это. Что еще ему оставалось делать? Они втроем были в опасности, капитан Сяо, черт возьми, был в опасности, а еще кучка невинных копов. Спинка стула скрипит, скрашивая ожидание. Носок ботинка мерно тикает, стуча по полу. Не быстро и не медленно, довольно шумно. Цяо Лин цыкает и пихает его в бок, острым локтем попадая прямо под ребра. — Перестань. Чен Сяоши смог увести преследование, но по всей видимости его нога вновь сломана. Или критически ушиблена. Или всего лишь напоминает ему о старых травмах отголосками тупой боли. Одной старой травмой больше. Подумаешь. Важнее другое. Его психика трещит, рискуя надорваться. Каждый угол и поворот, как маслом, обмазан неуловимыми образами, которые никак не соединяются в цельную картину. Он пытается сморгнуть их. Постепенно легчает, пока память вновь не всколыхнется. Он слишком много думает. Пальцы путаются в коротких волосах, неприятно дергая скальп, пока маленькая ладошка не перехватит их, пригвоздив к обивке. — Я серьезно. Их сумасбродный план сработал, пусть и с побочками, но это загнало Лу Гуана в бессознательное состояние на долгие часы. Стабильного, без единой царапинки, слегка бледного, его перенесли в медицинский отсек полицейского участка. «Перенапряжение», — сказала медсестра. «Нервы», — утвердил дежурный врач, после того как Цяо Лин лично упрашивала его о повторном осмотре, применяя свои ведьминские чары. Все вокруг врут. Они не имеют достаточной квалификации, чтобы ставить ему диагноз. Чен Сяоши знает своего партнера и знает, что его нынешнее состояние в лучшем случае критическое. Потому что Лу Гуан не плачет и почти не болеет. А еще он… Да что он вообще знает о нем? Не нужно об этом думать. Голова с тяжелым вздохом падает в ладони. — Цяо Лин, как думаешь, если расставание неизбежно, стоит ли пытаться что-то исправить? — мысли дважды делают кувырок, меняя исконную суть вопроса. Он не может не думать об этом. Должен ли я прощать предательство? Должен ли я прямо сейчас все бросить и уйти? — Что произошло между вами во время погружения? — к сожалению, сто процентов ее внимания прикованы к нему, и она выбирает закрасться ему в душу вместо того, чтобы поделиться мудростью из модного журнала или типа того. Это ставит его в тупик: — Ничего? Ничего такого… возможно, я увидел лишнего. В уме одна за другой вспыхивают картинки, от которых мокнут ладони и в груди холодеет. Чен Сяоши сухо сглатывает и вновь пытается подавить их до состояния мутного пятна. С иронией он подмечает, что почти привык к этому за несколько часов в коридоре. — Зачем сразу расставаться? Просто обсуди это с ним, — спокойно подводит она, намекая на то, что очевиднее некуда, — право дело, как ребёнок. — Не могу. — Тогда дай себе время и сделай это, когда будешь готов. — Я же сказал, что не могу! Это слишком! Он ненавидит это. Ложь. Манипуляции. Лицемерие. Предательство. Ненавидит терять контроль над своей жизнью. Люди всегда принимают решения за него, пока Чен Сяоши живет в иллюзии выбора. Отлично, ты стал таким взрослым и принимаешь серьезные решения, каждое из которых не имеет значения! Нравится быть большим мальчиком в больших штанишках? Его родители так делают, его названная сестра и его лучший друг так делают, и даже механизм времени в его руках работает по тому же принципу. И больше всего он ненавидит то, что понимание, которое он испытывает к Лу Гуану, выходит за рамки треклятой эмпатии. У него есть достоинство и определенный уровень осознанности. Все его внутренние импульсы кричат об одном. Что это аморально, несправедливо и обидно. Ему нет оправдания, и Чен Сяоши злится на него. Но он все равно не может ненавидеть его. Мог бы – не страдал бы сейчас так сильно. — Я не знаю, что делать… я запутался… Голова Цяо Лин падает ему на плечо, напоминая о ее неизменном присутствии в его жизни. Стабильном и безвозмездном, подобному родительскому. — Тогда позволь себе просто быть. Не нужно ничего делать. Чен Сяоши импульсивный, не отходчивый. Скорость реакции не равняется скорости, с которой организм перерабатывает эмоции. Если хотя бы часть из увиденного правда, у него нет и никогда уже не будет времени, чтобы справиться с этим в одиночестве и прийти к какому-нибудь решению — вопрос должен быть закрыт в кратчайшие сроки. Кому, как ни ему понимать, что ожидание – это не выход? Перешагнуть через себя сейчас будет сложно, и все же он с вялым интересом спрашивает: — Какой в этом смысл? — почти жалея об этом, когда Цяо Лин придает себе поучительного вида, скрестив руки на груди и тяжко вздохнув, словно вся мудрость мира сконцентрирована в ее уме. — Мне никогда не понять того, с чем тебе приходится сталкиваться. Ты или не делишься этим со мной, или специально скрываешь, чтобы я не узнала. Я часто злилась из-за этого, когда была маленькой, и со временем стало только хуже. Бесит до чертиков. — Это не помогает, — замечает он. — Тц, конечно, не помогает! Не хочешь слушать советы, не спрашивай меня о них! — … — Ты упертый и несносный, но я знаю, что ты всегда пытаешься сделать как лучше, поэтому стараюсь уважать это. Лу Гуан похож на тебя гораздо больше, чем ты думаешь. Однажды… — по непонятной причине ее голос колеблется, и Цяо Лин прислоняется чуть ближе к нему, скорее всего, даже не осознавая этого, — ты увидишь результат его действий и тогда поймешь, почему он это сделал. Возможно, он просто не мог поступить иначе. Подожди, не вмешивайся. Если это настолько масштабно, как ты говоришь, все развернется само по себе. Чен Сяоши невольно задается вопросом не скрывает ли Цяо Лин чего похуже, но задумавшись об этом больше, чем на две секунды, приходит к выводу, что это откровение на другой день. — В следующий раз напомни оплатить твой счет. Цяо Лин неправа. Результат уже известен. Ему не нужно ждать, чем все это кончится. Но он все равно попробует.

***

«Его состояние стабильное, однако наблюдаются серьезные проблемы со зрением. Мистер Чен, не могли бы вы…» — Чен Сяоши пропускает мимо ушей. Плевать на его зрение, оно всегда было проблемным и всегда восстанавливалось само по себе в перерывах от работы. К тому же, часть его силы предвидения все еще не вернулась к хозяину. Возможно, стоит хлопнуть в ладоши при встрече… Помявшись на месте, он нерешительно пятится поближе к дверному проему и с нарастающим чувством срочности проскальзывает внутрь, когда Цяо Лин незаменимо кивает ему, беря это на себя. Сделать аккуратно не получается. Поврежденная нога срывается с ровного шага, и шатаясь, он хлопает дверью, мгновенно отмечая, как Лу Гуан сначала напряженно садится, а потом и вовсе смещается к краю кровати, опустив ноги на пол. В полумраке его силуэт выглядит более беспомощным, чем когда-либо, но взгляд цепляется за блеклые глаза ясно-голубого цвета. Словно летнее небо. До того неземные и субтильные, что Чен Сяоши почти забывает о желании разбить эту смазливую мордашку. — …Это я, — опомнившись оглашает он, остановившись в метре от него, хотя толку в этом нет. Они давно изучили поступь друг друга. — Я знаю. Лу Гуан непроницаемо поворачивает голову в его сторону, следуя за звуком и не выражая при этом никаких эмоций. В противорез ему, собственные брови сводятся к центру, а губы замирают, сложившись в тонкую полоску. У Чен Сяоши было время остыть и войти сюда непредвзято. Он мог бы поклясться, что на руках осталось только истощение и намек на животный страх перед неизбежным, упрятанный подальше. И все же слова сами рвутся наружу: — Придурок. По-твоему я действую сгоряча? Радуйся, что ты уже в палате. — Чен Сяоши… извини, — судя по тому, насколько сдержанно это было подано, ему есть что сказать, но он избирает путь наименьшего сопротивления. Зря, потому что Чен Сяоши в настроении вытряхивать из него оправдания, — это была крайняя мера. Я не хотел, чтобы до этого дошло. — Это все? Больше ничего не скажешь? Голос звенит от напряжения. Выходит непреднамеренно, но вопреки своему естественному спокойствию Лу Гуан нервно сцепляет пальцы и действительно отвечает ему: — …Вмешиваясь в процессы времени, мы должны быть готовы к тому, что наши жизни оборвутся по причинам, неподвластным нам. Пока такой риск есть, я готов пожертвовать чем-то ради вашей безопасности. Звучит все так же непоколебимо, словно они чаевничают в гостиной студии. Все такой же сдержанный на вид. Ничего не изменилось. Чен Сяоши смотрит на него теми же глазами, что и обычно, но по ощущениям видит впервые. Изменилось все. Потому что теперь у всего этого есть контекст и первопричина. Теперь он выглядит уставшим и потерянным. Доведенным до ручки. Заметны синяки под глазами, все несостыковки его характера выходят наружу и становятся явными: эти странности, страсть к контролю, перепады настроения. Он видит его, как есть, и ему это не нравится. Чен Сяоши делает от одного до трех шагов ему навстречу. Не понятно, сколько, в глазах все в кучу, но цель его не меняется и, уперевшись в острые колени, он резко наклоняется и дергает Лу Гуана за воротник футболки, одним выверенным движением прижимая его к себе. Бедро упирается в край кровати, больно тянет мышцы плеч – поза неудобная, но в противном случае ему пришлось бы сесть к нему на колени или заставить его встать. — Больше не нужно… Ткань под пальцами комкается и натягивается чуть ли не до треска, но ему плевать на сохранность вещей, когда на ниточке висит все остальное. И это до абсурдного просто, потому что он не готов простить его и боится потерять его в том числе. Потому что он жаждет, чтобы Лу Гуан утешил его, как он всегда это делает, но не может вынести даже беглого взгляда в его сторону. — Не нужно жертвовать собой… Чужие ладони аккуратно ложатся поверх его кофты. Не гладят и не сжимают, но нос от этого предательски свербит и глаза увлажняются, оставляя мокрые пятна на его плечах. Даже сейчас в его, тонких и элегантных руках, не созданных для грубого труда и, тем более, драк, ощущается стабильность. Распрямляться и возражать совсем не хочется, но создается впечатление, будто это сейчас лишнее. Может быть, пора заговорить о том, что разрушит мир между ними навсегда. Чен Сяоши переводит дыхание, пытаясь впитать крупицы этой близости и, пока его терзают сомнения, Лу Гуан расслабляется и кладет голову поверх его. Ах да. Последний шанс. Должно быть, больно знать, что твоя последняя попытка провалилась. — Я бы никогда не позволил этому произойти, если бы знал, что тебе придется столкнуться с болью утраты. Прости. В будущем я постараюсь сделать все, что в моих силах, чтобы этой ситуации не повторилось. «Почему ты делаешь это со мной?» Чен Сяоши не заслуживает ничего из этого. Он не должен мириться со всеми ужасными вещами, которые остались между ними. Но Лу Гуан тоже не заслуживает страдать после всего, через что он прошел. После того, сколько сил он вложил в их будущее. Легкие сдавливает чем-то неуместно нежным. — Лу Гуан… — и язык складывает его имя быстрее, чем Чен Сяоши успевает обдумать этот позыв. К счастью, вместо ответа он утешительно пробегается пальцами по его позвоночнику, явно неверно истолковав происходящее. Закрывая глаза, он все еще видит вспышку белого, от которой не отвернуться и не спастись, словно она выжжена на обратной стороне его век. Резкую и наполняющую налитое кровью сердце фантомной болью. А за ней тянется череда их последних моментов. В сравнении с видениями собственной смерти, пугающими, как авангардный ужастик, у этого отдача пули. Где-то глубоко-глубоко внутри, если тщательно препарировать воспаление, можно найти теплые проблески его нежной улыбки, мелодию его бархатного смеха, слабый румянец на щеках – глупости, которых Чен Сяоши был лишен. Он пытается поймать эти осколки пальцами, удержать их в памяти, но они ускользают в пространство вечности. Это было его. Лу Гуан, не обремененный ужасами временных петель, предназначался ему. И Чен Сяоши покинул его. Отказался от него. Почти потерял его. Чем он лучше своих родителей? Есть вещи, которые невозможно повернуть назад. Довольно ожидания. Он собирается принять первое самостоятельное решение. Чен Сяоши в последний раз сжимает его в объятьях. Тела слипаются. В этом нет ничего красивого или согревающего – голая нужда. Различив тихое кряхтение, он сползает с края кровати на пол, пока не упрется коленями в плитку, и цепляясь за его ноги, поднимает взгляд вверх. Наверное, со стороны это выглядит жалко, но это лишь очередная вещь, которая больше не имеет значения. — Я собираюсь все исправить. — …С этим ничего не поделаешь. Когда пройдет двенадцать часов, зрение само начнет восстанавливаться. Наверное. — …Да. Так и есть, — наверное? Они преодолеют это в любом случае. — Я не об этом. Лу Гуан вопрошающе смотрит в ответ, если его мутный взгляд можно назвать таковым. Эм.. по крайней мере, его брови слегка хмурятся, что определенно является признаком мыслительных процессов. И неуверенно добавляет: — Я слушаю. Задержка в его реакции говорит громче, чем сказанное, поэтому перед тем, как продолжить, Чен Сяоши находит его ладони и накрывает их своими, предварительно сложив у себя под головой и впоследствии прижавшись к ним щекой. Ему нужна эта поддержка. Он собирается сказать кое-что очень важное. — Что бы ни случилось дальше, помни… — глубокий вдох, — ты больше не одинок. Я тоже буду рядом. От прилива уверенности и последующего удовлетворения губы дрожат в слабой улыбке. Забавно, раньше ему не приходилось озвучивать подобного. Казалось, будто все и так ясно. Ему нравится. Нужно повторять почаще. — Сегодня тебе повезло, — Чен Сяоши довольно трется щекой о небольшой домик из их рук и слегка поворачивается вбок в попытке оценить его реакцию, не поднимая головы. Угол обзора не самый лучший, но этого хватает, чтобы уловить момент, когда самоконтроль Лу Гуана дает трещину. Он склоняется ниже, черты постепенно смягчаются, не до конца вернувшись к своему непроницаемому состоянию, и тихо отвечает: — Возьму на заметку. И будь проклято это время и принципы, он уверен, что принял правильное решение. Даже если изменить ничего нельзя, всегда можно построить что-то новое. Это будет первая временная линия, когда они встретят тринадцатое сентября вместе. Язык зудит от предвкушения, однако есть вещи, которые лучше не облачать в слова. По крайней мере, не сейчас. Сейчас он промолчит. Люди могут сколько угодно сомневаться в нём, но истины это не меняет – Чен Сяоши очень хорошо хранит секреты. Пусть Цяо Лин гордится, зрелость наступила. Однажды он взорвется, и лучше бы Лу Гуану прозреть к тому моменту. Сейчас Чен Сяоши собирается вырвать его из петли.

***

Первый пункт его миссии гласит: «благополучие Лу Гуана в приоритете». Обещать можно все что угодно, но раз уж он уже решил поставить свою жизнь на карту, переубедить его будет сложно. Чен Сяоши знает об этом на собственном примере. Пункт номер два – незыблемое правило: «прошлое в прошлом». Хоть кто-то же должен его соблюдать. Цяо Лин мерным голосом зачитывает какие-то заумные строчки из романа, Лу Гуан умиротворенно греется на солнце, оперевшись на подушки. Оба погружены в свои мысли. Это хорошо. Вдумчиво потеребив край тонкого больничного одеяла, больше похожего на простынь, Чен Сяоши придвигается чуть ближе (хотя он и так лежит на нем) и осторожно высвобождает руку, которая постепенно начинала неметь, зажатая между их телами. Перехватив тонкое запястье, выжидает, немного качает его из стороны в сторону, устав, растирает круги большим пальцем – в общем и целом создает иллюзию скуки. Не считая последнего. Последнее было продиктовано искренним желанием сделать ему приятно. Как-то раз он слышал, что у слепых людей обостряются другие органы чувств. Правда он не совсем слепой. За неделю его зрение на малую долю восстановилось, перейдя от полной темноты к неразличимым полосам. Но было бы неплохо, если бы это сработало. Не наблюдая никакой реакции, Чен Сяоши исполняет задуманное: сводит его ладони вместе с неуловимым хлопком, при этом накрывая их своими с тыльной стороны. — Я не могу погружаться, — недовольный шепот заставляет его вздрогнуть и почти пискнуть от неожиданности, но Лу Гуан прикладывает палец к губам, напоминая не перебивать Цяо Лин. Он уже жалеет о том, что предложил почитать ему. Приходится выпрямиться и прошептать ему на ухо: — Как думаешь, наши силы могут совмещаться как-то еще? — сохраняя тишину. — Вряд ли. Нужно попробовать по-другому. Если бы он только мог откопать подробности о прошлом не далекими урывками или узнать результат того ритуала… Игнорируя недовольство свыше, Чен Сяоши через силу просовывает свои пальцы меж его и соединяет их ладони. Держаться за руки по-прежнему приятно. Дальше что? Дальше… Лу Гуан вырывает запястье и шикает. И Цяо Лин дополняет все это действо осуждающим взглядом, добиваясь от него обреченного вздоха. Изначально у него была идея отправиться на пять лет назад и найти Лу Гуана, не вовлеченного во временные петли, но та сразу полетела в корзину к прочим бредовым задумкам. В противном случае, Чен Сяоши вернется мертвым, а Лу Гуан к базовым настройкам. Он не может позволить себе стереть его личность вот так. К тому же его усилиями они никогда не встретятся. Это не так страшно, но нежелательно. Грудь сдавливает фантомной тоской, словно подталкивая его поближе к чужому боку, и кто он такой, чтобы сопротивляться? Без задней мысли Чен Сяоши съезжает с его плеча на живот и утыкается носом в одежду, глубоко вдыхая и расслабляясь, только когда ненавязчивый цветочный аромат щекочет ноздри. В последнее время это вошло в привычку. Быть рядом. Нужно же как-то купировать тревогу, делая шаг за шагом по зыбкой земле. Более того, по скромному мнению Чен Сяоши, такой близкий контакт должен положительно сказывается и на Лу Гуане в том числе. Он уже обозначился словами и теперь активно продолжает делом доказывать свою позицию, и почти не получает жалоб по этому поводу. Опять же… — Слезь с меня. Тяжело, — говорит Лу Гуан, без всякого протеста перебирая его челку. Чен Сяоши принимает это почти с благодарностью. С тех пор, как удовольствие от произнесенного впервые посетило его мозг, он не мог перестать цепляться за это чувство. У него была тяжелая неделя. А перед ней тяжелые полгода. — Могу я одолжить твое тело ненадолго? — Нет. — Пожалуйста, я хочу кое-что проверить. К сожалению, Лу Гуан жестоко и бескомпромиссно поднимается, не дав ему начать использовать свои чары. — Цяо Лин-цзе, я отойду в уборную. — Я пойду с тобой — Исключено. — Да ладно тебе, я уже видел тебя голым. Не нужно строить из себя недотрогу. В душе. Это считается. — Как ты себе это представляешь? Захватив его рукой, Чен Сяоши успешно удерживает его прикованным к постели, однако мольба, сквозящая в этом вопросе, дает ему повод обдумать свое поведение и слегка ослабить путы. — Гуан-гуан. Ну же. Я постою под дверью, — последняя попытка. Проваливается. Сегодня точно не его день. Стоит двери за ним закрыться, как Цяо Лин начинает сверлить его взглядом. Не до неё. Свой долг перед ней он уже уплатил. — Что не так? Выглядишь глупо. — Лицо твое выглядит глупо. Цыкнув, он отворачивается, отказавшись от желания спорить. Есть вопросы поважнее. Раньше Лу Гуан часто бросал на него взгляды, полные обжигающей жажды, которую Чен Сяоши не мог истолковать. Это не похоже на преданность или недовольство. Как бы то ни было, оно неизменно заставляло задаваться вопросом, что именно он должен дать ему. Теперь он понимает. Это была тоска. И она медленно становится взаимной.

***

Чен Сяоши делает не меньше сотни фотографий, кропотливо стараясь над каждой и придирчиво подбирая ей пристанище. Угол, наклон – важна каждая деталь. Не будет же он марать стену безыдейными пустышками. Скапливается целая стопка. Все на случай, если ему понадобится сражаться в студии. Или Лу Гуану. Последнее под вопросом, однако будет лучше, если они оба смогут телепортироваться в бою. Как-то раз ему попадаются их старые снимки, которые его партнёр и по совместительству лучший друг заботливо держал при себе, и у него не выходит погрузится ни в один из них, но это уже не вызывает разочарования. Наоборот. Чен Сяоши воодушевленно приклеивает их в новый альбом. Ценность фотографий измеряется эмоциями, которые в них вложены. На поверку они взаправду бесполезны и выглядят не очень, но по многим причинам это делает их самой драгоценной вещью в доме. Впрочем, в ретроспективе всю их связь можно охарактеризовать так же. Неидеальная, поломанная и вымощенная искренностью.

***

«Как много ты видишь?» – знаменует начало каждого дня. После этого нет-нет да вырвется между делом «доброе утро» или «как спалось», когда в руках уже будет чашка кофе или тарелка с завтраком. Наверное, на автомате. С каждым днём новый обряд постепенно замещает и вытесняет старые. — Закрой глаза! Я иду! — торжественно выкрикивает он из-за двери. Сегодня годовщина. Две недели поисков и сомнений для него, и две недели ударов о стены и прогулок под руку для Лу Гуана. — Зачем? За ночь ничего не изменилось. — И не жульничай! Руками закрывай! Заглянув в палату и дважды удостоверившись в его добросовестности, Чен Сяоши нетерпеливо пересекает комнату, довольно подмечая, что команда была исполнена от начала и до конца. — Ну, вперёд, — у него хорошее предчувствие. Наклоняясь почти вплотную к нему и пыхтя от волнения, Чен Сяоши собирается перехватить его руки, однако Лу Гуан опережает его, опуская их, создает крайне неловкую позицию, где их лица разделяют несколько очень коротких сантиметров. …Нужно отойти? Непродолжительное колебание обрывается, когда их глаза встречаются. И… это конец, связь с мозгом утрачена и успешно. Что за миловидная внешность. Каждый день до конца своей жизни Чен Сяоши будет жалеть о том, что не организовал ему модельную карьеру. — Я вижу тебя… — Лу Гуан неверяще подытоживает, ощутимо выпадая в процессе. Его взгляд, укрытый белым, плавно опускается к носу и застывает в области подбородка, словно изучая, а затем вновь поднимается к глазам. Чен Сяоши невольно повторяет за ним, но сбивается уже на втором шаге, потому что явственно видит, как белеют и дрожат его губы, мягко изгибаясь небольшой дугой, будто он пытался подавить улыбку. Может быть, в том виновата еще одна цепная реакция, но волна тепла накатывает столь стремительно, что оставляет его безоружным, пока щеки не начнут болеть, и Чен Сяоши восторженно не выдохнет: — Привет, — забывая обо всем. Он справится. Он соберет Лу Гуана по тем осколкам. Осталось совсем немного.

***

Домой их отпустили только после посещения процедурного кабинета, тонны нравоучений и обещания заскочить на днях для повторного осмотра, потому возвращаются они ближе к ночи и то под аккомпанемент сочувствующих воздыханий. В этот раз даже без приветственной вечеринки от Цяо Лин. Своего вроде добились, а радости никакой. — Неужели за пару дней что-то случится? Что за люди, — Чен Сяоши всю дорогу провел в жалобах, — с таким отношением могли бы вообще не отпускать. — Радуйся тому, что имеется, — звон колокольчика над дверью в некоторой мере заглушает ворчание Лу Гуана, но он все равно отчетливо слышит его. В последнее время Чен Сяоши особенно чувствителен к его голосу. И к его присутствию. Он убеждает себя в том, что таким образом компенсирует отсутствие ментальной связи, хотя страх потерять его исправно вносит правки в это мышление, напоминая о себе. Кошка-болтушка приветствует их на входе. Чен Сяоши с недоверием смотрит на диван, Лу Гуан прожигает взглядом фотолабораторию. Это из-за случая с Лю Минем? Он все еще помнит, как сильно дрожали его руки. Вероятно, Чен Сяоши выскользнул бы и упал на пол, если бы не мог стоять самостоятельно. Или… Пока Лу Гуан снимает пальто и аккуратно складывает его на спинку дивана в прихожей, он, не раздеваясь, отходит за прилавок и захлопывает дверь, махом подавляя красное свечение и излишние ассоциации. После этого Чен Сяоши не находит ничего лучше, чем вернуться к своей прямой обязанности – готовить ужин. Нужно забыть о том, что произошло за последние полтора месяца. Хотя бы на время. — Пойду посмотрю, что у нас есть. В холодильник лучше не заглядывать, но на полках должны заваляться запасы на черный день. Лу Гуан невнятно хмыкает в ответ, нащупывая выключатель. Он все еще практически не видит в темноте. Неудобное стечение обстоятельств, но что поделаешь. — Помочь? — Я сам. Он пытается выдавить из себя уверенную улыбку, но получается коряво. Все его тело умоляет о том, чтобы он повис на Лу Гуане и дал отдых ногам, но Чен Сяоши твердо намерен выделить своему партнеру время на адаптацию, поэтому с гордостью одиночки направляется в сторону кухни. Пока его ладонь не охватит легкое прикосновение, словно перышком провели. — Подожди меня, хорошо? Сделаем это вместе, — слова сквозят просьбой, значившей куда больше, чем могло прозвучать со стороны. Об этом можно судить по прозрачной ряби в его взгляде и не примечательной хмурости. Не было необходимости оборачиваться, чтобы представить развернувшуюся картину, но зрелище трогает его до глубины души, и под ложечкой тихонько ноет. — Извини, у нас нет ничего кроме заварной лапши. Но… можешь поставить чайник? — Чен Сяоши путается в предлогах, не привыкший к состоянию, когда сказать просто нечего, и растерянно переплетает их пальцы, всем существом утопая в тяге к чему-то большему. Неопределенному и пугающему. Я тоже скучаю по тебе, Лу Гуан. Я так сильно скучаю… Вечер будет долгим.

***

Долгим был не только вечер. Долгим было примерно все от начала и до конца, и теперь он уже битый час ворочается с боку на бок, пока кровь колотится в висках от напряжения, тратя на сие действие миллениумы свободных минут. И, как бы прискорбно то ни было, такова его новая реальность. Лежать и мучаться, надумывая себе всякого. Именно по этой причине, ему не требуется дважды размышлять над происходящим, чтобы соскочить с кровати вниз по лестнице, когда до слуха доносятся рваные вдохи и шорох сброшенного одеяла. Раньше он не наблюдал за ним подобного, потому что был слепым идиотом. Раньше Лу Гуан успокаивал его после кошмаров, а не наоборот. И Чен Сяоши уже взвинчен до предела еще с вечера, поэтому не разобравшись в ситуации, выкрикивает: — Это просто сон! Запоздало оценивая его состояние, когда напуганный и совершенно потерянный взгляд ударяет по нему, как пощечина. Черт. Конечно, это не помогло. Как ему отличать сон от реальности, если он не видит своего окружения? Тяжелые грудные вдохи приобретают некую структуру, когда на его лбу проступает испарина и рука слабо колеблется, ощупывая воздух, пока Чен Сяоши не ловит ее, безмолвно направляя прямиком к сердцу. — Теперь веришь мне? Они оба застывают, тишина почти недвижимая. Разрушить ее страшно, он сильно сомневается в способности пульса преодолевать ребра и одежду. Однако Чен Сяоши упорно удерживает их обоих в этом положении, пока его собственное беспокойство не поуляжет на дно. — Извини, что разбудил тебя. Ты не должен был этого видеть, — в его дыхании все еще слышится одышка, когда Лу Гуан спешит убрать руку и возвращается в постель так, будто ничего не было. На языке крутится: «Что тебе снилось?» — Я прилягу? — на полпути к поверхности кровати он все же скромно интересуется его мнением. — Как хочешь, — и, получив разрешение, падает рядом, оттесняя Лу Гуана к стене и занимая большую часть собственной койки, которую по понятным причинам пришлось уступить. Никакой реакции это не вызывает. Лежать приходится молча и опять думать. В сантиметрах от человека, хранившего ответы на все его вопросы. Ему любопытно, какой из таймлайнов первый. На вид они все одинаковые, с дьяволом в деталях и большим откровением в конце, но концовки его не интересуют. Их должно избегать. Задумываться о своей смерти – силы потраченные в никуда. И чем глубже в дебри, тем отрывистее повествование. Бессмысленное множество несвязного бреда, будто записки сумасшедшего. И все пронизано светлой грустью, как дым – языками пламени, и все переплетается с его восприятием. Чен Сяоши отчаянно зарывается лицом в подушку, заламывая руки от безвыходного порыва обнять его, приласкать и рассказать обо всем. Тоскуя даже по их обычной близости, жаждая отдать ему весь мир или хотя бы толику той нежности, которую Лу Гуан вложил в него за все это время. Никто и никогда не делал подобного для него. Никто не относился к нему вот так. — Говори уже. Я отсюда слышу, как ты думаешь, — матрас под ними проваливается, оповещая о смене положений. Теперь они лежат лицом к лицу, воздух один на двоих, руки покоятся преступно близко, и Чен Сяоши поддается меньшему из соблазнов – зацепиться за его мизинец своим, объединяя их в невысказанное обещание. Напоминая: я с тобой, я вижу тебя. — Знаешь, нет ничего постыдного в том, чтобы видеть кошмары. Ты тоже человек. Ты не идеальный. — Ты прав, и я хотел бы, чтобы это было правильным для нас обоих, но я не могу поступить иначе. Не сейчас. Не тогда, когда наша безопасность постоянно оказывается в милости других людей, а у меня даже нет способности к предвидению, — большая часть из этого была озвучена нараторски, словно по бумажке, что вполне нормально для Лу Гуана, однако окончание этого предложения было выплюнуто с таким сожалением и горечью, что его почти укачивает от смены настроений. — Ты потерял свои силы? — Я не уверен. Нельзя отметать вероятность, что они вернутся позже. Но мы не можем ждать, пока ты полностью восстановишься. Это ты хотел сказать? Чен Сяоши держит сомнения при себе и рот закрытым, вместо этого игриво пихая его ногу под одеялом и добавляя: — Буду скучать по нашему совместному времени у меня в голове. — Что насчет твоей мечты? Ты хотел помогать людям… Может быть, дело в его словах или приглушенном ночном освещении, заливающем комнату сквозь окна, но Лу Гуан выглядит особенно меланхолично. Несомненно великолепно, но настолько погруженным в себя, что напрашивается вопрос, когда на самом деле это было. Несмотря на выраженный протест, Чен Сяоши перекидывает его ногу через себя, выдергивая его из мыслей. Достаточно лишь немного надавить, и Лу Гуан будет согласен на многое. В перспективе, на слишком многое. Такой он человек. Нежный. Это одна из причин, почему Чен Сяоши ценит его так сильно. Даже после недавних откровений, после того, как весь его образ посыпался. Лу Гуан нужен ему любым. — Все в порядке. Мы уже помогаем людям, проявляя их фотографии. Будем жить нормальной жизнью: работать, платить налоги, ходить в магазин. Ничего не изменится. — Тебя это устраивает? — осторожно спрашивает он. Чен Сяоши явно не поспевает за повествованием, лишь пожимая плечами и задумываясь чуть глубже, чем стоило бы. Открывая самый неприглядный ящик и высыпая его содержимое: — После того, как родители бросили меня, я каждый день ждал их в дверях, пока не засыпал на диване в гостиной. Но никто так и не пришел и никто больше не пытался забрать меня себе, потому что я отказался от других людей, веря, что они вернутся за мной. Ну, ты и так это знаешь, — горло саднит от сухости, и Лу Гуан чутко сжимает его плечо, вызывая слабую улыбку, — по сравнению с этим, моя нынешняя жизнь напоминает сказку. — Возможно… — Они не вернутся, — ему впервые хватает смелости признать это. Вот так, случайно, без слез и сожалений, — я виделся с мамой в Инду. Она заняла тело Ван Цин. Сказала, что пытается спасти отца от смерти, и любые изменения могут помешать ей. И попросила ждать дальше. — Ты имеешь право злиться на нее за это. То, что у нее была причина оставить тебя здесь, не оправдывает ее действий. — Это не так просто. Часть меня все еще не готова отпустить это, но я не могу осуждать ее. Если бы я оказался на ее месте, я бы тоже вернулся в прошлое ради тебя. Я уже пытался это сделать, когда ты был в плену у Ли Тяньчена. Интересно, что сказала бы мама, если бы знала, что он делает. Осудила бы она его за то, что он пытался изменить прошлое? Это шло вразрез с тем, что она сказала, но он не мог выбирать между ними. Стало бы ей его жаль? Разве он не делает то же самое, что и она? За исключением того, что Лу Гуан не является его мужем, но едва ли это имеет значение… Чен Сяоши знает, что иногда нарушает его личные границы. Он знает обо всех своих недостатках. Но он не может остановиться и не заходить слишком далеко. Дружба недолговечна и даже безусловное счастье в один день может оборваться. Это так. Но ему плохо от одной мысли о том, что настанет тот день, когда ему придется ждать, пока Лу Гуан вернется к нему. — В зависимости от обстоятельств. — Что? — Если ты хочешь узнать ответ на вопрос, вернулся бы я в прошлое ради тебя. — Почему? Ты никогда не рассказывал мне, почему решил остаться здесь, — наверное, прежде они не говорили о своих чувствах вот так. О родителях, об утрате, о детстве. Чен Сяоши мерно выдает свои-чужие секреты один за другим. Все, кроме самого главного. Его убивает невозможность поделиться с ним этим, так что, по крайней мере он поскребется по поверхности, — только не говори о том, что я искренний. Это мне уже известно. Лу Гуан задумывается, некоторое время ничего не говоря. — Ты громкий, жизнерадостный, честный. Я восхищаюсь этим и уважаю тебя за это. Я никогда бы не смог так же, но мне нравится быть частью этого, поэтому мне сложно представить жизнь, в которой тебя не будет. — Тогда не представляй жизнь без меня. Я же здесь, — Чен Сяоши мягко оборачивает его руку и целует раскрытую ладонь, прямо по линии судьбы, уповая на то, что это способно изменить даже предопределенность. Абсолютно уверенный в успехе, прикладывает ее к лицу и ведет от щеки к шее, отводя кончики его пальцев от яремной вены. Под кожей все гудит от мимолетного удовольствия, он опасается, что внутренний трепет передастся ему, пока он шепчет, — я с тобой… Поддавшись атмосфере, Лу Гуан подается вперед и неторопливо проводит костяшками по его коже, пока пальцы не лягут на мягкое место под нижней губой, слегка нажимая. Словно требуя уступить место для разговора. — Я найду способ, чтобы никому из нас не пришлось рисковать. Тебе больше не придется ждать или стоять перед выбором, потому что каждый день будет нормальным. Больше не будет боли и- Все в порядке, Лу Гуан. Я уже нашел его. — Не нужно, я не собираюсь бросать тебя. Даже если он сделал это не специально, Чен Сяоши не мог проигнорировать прикосновение к обнаженному торсу и удивленно выдохнул ему в руку. Большой палец на пробу оглаживает уголок пулевого ранения и обводит его по контуру. Он замечает, как дрожат его руки, но не комментирует этого, просто делая то же самое – по-хозяйски запустив руку ему под футболку, ведет ей от ребра до кромки изувеченной кожи живота. Почти идентично, не считая вольностей. Ладонь Лу Гуана ласково накрывает шрам и весь пораженный участок, словно пытаясь согреть его. Пальцы Чен Сяоши не останавливаются на достигнутом и размашисто гладят от живота до выступающей тазовой косточки, пока не сделают круг. В тишине его учащенное дыхание отражается от стен эхом. Чен Сяоши считает, что справляется с ситуацией лучше, хотя явно краснеет. Это уйдет с ним в могилу. Он-то видит напряженно вдумчивое лицо Лу Гуана, а Лу Гуан его, краснеющее – нет. Во всем можно найти преимущества, если постараться. Это до тех пор, пока правая рука Лу Гуана не проскользнет под его футболку вслед за левой, выводя линию от живота до ребер и уже от ребер к сердцу. Воздушно, одними кончиками пальцев. В этом нет никакого порядка и смысла. Возможно, когда-то каждое из этих мест было ранено. Факт лишь в том, что Чен Сяоши несдержанно втягивает воздух сквозь зубы, сокрушаясь от разряда электричества, пробежавшего по позвоночнику, и льнет к его рукам. По венам разливается чистый восторг. Хочется раствориться в нем, закрасться ему под кожу, быть его воздухом. Хочется ближе, больше, еще. Утолить эту пустоту. Его руки оседают на груди, когда он внезапно решает продолжить диалог: — Я хочу, чтобы ты был счастлив. Ты убиваешь меня. Я люблю тебя. Я люблю тебя. Я люблю тебя- Это приносит столько облегчения. Любить его всегда было так легко. От баскетбольной площадки до грязного пола полицейского участка. И когда он открывает глаза и всматривается в его лицо, ища ответ, понимает, что скорее всего каждый неправильный поворот в его жизни вёл его сюда. Особенно его большое решение исправить все. Потому что в зрачках напротив столько света и скрытого присутствия. Света, нисходящего и озаряющего всю его жизнь. Света теплого, как сам Лу Гуан. Пожалуй, в этом и был смысл и суть всего. Все это было не зря. — Я уже счастлив, — он тянется вперед, пока не прижимается к нему лбом, — но буду счастливее, если получу поцелуй на ночь. Они всегда были близки. Разве есть смысл задумываться о том, как это должно называться или ограничиваться понятиями «дружба» и «отношения»? Он хочет все и сразу. Чен Сяоши жадный человек. Его улыбка не меркнет ни на секунду, когда Лу Гуан косится на него в сложных чувствах, но становится только ярче, когда он в самом деле наклоняется и, отведя его голову в сторону, целует щеку. Крепко, конечно, но почувствовав на себе, каково это – хотеть чего-то так сильно, Чен Сяоши не может уняться так быстро. Ох, это была воистину запретная территория, на которую ему не стоило ступать. Чен Сяоши ухмыляется, исполненный неподдельной радости. Словно собирается совершить шалость, но для шалости внутри все слишком тихо, занято всеобъемлющей мягкостью. Придерживая его за плечо, он наклоняется, чтобы легко чмокнуть его в лоб. Не может собраться из-за смеха, поднявшегося к груди. Так же воздушно целует переносицу, сразу за ней нежную кожу под глазом, медлит, чувствуя, как трепещат его длинные ресницы, щекоткой ложась на губы, когда Лу Гуан инстинктивно прикрывает веки. Отдавая должное его усилиям, к щеке прижимается на порядок крепче, пока кончик носа не примнется, и с характерным звуком отпускает, переходя к скуле. Легкие схватывает от волнения. Он различает неразборчивый звук, когда Лу Гуан пытается что-то сказать, но торопится заткнуть его, притягивая за подбородок и смазано целуя уголок его губ. И только после этого умиротворенно кладет голову ему на грудь, обвив руками талию. — Душно же… — Лу Гуан жалуется, но Чен Сяоши знает, что он не против, просто это очередная искренность, завернутая во вранье. Это самая холодная ночь в году, звеняще интимная и лживо искренняя. До тринадцатого чуть больше трех недель, и он никогда не был так воодушевлен.

***

— Держи. Подарок на выписку. — Еще рано, — все верно, технически выписка, а точнее заключительный осмотр, завтра утром. Однако ему не терпится увидеть его реакцию, поэтому Чен Сяоши подталкивает подарочно украшенный альбом уже сегодня — Это книга? — и встречное любопытство только подогревает нетерпение. — Лучше! Распаковывай скорее. Впрочем, ждать не приходится. Упаковка выброшена, шелковая лента сложена вдвое и убрана под нижний форзац. Шелест страниц тикает, как стрелка секундомера; собравшись, он дополняет: — Я устроил небольшую ревизию, когда заезжал за вещами для тебя, и нашел большую часть из них разбросанными по книгам. Обычно ты избавляешься от ненужных фотографий, поэтому я предположил, что эти важны для тебя, и собрал их все в одном месте. — Спасибо, — довольно пресная реакция. Он подготовлен к такому исходу. Дело ведь совсем не в снимках и даже не в альбоме. Подарок пылился под кроватью около месяца. Все ради того, чтобы преподнести одну единственную фразу. Потаенную, заветную, какую не произнести вслух и не написать на бумаге, хотя разговор об этом уже состоялся где-то в потерянном прошлом. — Смотри, — Чен Сяоши опирается на спинку стула, наклоняясь к нему. Под таким углом физически невозможно видеть что-то кроме него и тени, которую он отбрасывает, — эту ты сделал в день нашей первой встречи. Лу Гуан хмурится и отмахивается от него. Или от кровавого наваждения. Тут не угадаешь. Не все из них использованы им. Часть, да. Однако проверять каждую было бы недальновидно. — Да ладно тебе. Не так уж и плохо. Ты сильно вырос с тех пор, Лу Гуан. Я горжусь тобой, — Лу Гуан возвращается к книге, не отвечая, даже когда Чен Сяоши склоняется, чтобы ущипнуть его за щеку. Его тошнит от моратория и постоянного напряжения. Что-то каждый день подтачивается в его голове, заставляя опасаться не столько за себя, сколько за него, поскольку с точки зрения Лу Гуана проблема все еще актуальна. Да нет, даже не просто актуальна, а достигшая своего апогея. Сейчас. Это решится сейчас. Ему просто нужно набраться смелости. Будничное спокойствие улетучивается, когда к челюсти поднимается колючий холодок нервов. Ладони потеют. Игнорируя тяжесть в конечностях, Чен Сяоши прочищает горло и сухо сглатывает, готовясь… — Я должен рассказать тебе кое-что, — Лу Гуан механически захлопывает альбом и несколько виновато отводит взгляд, избегая его. Незамысловатая мелодия ударяет по ушам так неожиданно, что они оба вздрагивают, уставившись на чужеродный объект. — Сейчас вернусь. Мы еще не закончили. Пузырь напряжения созревает и лопается. Его ведет, когда Чен Сяоши поднимает телефон и дважды промахивается по кнопке. Тук-тук. Сердце стучит прямиком в мозг, и ноги подкашиваются, поддаваясь всеобщей слабости. От спальни до ванной один поворот и два проема, пол устлан ватой. — Да? — Можешь подъехать в участок? — Откуда столько срочности? — ему не нравится ее вкрадчивый тон. Жди беды, — я сейчас занят, — однако сегодня есть намного, намного, более важные дела. — Чем? Рабочий день уже кончился, — Цяо Лин замолкает и возвращается на линию в сопровождении фонового шума, — капитан Сяо задержал человека, связанного с рейдом участка. Он попросил напомнить тебе о старом обещании встретиться. Обещание встретится… кто-то из Инду? У него не так уж много знакомых, которые не приходились бы ему соседями или клиентами. Вспышка импульса подзывает согласиться, чутье вынуждает притормозить и не зря, потому что возникшее присутствие Лу Гуана моментально разворачивает все его позывы на сто восемьдесят. И да будет проклята его привычка ходить бесшумно, не задевая ни дощечки. — Напишу тебе позже, — Цяо Лин протестует, но Чен Сяоши сбрасывает быстрее, чем успевает передумать, — ты не слышал о том, что подслушивать невежливо? — Что ты собираешься делать? — спокойно спрашивает он, невзначай навалившись на дверной косяк. Вопросом на вопрос, значит. Подмывает сказать: — Ехать, конечно, — и Чен Сяоши себе в этом не отказывает, проклиная свою несдержанность. — Не нужно идти на поводу у всех, кто хочет встретится с тобой. Капитан Сяо профессионал, он справится без нас. Завтра заедем за отчетом и разберемся. — Зачем откладывать на завтра то, что можно сделать сегодня? И вот они прошли весь цикл. Снова вечерний полумрак. Ванна, нервы, пустота. Новый виток недоговорок и нависшего скандала. Холодная плитка под ногами, стены и керамика тоже, только голова горячая, закипающая. Лу Гуан нервно вздыхает, сжимая кулаки, однако вопреки ожиданиям говорит правду: — Я не смогу помочь тебе, если придется погружаться. Не нужно рисковать собой. Мы даже не знаем, можно ли ему верить. И он прав. И это неутешительнее лжи. — Это полицейский участок. — Тебя уже похищали оттуда. — И ты спас меня! Ужасный аргумент. Чен Сяоши спас сам себя, отправив Лу Гуана в плен, о чем сожалел месяцами, наблюдая за муками реабилитации и снедая себя беспокойством. Именно поэтому сейчас… — Пожалуйста, не делай этого. Поэтому… Ох. Это оглушает, словно контузия. Он думал, что готов к предстоящему разговору, но упустил маленькую, совершенно незначительную деталь того, что беседы на повышенных тонах сопровождаются определенной ударной волной. И теперь ему хочется отвернутся, словно его здесь нет. Картинка не вяжется. Лу Гуан не должен просить его об этом с таким отчаянием. Почему он это делает? Почему? — Почему ты не можешь просто доверится мне? — Ты не знаешь, о чем просишь. А еще он не должен работать до обмороков, скрывать перед ним свое беспокойство или боятся прикоснуться к нему, потому что с наступлением осени их отношения развеются, как утренний туман. Зачем Чен Сяоши вообще здесь, если ему до сих пор приходится нести это в одиночестве? — Я знаю о том, что мы в прошлом! — вылетает почти случайно, но повисает так громко, словно они в вакууме. Последний рубеж, тумблер сломан, дальше нефильтрованным потоком. — И о своей смерти. О том, что у нас не осталось времени. О прошлых таймлайнах! Вся его сдержанность раскалывается и сыпется, от высоко возведенных бровей и распахнутых глаз до приоткрытого рта, откуда не раздается ни звука. Лу Гуан делает шаг назад и склоняет голову, будто ожидая пощечины, и задает самый предсказуемый вопрос: — Откуда? — Двойное погружение, — получая не менее предсказуемый ответ. — В таком случае, мне нечего сказать. Когда это закончится, я приму любое твое решение. Ему удается найти равновесие и накрыться маской отчужденности. Только вот ни черта он не владеет своими эмоциями так талантливо, как ему кажется, иначе не стал бы воздвигать между ними эту проклятую стену. Не снова. Не после того, как Чен Сяоши простил его. — Решение? Ты хочешь уйти? — Нет, однако ожидать большего будет неправильным по отношению к тебе. — В этом и есть проблема. Мы партнеры, мы должны работать вместе. И я делаю все, что в моих силах, чтобы помочь тебе. Да, прошло много времени, и я импульсивный, — если бы этот разговор состоялся полгода назад, в ход бы уже пошли кулаки, но у него была возможность научиться сдерживать эмоции. Научится слушать. Только вот самообладание крепче от этого не становится. — Неужели я настолько не заслуживаю твоего доверия? — Дело не в доверии… У него нет сил выяснять обстоятельства. Все виноваты в том, что они имеют сейчас. Никто не виноват в том, что это произошло изначально. Чен Сяоши просто хочет вернуть своего партнера. — Тогда позволь мне сделать это ради тебя! Я не хочу больше ждать, пока за мной придут! Я должен сделать хоть что-то, чтобы у нас было будущее… Он бессильно сползает по стене, пока не осядет на кафельный пол, и прикрывает глаза рукой в тщетной попытке скрыть свое состояние, когда Лу Гуан опускается перед ним на колени и кладет ладонь ему на плечо. Глупый Лу Гуан. Такой сочувствующий. Принимающий. Всегда бросается успокаивать его, даже если они ссорятся. — Ты так раздражаешь меня, — Чен Сяоши жалуется и вопреки всему сказанному ищет его взглядом, не до конца понимая в поисках поддержки или потому что давно не слышал его голоса. И найдя его, находит следы всей своей долгой работы: синяки под глазами, побитый вид и лицо полное ничем не скрытой надежды. Как первые цветы, выглянувшие из-под снега. Как день их первой встречи и каждое новое начало. Верно. Ему просто нужно что-то, за что он сможет ухватиться. Немного надавить. Голос невольно смягчается, потеряв силу, но утверждает он со всей уверенностью, на которую способен: — Таймлайн уже изменился, потому что ты передал это мне. Мы справимся с последствиями. Пожалуйста, Лу Гуан. На его лице расцветает светлая улыбка, когда он открыто заглядывает ему в глаза и, получив ответный взгляд, расслабляется всем телом, словно впервые за годы отпуская напряжение. Получилось? — Сделаем это вместе? Получилось… Весь запал энергии вытесняется тихим благоговением. Словно осознание того, сколько лет они провели вместе, соизволило снизойти на его голову. Это ошеломляет. Чен Сяоши растерянно наблюдает за его реакцией, оставаясь безучастным, но не получает никаких сигналов, либо не может их считать. Скорее всего, второе. Если бы напольное покрытие было хоть немного приветливее, он бы перестал ощущать его под собой от волны пьянящего головокружения. «Наверное, нужно дать ему пять», — думает он и интуитивно тянется к человеку перед собой. Никакого отношения к первоначальному плану это не имеет. Просто Лу Гуан единственный источник тепла во всей комнате, и Чен Сяоши страдает ознобом. Его лицо медленно приближается. Перед глазами все плывет, и их приходится закрыть. Полная дезориентация. Лу Гуан склоняет голову и, охватив его щеку ладонью, накрывает его губы своими. Протянутые в нужде руки, безвольно падают ему на плечи, так и не найдя себе занятия. Вау. Органы охватывает покалыванием, которого он никогда не ощущал в себе при иных обстоятельствах. Вау. Не зря говорят, что первая близость особенная. Поцелуй до того поверхностный и цивильный, что даже невинное трение их губ друг о друга, когда те разъединяются, посылает волну мурашек к ногам. — Чему ты удивляешься? Ты это начал, — Лу Гуан медленно отстраняется, интересуясь его состоянием. К сожалению, Чен Сяоши полностью сконцентрирован на его порозовевших щеках. Какое везение – целоваться с самым красивым человеком в округе. В городе. В стране. Лично для Чен Сяоши во всем мире. Это лишь вопрос предпочтений. — Я не помню многого. Это ничего? — язык заплетается и спотыкается о зубы, нужно сделать усилие над собой, чтобы снова заговорить. Лу Гуан по-прежнему спокойно качает головой, выдавая волнение лишь хаотичным блеском в глазах и слегка потерянной интонацией: — Мне нравится каждая версия тебя. Какое благословение – быть с тем, кто принимает тебя беззаветно. Чен Сяоши беспорядочно цепляется за его пуловер и тянет на себя, царапая шелковистую пряжу. Горячее дыхание опаляет лицо, теперь их вновь разделяют жалкие дюймы. Ему не терпится сократить их до нуля. — Извини меня за все, чему я подвергал тебя эти годы. Я не мог поступить иначе… — в такт словам его пальцы поднимаются выше, остужая висок и ласково путаясь в волосах, — мне жаль, что я не смог быть тем человеком, которого ты во мне видишь. Добравшись до резинки и распустив небольшой хвостик, Лу Гуан неспешно подбирается к его затылку, круговыми движениями массируя кожу и, добившись от него довольного вздоха, наклоняется чуть ниже, потираясь кончиком носа о щёку и вскользь целуя ее, словно намеренно избегая места, которое горит от потребности во внимании. — Мне все равно. Это все еще ты. — Тогда прости, что заставил ждать так долго. Ох. Воздействие, которое эта фраза оказывает на его воспаленный мозг, можно сравнить с ударом молнии. Сколько раз он представлял это наедине с собой, сколько жизней отдал во имя него. Утешая на последнем выдохе, улыбаясь ему и ища взглядом среди чужих ног, не в силах встать с окровавленного асфальта. Больше не нужно ждать. Даже если это рождает в нем намек на улыбку, Лу Гуан сцеловывает ее, забирая без остатка. Сантиметр за сантиметром, сперва с нажимом захватывая верхнюю, затем требовательно прижимаясь к нижней. Мучительно сладко и томительно медленно. Поддаваясь волнующей слабости, Чен Сяоши на пробу перехватывает его губы и, потянув на себя, отпускает, окончательно расслабляя челюсть, чтобы приглашающее приоткрыть рот, игриво задев Лу Гуана в процессе. Он не знает, что делает. Все держится на чистейшем инстинкте и неуемном энтузиазме, которые стирают границу неловкости. Вряд ли кто-то будет стыдить его за неопытность, пока это работает, верно? По крайней мере, так ему казалось, пока Лу Гуан не разомкнул его губы своими, принимая его инициативу с таким напором, что тому пришлось обнять его за шею и притянуть к себе. Чен Сяоши только сделал свои первые шаги, и теперь этот жестокий человек заставляет его бежать марафон. Лу Гуан всегда так делает. При том сравнение с марафоном даже не является преувеличением. Его дыхание безвозвратно сбивается, щеки краснеют, горят вместе со всем телом, сердце загнанно колотится в горле. Он не поспевает за ним. Чен Сяоши качает головой, подстраиваясь под ритм, цепляется за его шею, отвечает с не меньшим отчаянием. Что ж, он не единственный, кто страдал от ожидания. В этот раз Лу Гуан может овладеть его ртом. Будоражащее ощущение медленно распространяется, заполняя собой все пространство. Свободная рука Лу Гуана скользит ниже, ненавязчиво заползая под толстовку, и холодным следом клеймит разогретый пресс, его язык проникает внутрь с меньшей обходительностью, горячо скользя по поверхности рта и отрывисто сплетаясь с его, когда он перехватывает инициативу. Неуклюже, слишком влажно, бесконечно приятно. Он все еще не выяснил, в какой момент должен пополнять запасы кислорода, поэтому судорожно хватает воздух ртом, когда их губы ненадолго размыкаются. Так, меняя наклон головы, Чен Сяоши с тихим стоном отстраняется, но Лу Гуан, очевидно не распознав этой сложной системы, затыкает ему рот поцелуем, не давая сделать спасительного вдоха и вынуждая продолжать, поверхностно дыша носом. Голова гудит от кислородного голодания, и сладкая нега мелкой дрожью распространяется от неба до кончиков пальцев. Тело кажется почти болезненно чувствительным, Чен Сяоши глухо ударяется головой о край ванной, прижимаясь к Лу Гуану грудью и утягивая его за собой, пока тот не ухватится за бортик, удерживая их на месте. Когда они отрываются друг от друга, рискуя сломать себе шею в попытке продолжить, он жадно наблюдает за тем, как запыхавшийся и раскрасневшийся Лу Гуан растирает припухшие губы перед тем, как протянуть руки, чтобы помочь ему подняться с пола. Хочется запечатлеть этот момент и повесить его в рамочку. Любоваться до боли в глазах. Увы. Вместо этого Чен Сяоши быстро целует его висок и, не дав ему опомнится, толкает к стене. — Кто забрал твой первый поцелуй? — хрипотца в голосе выдает в нем порыв собственничества быстрее, чем человек способен обличать эмоции в предложения. — Если это сделали девочки из аниме-клуба, клянусь- — Это был ты. — Счастливый ублюдок. Чен Сяоши дергает его на себя за воротник и вновь впивается в него губами, с наслаждением отмечая, как ломается первичное сопротивление его тела, когда Лу Гуан отпускает контроль над ситуацией, положив руки поверх его плеч и податливо изгибаясь в объятьях. Он тоже может доставить ему удовольствие. Он поцелует его больше раз, чем прошлый «Чен Сяоши» когда-либо смог. За каждую попытку спасти его, за каждый день, проведенный вместе, и каждую бессонную ночь, потраченную на разговоры в интимной тишине. За помощь в уборке и за неизменную поддержку в погружениях. За каждую крупицу любви и терпения, которую Лу Гуан бережно пронес сквозь толщу времени, чтобы подарить ему, и никогда не требовал ничего в ответ. Поцелуй за поцелуем. Просто ловя его губы и отпуская, чтобы снова поймать, когда сбивчивый шепот дойдет до его слуха. — Я с тобой. Я не умру, — слова вылетают невпопад. Что в голову приходит, то и выносится между лихорадочными вздохами и новым сближением, — Лу Гуан, — среди этого его имя звучит, как музыка, — я никуда не уйду. У этого диалога нет шансов завязаться. Он все еще слишком оглушен новыми ощущениями – думать или формировать осмысленные предложения не получается, а Лу Гуан лишен возможности ответить. Удерживая их тела тесно прижатыми друг к другу, Чен Сяоши чутко поглощает каждый тихий звук, вырывающийся из его груди, будь то слог или неясный ропот. Ему не нужно говорить – только чувствовать себя в безопасности в его объятьях и слушать. Он хочет, чтобы Лу Гуан услышал его. Чтобы он запомнил это как мантру, потому что сказанное вслух имеет свойство приниматься форму. — Ты справился, — пальцы больно впиваются в его плечи, стискивая их. Наверное, останутся синяки. Его куда больше беспокоит то, как горячее дыхание, опаляющее кожу, резко становится грудным и сбивчивым, будто еще немного и Лу Гуан развалится в его руках, — все закончилось. Спешно спускаясь левой рукой от спины до поясницы, от таза до бедра, придерживая шею правой. Постепенно сбавляя обороты и проникая языком внутрь, прикасаясь более вдумчиво, тягуче, со всей чистосердечной искренностью, стоявшей за каждым словом. — Спасибо, — в последний раз, — спасибо… Слегка обеспокоенно Чен Сяоши высвобождается и поддерживающе проводит раскрытой ладонью по его лопаткам, где те соединяются со спиной. Отстраняется тяжело. Он нуждается в нем так сильно, что мычит ему в рот, когда в следующую секунду Лу Гуан перехватывает его лицо и притягивает обратно. Зубы клацают, губы сталкиваются с таким рвением, что постепенно немеют. — Сяоши, — звучит между отрывистыми выдохами, — оставайся со мной, — выбивается, будто между строками, будто Лу Гуан опасается своих слов, поэтому шепчет, надеясь остаться неуслышанным. Кровь шумно пульсирует в висках, но он слышит. Собирает горечь с его губ и поцелуями припечатывает обещания, от верхней губы к нижней, сминая их и не позволяя перехватить инициативу, опускаясь к пульсирующей вене на шее. Обещаю, обещаю, обещаю. Что ещё ему сказать? Из них двоих только Лу Гуан отдаленно разбирается в психологии, но в голове у него беспорядок похлеще будет. Чен Сяоши не владеет возвышенным языком из книжек, он умеет только чувствовать. И сейчас его захлестывает желание сломать последнее, что отделяет «его» и «я» и утонуть в этом, которому он потворствует, зубами стискивая нежную кожу на его шее и упиваясь тем, как Лу Гуан шипением тянет за волосы на затылке. — Хе-хе. Я всегда знал, что в тебе есть эта сторона. — Какая? — Фриковатая. Видел бы ты себя со стороны, когда я знакомлюсь с кем-то. — Я просто беспокоюсь. Кое-кто слишком наивен и не умеет следить за языком. И смею напомнить, это ты всегда против того, чтобы я заводил друзей кроме тебя. — Потому что такой идеальный партнер нужен мне самому! И посмотри на себя. Посмотри, до чего я довел тебя. Теперь ты полностью мой. Мой Гуан-Гуан. Каждый сантиметр твоего тела – все мое, — очевидно, Лу Гуан понял посыл и с первого раза, но Чен Сяоши не мог перестать смаковать эти слова, перекатывая их по языку. С каждым разом становилось все слаще. По крови пролегает обожание. Он так сильно ему нравится. Его волосы, голос, фигура, запах. Книги, занимавшие полкомнаты, чашка в раковине. Его несгибаемая упертость и спокойный нрав. Чен Сяоши буквально гудит от удовольствия, отзываясь на легкие прикосновения его пальцев к ребрам, и едва подавляет стон, спрятав лицо в изгиб плеча, когда те достигают груди и беззастенчиво сжимают сосок. Собственные руки так же беспрепятственно ползут по телу Лу Гуана, пока он хаотично водит ими под свитером, приминая, где попало – успевая прихватить и предплечья, и бока, и торс. Конечно, он довольно костлявый и никаких припухлостей на нем нет, но Чен Сяоши наслаждается гладкостью его кожи и тем, как она ложится в ладонь. — Мягкий, — завороженно говорит он, не в упрек его спортивной подготовке, но… — Замолчи, — замечание выглядит заслуженно. Хочется потрогать везде, куда удается дотянутся, но сконцентрироваться на чем-то определенном не получается. Возможно, потому что для этого нужна некоторая осознанность. Возможно, потому что пальцы Лу Гуана кружат над самыми нежными местами: гладят за ухом, пробегают вниз по позвоночнику, ложатся поверх копчика. Успевая задеть все сразу и безошибочно угадывая, куда нужно нажимать, чтобы заставить его стенать под каждым прикосновением. В прошлый раз гладить друг друга было легко и весело. Кто же знал, что вся площадь его тела будет напоминать оголенный провод. Теперь передышка медленно приобретает очертания пытки и единственное, что удерживает его в относительно вертикальном положении – сила воли. Руки слабеют и закрепляются на худых боках, мягко стуча по ним пальцами. Нужно что-то сказать. Нужно отвлечься от навязчивого напряжения… Навалившись на Лу Гуана для большей устойчивости, он добивается только того, что тот хрипит от тяжести и, фиксируя себя относительно стены, коленом задевает его пах. Чен Сяоши вздрагивает, и сиплый всхлип позорно покидает его горло. Эффект, без преувеличений, прямо противоположный. — Не придавай этому значения. Это смущает. Он уже не школьник, чтобы твердеть от малейшего дуновения ветерка в свою сторону. Раньше для этого требовалось представить его голым, умоляющем о большем и, желательно, выкрикивающим его имя. Просто вживую даже малое оказалось настолько невероятным опытом, что, пока Лу Гуан тихо пыхтел ему на ухо, все еще сохраняя неприличное количество одежды, Чен Сяоши сам был готов тереться об него и просить о продолжении. — Могу я… пожалуйста… — и он это сделал. Прямо так, вымученно хрипя и потираясь стояком о его ногу, с концами предав свои самые смелые фантазии. И как же предательство изумительно на вкус, почти тошнотворно, — пожалуйста… Прикоснись ко мне? Подрочи мне? Хотя бы сними с себя штаны, чтобы я сделал это без твоей помощи? Он даже не представляет, о чем собирается попросить. Лу Гуан осторожно движется против него, создавая теплую волну импульса, и внезапно необходимость в просьбах отпадает, вместе со всеми прочими побуждениями. С протяжным вздохом Чен Сяоши прижимается к нему щекой, качает бедрами так же незамысловато. Весь этот цикл повторяется несколько раз. В дополнение к затянувшемуся узлу удовольствия, который не дает расслабится, приходит моральное облегчение, когда бедро натыкается на выпуклость в чужих штанах, и Лу Гуан сдавленно стонет, остановившись. О-о, пойдут ко дну вместе. Приходится немного приноровиться, чтобы соприкасаться без лишних факторов: облокотиться локтями о стену около его головы, слегка отвести его ногу в сторону. Каждое движение стоит неимоверных усилий. Каждое голодное соприкосновение их эрекций, не стесненное ничем, кроме тонких домашних штанов, кажется невероятным. Душно, кожа плавится, дыхание вязнет, как клей, и смешивается в узком пространстве между их губами. Если так подумать, то, чем они сейчас заняты, скорее напоминает половой акт, чем мастурбацию. Ему не с чем сравнить. Чен Сяоши предполагал, что делать это с другим человеком будет приятнее, но не представлял, насколько. Не представлял, какими обжигающими бывают объятья, как удушающе сладко целоваться до одури, как бедра могут сами подкидываться навстречу движению, как даже сквозь одежду до боли приятно тереться членами, как тяжело и томительно слышать его рваные вдохи в предвкушении интимности, которую они могут разделять. — Ты видишь меня? Лу Гуан смеривает его стеклянным взглядом, и отворачивается, густо редея. Наверное, со стороны он выглядит очень по-блядски, размятый поцелуями и покрасневший от возбуждения. В зеркало заглядывать страшно. — Да… Едва ли это имело отношение к прошлому вопросу, но Чен Сяоши все равно принимает его бормотание на свой счет: — Нравится? Прикусив его губу в качестве ответа, Лу Гуан откидывает голову назад, открывая шею, не заинтересованный в разговорах. Подпрыгнувший кадык выглядит особенно соблазнительно, но внимание прикипает к тому, как бесшумно шевелятся его губы. Остается поддаться единственному желанию, которое сопровождало его все это время – вжаться и целовать, не переставая. Целовать самозабвенно, с жаром переплетаясь языками. Затаив дыхание и комкая одежду. То распаляя, то сокращая фрикции, когда становится слишком тесно. Так остро, так живо. Каким же мелочным человеком он является. Если бы Лу Гуан был самым прекрасным морем, подобным мягким волнам его глаз, внутри Чен Сяоши была бы дыра размером с океан, и сколько морской воды в нее ни лей – все равно недостаточно. — Как мне сделать тебе приятно? Мы спали в прошлом? — спрашивает он, зная наверняка, что никогда не делал этого раньше. Однако раз уж это уже происходит, оно могло состояться и при иных обстоятельствах. — Мы никогда не заходили так далеко. Похоже они не были в таком отчаянии. Дивно. Он боялся иного ответа. Слишком увлеченный тем, чтобы выровнять дыхание и вернуть контроль над негнущимися пальцами, он едва замечает, как Лу Гуан выпускает его из рук и опускает правую ладонь, пока та не сожмет его член сквозь влажную ткань, осторожно растирая по длине. — П-подожди, — Чен Сяоши приникает к нему и прячет лицо в изгибе его ключицы. Голова стучит от напряжения, как бы смело ни выглядело все, что предшествовало этому моменту, он не знает, куда себя деть от нарастающего волнения, — давай сделаем это. Займемся сексом. Хотя бы попробуем. — Ты пожалеешь об этом завтра, — ему хотелось бы верить, что Лу Гуан выступает голосом рассудка, только кристаллизованная жажда в его тоне кричала об обратном, ломая весь отрезвляющий эффект. С чего бы ему жалеть? Это же Лу Гуан. Он просто отдастся ему без остатка, как всегда это делает. Не будет страшно, не будет больно. Впереди самый лучший момент в его жизни. — Я хочу дойти до конца. С тобой. Оттолкнувшись от стены, Чен Сяоши круженно покачивается, пытаясь восстановить равновесие. Даже если они не перейдут к чему-то серьезному, по крайней мере, они должны добраться до комнаты и закончить начатое в более комфортной обстановке. Спешка здесь явно лишняя. Спертый воздух отбивает последние мозги. Лу Гуан торопливо хватает его за локоть, утягивая за собой в сторону коридора. Возможно, дело даже не в воздухе. Ноги спотыкаются друг о друга, Лу Гуан спотыкается об него. Идти спиной вперед плохая идея. Поздно задумываться об этом, нужно радоваться, что никто не упал. Раз действует – значит согласен. Какое везение, что на втором этаже по-хорошему развернуться негде. Ручка двери почти выскальзывает из ладони, когда он захлопывает ее за собой и, смеясь, украдкой срывает несколько поцелуев. Мы собираемся сделать это. Верхняя одежда небрежно летит на пол. Снимать ее приходится на ходу и друг с друга. Даже в два десятка пальцев справится с первой попытки удается с трудом. Мы собираемся… Чен Сяоши охает в первый раз, почти ударяясь затылком о железный каркас, стремительно подобравшийся к спине, и сразу после во второй, когда Лу Гуан давит ему на плечи, усаживая на край кровати, и опускается перед ним на колени. Что именно они собираются делать? — Презервативы и смазка в пакете за полкой, — язык почти сворачивается от того, насколько тяжело это произнести. По крайней мере, нужно попытаться направить происходящее в нужное русло, пока его не разобрал сердечный приступ. — Зачем они тебе? Ты даже из дома без меня не выходишь. Под шорох пакета Чен Сяоши закрывает глаза в молчаливом смирении, надеясь поскорее свернуть эту тему. Мужчина должен быть готов ко всему. Особенно, неделями придумывая красивое признание, которому не суждено быть произнесенным. — Чтобы ты спросил. Прятаться за благим невежеством не выходит. Все сторонние звуки обрываются и гаснут, подобно его ожиданиями от происходящего, когда с него одним рывком стягивают штаны вместе с бельем. Холодный воздух резко контрастирует с разгоряченной кожей, вызывая волну мурашек, но вздох так и застревает в горле, когда он резко распахивает глаза и опускает изумленный взгляд. Лучше бы Чен Сяоши держал их закрытыми. — Используй их по назначению… — скромно подсказывает он, отчаянно сжимая матрас. Холодная ладонь плавно опускается по верхней стороне бедра, пока большой палец нажимом ведет линию по внутренней. Ничего особенного. Взгляд, прикованный к ней, тоже постепенно ползет вниз. Туда, куда он зарекся не смотреть. То, что было в ванной, остается в ванной. Видеть своего лучшего друга, нет, хуже, видеть Лу Гуана на коленях между своих обнаженных ног просто бесчеловечно. Стыдно – надеяться, что до этого не дойдет, но отворачиваться, заливаясь краской, будто уже дошло. Еще стыднее – чувствовать, как дергается член, когда перед глазами снова всплывает его прилежное лицо в опасной близости от самого сокровенного. Это нечестно. В свой первый раз они оба должны получать удовольствие… — Вижу, тебе не терпится коснуться меня, да? Не видит. Бегло пробегается взглядом и почти вслепую тычет носком в его ширинку, надеясь тем самым поднять его с пола и ускорить процесс, но вместо этого закапывает сам себя. — Не делай так. Мне нужно сосредоточиться. Лу Гуан перехватывает его лодыжку и уводит ногу в сторону, придвигаясь ближе и прижимаясь губами к внутренней стороне бедра. Чен Сяоши вздрагивает от неожиданности и сам того не осознавая сгибается пополам, когда он на вдохе вбирает кожу в рот и оставляет засос. Поцелуи смещаются на противоположную сторону. Лу Гуан проводит языком и аккуратно прикусывает, растирая пальцами прошлые метки. Целует крепко, в спешке, знает наверняка, что там никто не увидит. Вверх ползет приятное покалывание, и нога беспомощно колеблется, пытаясь избежать его. Мерещится слабый щелчок, и тот гаснет на фоне шума в голове. Может быть, так открывается флакончик со смазкой. Прикусывая губу, Чен Сяоши в мимолетной ласке гладит россыпь белых волос и, утягивая его за собой, сдвигается назад, пока спина не облокотится на стену. Жестко, конечно. Ноги приходится согнуть в коленях. Вообще вдвоем поперек не самой широкой постели не очень удобно и бесконечно трепетно. От того как расширяются его зрачки, затянутые непонятным туманом, когда он нависает сверху и всматривается в его лицо, и от заботливых касаний и его внимательности. — Просто следуй за мной, как ты обычно делаешь, — не оставляя времени на размышления, Лу Гуан и мягко проводит влажной рукой по его ягодице, пока палец не касается входа, обводя его и толкаясь внутрь. Брови хмурятся. Чен Сяоши тихо шипит сквозь зубы и опускает голову. Пытается оставаться расслабленным, и все равно напрягается, когда улавливает слабое движение внутри. Не специально. Это даже не так уж неприятно. Странно, неловко. Так нервно, что на лбу выступает испарина. — Не волнуйся, я позабочусь о тебе, — несмотря на напряженный вид, тембр его голоса действительно выравнивается, звуча почти убаюкивающе, и ведущая рука движется нежно, хоть и твердо. Так же стремительно к первому пальцу добавился второй. На фоне этого то, чем они занимались раньше, напоминает глупую возню. — Лу Гуан… — не хотелось прозвучать так жалобно, но будучи зажатым между ним и стеной, где невозможно отодвинуться назад или свести ноги, ему на самом деле больше ничего не остается. — Все в порядке. Возможно, это было немного поспешно. А еще поспешно было съезжаться с парнем, которого ты встретил два месяца назад, или звать его партнером, достойным беззаветного доверия, в первый же день. Чен Сяоши никогда не жалеет о своих жизненных решениях в отношении Лу Гуана, и никогда не сомневается на его счёт. — Не могу поверить, что ты имитируешь погружение. — Это работает? Это успокаивает. По привычке. На рефлексе. — Наверное. Мягкие поцелуи вдоль шеи тоже успокаивают, но по-другому. Бродят влажной дорожкой от уха до груди, ложась то мягким укусом, то горячим скольжением языка. Щекотно, приятно до дрожи. И то, как обнаженная кожа притирается, размывая границу между ними, приятно. Давая свободу двигаться едино. Все еще неупорядоченно и дергано, но вместе. И правда похоже на погружение. Ему нравится эта странная близость. Чен Сяоши задается вопросом, было бы хорошим дополнением, если бы он вспомнил, как запустить его в свою голову, оставаясь при этом в постели. Озвучить догадку не успевает. От живота до кончиков пальцев прошибает удовольствием такой силы, что почти вышибает его из себя без всяких сторонних вмешательств. Секунда или две на передышку, а затем это повторяется снова. Стон постыдно поднимается к горлу, вытекая наружу. Лу Гуан учится на этом, и делает это быстро. Мучает пальцами методично, беспощадно, вытягивая еще один. Затем замедляется и подгибает первые фаланги, потираясь о простату, полностью отказавшись от поступательных движений. И причинно-следственные связи тоже находит легко. Припадает губами к соску, перекатывает его на языке, намеренно ускоряясь и уже наверняка попадая по простате при каждом движении. Заставляя свернуться вокруг его тела и царапать спину. Задыхаясь, Чен Сяоши трепыхается на месте, не зная, как себя выразить, когда до него толком не дотянуться ни губами, ни руками. Через силу притихает, заглушая себя ладонью, и ждет когда Лу Гуан поднимет голову, чтобы взглядом умолять поцеловать его как раньше. Вернуться к чему-то понятному, выплеснуть накопившиеся эмоции. — Не сдерживайся. Вместо этого лица касаются только подушечки свободной руки, пробираясь под его ладонь и мягко надавливая на подбородок, пока он не разомкнет губы. Внутри становится на один палец больше. Стоны вырываются совсем отрывистые, перебиваются всхлипами и вздохами, когда Чен Сяоши часто и судорожно хватает воздух ртом. Тела липнут влажной от пота кожей, нервные окончания вспыхивают от каждого случайного трения, даже ступни по простынями скользят, обжигаясь. Лу Гуан что-то говорит про четвертый палец. Он выгибается и запрокидывает голову, елозя затылком по стене и подставляя раскрасневшуюся шею, ожидая снова ошпариться ласками. Но вздрагивает не от них, а от того, как головка члена задевает живот, пачкая его предъэкулятом, и мышцы резко сокращаются, обрывая контакт. Когда это происходит во второй раз, так же неожиданно, как и в первый, его передергивает от острого покалывания. Остается только захлебываясь бормотать: — Быстрее, я хочу почувствовать тебя внутри. Ни спросить, ни сказать ничего больше не получается, горло зябнет от напряжения. Лу Гуан смотрит на него почти с жалостью, а потом с небольшой заминкой расцепляет его руки и тянет его вниз, пока он полностью не съезжает на спину. Чен Сяоши отклоняется в его сторону, следя за каждым движением. Ошарашенно, в глубокой прострации. Не в силах даже бровей домиком сложить. Внутри остаточным явлением вибрирует, и его ведет в сторону, но любопытство возобладает так сильно, что этого хватает для того, чтобы отвести колени в сторону и подняться на локтях. Ему нужно всего несколько секунд, чтобы прикинуть… Взгляд падает на собственную ладонь. Может, дотянуться и по пальцам пересчитать? — …Ты пытаешься сравнить наш размер? «Нет» – голова слабо покачивается, не давая ясности. «Да» – выдают глаза, неизбежно возвращаясь к нему. — Красиво, — хрипло говорит он, не скрывая восхищения. И встречаясь с ним взглядами, ухмыляется, добавляя: — какой же ты всё-таки красивый. — Пожалуйста, приподними зад, — Лу Гуан нервно хмурится, решив уступить ему это зрелище. Вид у него серьезный. Вплоть до залегающей между бровей морщинки. Наверное, все силы бросил на формирование вежливой просьбы. Забавно, что он пытается удержать лицо, хотя его пальцы наверняка еще не остыли. Официозность этого рождает отдаленный смешок где-то на задворках перегретого разума, но выдавить его из себя в таком состоянии на ряду с невозможным. — Н-насколько высоко? — к всеобщему разочарованию, его рот работает на опережение, причем явно не в содружестве с разумом. Не на мостик же ему вставать в самом деле… — Для удобства. Я не буду смотреть. Под пристальным взглядом он испускает пустое «ох» и покорно привстает, упираясь ступнями в постель, чтобы Лу Гуан мог просунуть запасную подушку под его поясницу. Разница не велика, но сам факт того, что его нижняя часть находится выше верхней, отдаленно вызывает тревогу. Ощущение, будто его выставили напоказ. Абсолютно бесстыдно. И даже честное обещание не смотреть, не красит эту откровенно смущающую позицию. Приглашающе разводя бедра, Чен Сяоши обессиленно тянется к нему, надеясь вернуть хотя бы часть тепла, пока зовет: — Иди ко мне, — и с облегчением вовлекается в поцелуй. Смазанный, эмоциональный, слишком нервный в сравнении с его обычной аккуратностью. Такой же, как и все их поцелуи этим вечером. — Возможно, будет больно, — Лу Гуан замирает, дожидаясь смутного кивка. Слабо оседает беспокойство, теряясь в неге. На краткий миг он чувствует себя настолько разморенным вернувшейся ближностью, что тает в тактильности, вытягиваясь навстречу руке, ласково укрывающей живот. Насколько плохо это может быть? Вряд ли хуже пулевого ранения… Он плавно входит, и давящая тяжесть расползается вплоть до копчика. Первый отклик, который приходит от нервной системы – сморщиться и натянуть простыни. И только затем, когда даже не болезненное вторжение оказывается невыносимым, Чен Сяоши загнанно прижимается к матрасу, заземляясь. Пост эффект невероятный. Даже его сознание в полной мере снизошло до него, просветляясь настолько, что он выдавливает: — Как оно? — выдыхая через силу и заламывая руки, когда напряжение отзывается в тазу. — Неплохо. Глаза продрать задача потруднее будет, но полученное отвлечение выступает самой искушающей наградой. — Неплохо? Я страдаю, чтобы тебе было просто неплохо? — связь в словах, связь с головой, хоть какая-то связь кроме той, что в настоящий момент объединяет их, обрывается. — …Обещаю, скоро станет легче. Губы Лу Гуана дрожат, неприлично припухшие и покусанные, истерзанные, кожа расцветает ярко красными пятнами румянца от ушей до груди, кадык подпрыгивает, привлекая внимание к шее, редеющей бледными метками – результат его упорной деятельности. Потрепанный, помятый, с блестящими глазами, затянутыми поволокой желания, и сведенными бровями. Что за поощрение. Губы трогает изможденная счастливая улыбка. Это выше его сил. Ему нравится видеть Лу Гуана таким. Искренним, уязвимым, влюбленным. Если бы он не был настолько переполнен, то почувствовал бы гордость за то, что вывел его на эмоции. — Не зарекайся о будущем, — фыркнув, Чен Сяоши зарывается рукой в давно растрепавшиеся волосы и небрежно водит по ним, пока не ловит себя на том, что с затаенным восторгом вслушивается в то, как он открыто усмехается, перенимая настрой. «Не спрашивай о прошлом». И все же хочется спросить. Сколько тебе пришлось пройти ради этого? Пользуясь его задумчивостью, Лу Гуан прижимает его ладонь к постели, переплетая их пальцы, и на пробу толкается глубже, с тихим стоном утыкаясь в шею. Это не настолько приятно, как он изначально ожидал, но острая близость побуждает простонать в ответ, и от одного этого по позвоночнику проходит волнующий ток. Пожалуй, та ясность рассудка была лишь последним всполохом перед тем, как тот окончательно угас в белом шуме. Он уже чувствовал себя уязвимо, более раскрыто чем когда-либо вот так: распростертый невнятным, перекатывающимся удовольствием, со слезящимися глазами и заклейменными спелыми метками бедрами, широко разведенными в стороны. Теперь это подкреплялось чем-то дурманящим и до глупого сентиментальным, и нетерпеливые взгляды в сторону Лу Гуана сгущают краски. Когда ладонь ласково оглаживает его бедро, фиксируя его на месте; когда до слуха доносится собственное имя, и мучительно медленные движения становятся размашистыми и ритмичными, срывающимися, и внутри все сжимается под ними, вырывая слабый вскрик и заставляя хвататься за перекладину за головой. Одержимость. Потерянность. Эйфория. И что-то еще. С гортанным вздохом Лу Гуан слегка прогибается в спине, наклоняясь ниже к нему и входя особенно глубоко, смещая внутреннюю стенку и растягивая воздействие, а затем свободной рукой стирает пот с его лба, пока Чен Сяоши хнычет, утыкаясь в его ладонь, и дрожащими ногами обхватывает его талию, сцепляя их за спиной. Что-то еще. Он настолько влюблен, что сердце щемит от нежности, и Чен Сяоши сгорает в этом. В непрерывных, ослепляющих ощущениях. Густом удовольствии. Это изводит, стирает границы. И он теряется в этом. Теряется в Лу Гуане. Они и так разделяли быт, силы, воспоминания, иногда даже тела. Всегда были так глубоко погружены друг в друга. И теперь Лу Гуан заполнял все его осязание: ловил губами каждый его стон, шумел в ушах, наполняя пространство хриплым дыханием и влажными шлепками, окружал своим запахом, прикасался к нему, находился внутри него. Со всей щепетильной заботой и обходительностью, которую ему никогда не приходилось испытывать на себе. Лу Гуан, который предал самого себя ради него. Ноги разъезжаются, колено скользит при особо сильном толчке. Сердце бьется в горле и сладко тянет к груди, заставляя жмурится до белых точек и отчаянно метаться по простыням. Это странно. Это так приятно, что создается впечатление, будто еще немного и он заплачет, не в силах справиться с этим чувством. — Лу Гуан… А-Гуан… — Чен Сяоши умоляет, почти скулит в истоме. И Лу Гуан отвечает: — Ты хорошо справляешься, — переложив вес на руку, наклоняется вперед и сгибает его ногу, пока колено не коснется груди, а затем порывисто обхватывая его губы своими. Ритм замедляется, выходит в более глубокие и плавные покачивания. Не понятно, то были его слова или его член, но что-то определенно ударило нужную точку, вынуждая с крайне развратным звуком прижаться распахнутым ртом к уголкам его губ, в отчаянной жажде получить несостоявшийся поцелуй. Лу Гуан откликается, понимает даже без просьбы и наклоняет его голову, прижимаясь к губам так нежно, что ступни поджимаются и острый спазм пронизывает тело. Пытаясь ухватиться за это, Чен Сяоши исступленно подается вперед, упираясь в его таз. Упивается ослепляющим наслаждением, потихоньку раскачиваясь, когда удается. Почти в бреду шепча: — Я люблю тебя. Ничего в этом беспорядочном ритме не кричит о любви – слишком быстро, слишком много. Кажется, с тех пор, как он начал подмахивать бедрами, буквально насаживаясь на него, нежные занятия любовью снова превратились в голое удовлетворение потребностей, и это даже хорошо. Ему бы не хватило смелости сказать об этом, если бы Лу Гуан не довел его до крайности. — Сяоши… — отклик хриплый, будто он затаил дыханием перед тем, как продолжить. Однако за этим ничего не следует. Ну же. Пожалуйста. Он нуждается в этих словах так сильно, что изнывает на физическом уровне. — Скажи это. Ска-ах… черт! — терпение лопается. — Скажи, что любишь меня! Просто сделай это! — …Я тоже. Желанный, любимый. «Наконец-то» — нараспев откликается в каждой клеточке и, не успев разлиться, блекнет в белом шуме, когда рука Лу Гуана сжимается вокруг его члена, проходясь от основания до головки и скользя по ней влажными пальцами. Постепенно наращивая стимуляцию, давясь вдохом почти истерично и входя глубоко и сбивчиво, явно борясь за контроль над собой и проигрывая. Чен Сяоши едва ли в состоянии оценить усилия, вскидываясь в оргазме и чувствуя только, как чужая ладонь ловит его под шею и прижимает лбом к плечу, не позволяя упасть обратно на влажные простыни, и как ложбинка меж ягодиц пачкается семенем. В объятья он втягивается благодарно, пытаясь отдышаться сквозь саднящее горло и игнорируя то, как гудит нутро даже полусидя, вместо этого легко гладя влажную спину. Минута или пять проходят в тишине. Пульс выравнивается, слабо постукивает против чужого сердца. Может быть, это всего лишь самовнушение, но в тесноте ему и правда чувствуется слабая пульсация поверх чужой груди. Поосвоившись, Чен Сяоши обвивает его ногой, цепляя под зад. Судьба милостива, не часто Лу Гуан терпит такое отношение, вместо этого просовывая между ними руку и обтирая его живот и низ наволочкой, по всей видимости, сдернутой с подушки, пока он был в не самом вменяемом состоянии. — Что ты собираешься с ней делать? Постирать? — отстранено поинтересоваться все же нужно. — Выкинуть. — Не смей! У нас нет денег на новый комплект! — Тогда нужно купить отбеливатель. — На мой взгляд, она уже достаточно «белая». Все начинается со случайного смешка, нервного и даже не очень-то и довольного. Сперва несдержанно улыбнувшись, Чен Сяоши тихо усмехается, положив подбородок ему на плечо и прикрыв рот кулаком, словно эта шутка хоть чего-то стоила. Потом заливается счастливым смехом, закрывая уже все лицо. Простой человеческий фактор – смеяться, когда нервное напряжение натягивается и обрывается, словно бельевая веревка. Простая причуда влюбленных людей – смеяться, когда кто-то нравится тебя так сильно, что даже бытовой бред из их уст ударяет в голову. Не так он представлял их признание. Или первый поцелуй. Или секс. — Над чем ты смеешься? — Лу Гуан неловко вмешивается, успокаивающе хлопая его по плечу. Руки ненавязчиво сжимают его, явно собираясь отстранить от себя, но он оказывается только глубже в плену, когда Чен Сяоши пользуется открытой позой и, захватив его в замок, утягивает их обоих на бок, устраиваясь на кровати и сплетаясь ногами, и только после этого отпускает. Ну, теперь, когда самый импульсивный поступок года позади, можно наверстать упущенное. Это не так страшно после того, в каком состоянии он наблюдал его десять минут назад, попутно слушая заверения вечной любви. — Ты мне нравишься, — без разбору говорит он первое, что приходит на ум, и сразу меняет направление, найдя нечто поинтереснее, — нет, подожди. Когда ты влюбился в меня? После выпуска? Или когда мы съехались? Лу Гуан никогда не вел себя странно в этом плане. Подозрительно, да. И то оправдано его проблемами с временными линиями. Тогда… — С баскетбольной площадки. Тогда он хорошо скрывался. — С баскетбольной… не может быть! Все это время? — чем дольше он задумывается над этим, тем задорнее. — Не смог сопротивляться моему шарму, да? — Я… начинаю жалеть об этом. Что бы он ни говорил в свое оправдание, мрачнея и пытаясь отодвинуться, это не спасает его от игривого клевка в щеку в сопровождении громкого «чмок». И еще одного. Двух. До небольшого красного пятнышка. — Лжец. Я знаю, что ты обожаешь меня. — Ты дважды был в моем теле, конечно, ты знаешь. — Я думал, это мое, — сильные чувства к самому себе немного уходят на задний план, когда боишься потерять того, кто тебе дорог, — к слову об этом, что там за другой способ? Ты знаешь, о чем я говорю. Лу Гуан кротко задумывается и протягивает ему ладонь, которую Чен Сяоши по привычке перехватывает и только потом смотрит на него, не понимая, почему ему захотелось подержаться за руки. — Просто активируй их. Не хлопай. По венам пробегает неслышимое присутствие, тихое и неуловимо согревающее. Щекотно. — Это всё? С уставшей улыбкой и намеком на румянец Лу Гуан придвигается, ладонью обхватывая его лицо и целуя лоб. — Это всё. Похожее на Лу Гуана. Приятно знать, что на душе ему спокойно. Даже приятнее, чем ощущение его обнаженного тела под боком или звенящий отголосок глубокой привязанности.

***

Будильник. Выписка. Важный день. Точно. Если он не проснется первым, никто не встанет до обеда. — Доброе утро, Сяогуангуан~ Возможно, щепотка ласки не будет лишней для хорошего настроения на весь день. — Тяжелая ночка, м? Тихое сопение вызывает удовлетворенную улыбку, и Чен Сяоши лениво перекатывается на бок, обхватив Лу Гуана руками поверх живота и целуя от затылка до выступающего позвонка, уже предвкушая вкус его губ, когда он сонно оборачивается, устраиваясь на его груди. Пальцы игриво цепляют его подбородок и тянут выше… — Остановись. Не после сна. И его мечты рушатся на месте, о чем он не может не пожаловаться, полный возмущения: — В чем проблема? Вчера ты целовал меня так, будто собираешься поглотить. — Неправда. — Правда! Смотри. Твоя работа, — поскольку Лу Гуан активно сопротивлялся, как словами, так и буквально отворачиваясь, вынуждая довольствоваться малым, в ход идет тяжелая артиллерия: Чен Сяоши дает ему желанное личное пространство, оставляя его одного в остывшей постели, и указывает на свои ноги. Его идеальное утро было бы невинным продолжением вечера. Лу Гуан сам навлек это на себя. И то, что он сначала медленно бледнеет, а потом багровеет целиком заслуженно. — Не похоже, чтобы ты сопротивлялся! — и в дополнение, их губы буднично соприкасаются. — У нас правда нет на это времени. Начинай собираться, если хочешь со мной. Таких скромных извинений достаточно, чтобы снова просиять. Если каждый его каприз будет так заканчиваться, ему стоит пересмотреть свои невысокие стандарты. И было бы неплохо найти тоналку Цяо Лин на первом этаже, потому что запавшие глаза Лу Гуана в сочетании с его умирающим видом неизбежно вызывают смех, в котором он не может себе отказать, даже когда тот милостиво утягивает его с постели за руку: — Лу Гуан, выглядишь так, будто тебя машина сбила. Было так сложно? Ты устал? Может быть, в следующий раз поменяемся… — в поясницу отдает легкой болью, от которой подгибаются ноги, и Чен Сяоши замирает с пустым «ах», позволяя ему поддержать себя, — не мог бы ты донести меня до ванны? Они все-таки опоздают. Может быть, найдётся время даже на небольшое отвлечение. Или нет. К тому моменту, как они на самом деле впопыхах приводят себя в порядок, работая с огромным количеством последствий, и набрасывают одежду после душа, на улицу приходится вылетать, не позавтракав и чуть не заперев телефон в студии. Телефон, дважды прозвонивший и полный непрочитанных гневных сообщений. Застежка на куртке едва поддается с третьего раза. Ему просто нужно сказать кое-что, пока между ними все еще витает интимность. Вчера разговор свернул не туда, и у него не было ни времени, ни возможности продолжить его после того, как они закончили. Взгляд падает на соседские клумбы, с которых он незамедлительно срывает один единственный цветок, мысленно извиняюсь перед владельцами. Хотелось бы самый пышный, но выбирать не приходится. Чен Сяоши хватается за запястье Лу Гуана так резко, что почти врезается в его спину, втаскивая их обратно под веранду, залитую утренним солнцем, где под деревянными сводами даже время замедляется ради них. Собирается с духом, разминает его ладонь, пока он не накроет ее своей, ободряющее заверяя: — Ты не обязан говорить об этом. Это делает его только более уверенным в том, что поговорить нужно. Поэтому на одном дыхании он перебирает все признания сразу: — Лу Гуан, вчера ты упомянул некоторые вещи, и я хочу прояснить эту ситуацию. Мне не важно, изменился ты или нет, я все равно буду ждать тебя, чтобы вместе двигаться дальше, — с каждым предложением проще, и его растерянное лицо вызывает желание не останавливаться вовсе, — потому что я хочу видеть новый день с тобой. Хочу быть с тобой, когда ты ворчишь на погоду, когда ругаешь меня за немытую посуду и когда читаешь на диване. Просыпаться с тобой по утрам, работать вместе, ужинать с Цяо Лин. — Ты и так со мной целый день. Чем это отличается? — Ничем. Просто хочу, чтобы ты знал, что я буду с тобой несмотря ни на что. Это мой выбор, поэтому оставь прошлое в прошлом, — Чен Сяоши смеется и невесомо целует его пальцы, впихивая в них помятый цветок и чувствуя себя бесконечно влюбленным, будто снова вернулся на школьную скамью. Они все еще на разных строках, когда холодная ладонь нежно накрывает его щеку. Но сердце подсказывает ему, что он поступает правильно. — И не зарекайся о будущем, — и Лу Гуан безмятежно улыбается ему в ответ, словно так и есть. Чен Сяоши думает, что он впервые выглядит таким юным, как бы абсурдно это ни звучало. Будто вес всего мира упал с его плеч, и он наконец-то вернулся домой. Вернулся к нему. Теперь все так, как всегда должно было быть. — Давай, Лу Гуан. Ты не можешь отмалчиваться, пока я тут распинаюсь. Скажи это. — …Опять? — смущенно спрашивает он, и его собственные щеки рдеют от воспоминаний о прошлой ночи. — Не то, о чем ты подумал. Другое. — Что сказать? — Скажи, что веришь мне. — Конечно, я тебе верю. В конце концов, они оба прожили мириады чужих жизней и с десяток собственных, чтобы научиться тому, что совершенная любовь исключает страх, являясь единственным бессмертным и вневременным фактором.