Видеть вновь тебя дай мне

Удивительно, как одна только фраза может поменять вообще всё. Одна фраза, брошенная неосторожно и не вовремя, одна фраза, которую даже не обязательно было озвучивать. Одна фраза, после которой Андрей уже никогда не простит себя за свою внезапную и совершенно глупую несдержанность. Да чтобы он ещё хоть раз повёлся на мерзкие альфачьи подначки? Ещё раз рот открыл, не подумав наперёд о последствиях? Не взвесив все «за» и «против»? Дыхание начало сбиваться, и Андрею пришлось притормозить и сбросить с себя две сумки, тяжёлые и забитые до отказа всякими необходимыми, как уверяла матушка, вещами. Он даже не смотрел, что там, ведь пока мама причитала и встревоженно готовила её единственного сыночка к Красной Луне, Андрей в бешенстве метался по избе и ругался с отцом, чтобы тот за него вступился. В конце-то концов, где это видано, чтобы омег заставляли принимать в этом участие насильно? Да, это традиция, и да, традиции важно чтить, но Андрей… честно, Андрей искренне считал, что его уже обошло, всё. Ему уже двадцать седьмой год пошёл, и он никогда, ни разу в жизни ещё не присоединялся к этому, как ему казалось, унизительному, дикому и устаревшему обряду. Сначала Андрей был какой-то слишком худенький, отчего лет до двадцати не познавал, что такое течка. Матушка всё сокрушалась, пыталась Андрея по бабкам водить, мол, может, они чего напутали и неверно его омегой от рождения нарекли, но повитухи ошибаются… почти никогда. И с Андреем они не ошиблись, просто время его пришло куда позже, просто судьба у него с этим делом, с этим поиском своей пары… была нелёгкая. Но и потом Андрей от игрищ этих сумел отвертеться, сделавшись вот именно под Красную Луну захворавшим. Все ему тогда сочувствовали, вот ведь бедовый какой, и так долго «своего счастья ждал», и снова ждать не знай сколько придётся, а Андрей лишь целовал матушке руки за то, что та грех на душу взяла и соврала, по его же просьбе всем им соврала. Не хотел Андрей уже ничего, разочарование уже тогда медленно, но верно оплетало его душу, и не мечтал он уже, не загадывал у Луны полюбившегося альфу себе, ведь он… сердце своё уже отдал. Казалось, что никогда Андрея это всё не коснётся, Луна-то такая всего раз в три года бывает, и что ему стоит «заболевать» вот так, но нет, он сам же всё себе и испортил. Солнце село, но в потемневшем небе ещё разливались фиолетово-розовые лужицы. Из-за пышной кроны сосновых деревьев лес быстро погружался в сумрак, и Андрею следовало бы ускориться, поэтому он фыркнул, поправил два ведра на предплечье и вновь подхватил свои котомки. Лямки тут же больно впились в плечи, да по свежим, только что натёртым следам, и Андрей стиснул зубы от злости — ну как же это всё его выводило. Понятно, что предки, настоящие волки, когда-то жили вот так, в лесу, и когда-то одинокие омеги готовились к этой Луне основательно и со всем почётом, ведь это был почти единственный способ найти своего альфу. Точнее, привлечь своего альфу, ведь омеги в это время ничего и не делают, только мучаются, воют от одиночества и пахнут, пахнут так громко, как это вообще возможно. Говорят, твой истинный альфа может учуять тебя даже с другого края Земли, и тогда будет бежать к тебе, как одержимый, и говорят, что бывали случаи, когда альфа оборачивался настоящим волком — так рвался успеть. Когда Андрей был маленьким, он слушал все эти истории про пару с замиранием сердца, он часто играл, воображая себя то на месте зверя, то на месте ожидающего спасения, но он тогда ещё и представить себе не мог, каково это — быть… жертвой. Как это больно и стыдно — хотеть, как это унизительно — ждать. И как это перемалывает в щепочки, когда ты выбрал заранее, задолго до первой течки и первых запахов, но твой альфа тебя не выбрал. Надеясь на то, что сказки про альф с того края Земли это всего лишь сказки, Андрей намеренно брёл дальше и дальше в лес. Пора было остановиться, ему же ещё хоть какое-то укрытие соорудить нужно было, но он не мог. Странная, незнакомая ему ранее тревога заставляла его тщательнее выбирать себе место, ведь он никогда ещё не проводил течку вот так. Самое обидное в этом всём было то, что Андрей не слабак, пусть с альфой и не сравнить, но он окреп уже и мог за себя постоять. В обличии зверя он был хорош — всё-таки юноша, а не девица. Хотя у них и девицы разные имелись, и альфы разные, и все, кто умел уже показать клыки и когти, все любили повалять друг друга ради забавы и ради тренировки. В андреевой стае, в андреевой деревне (да и в соседних тоже) все знали, какой он ловкий, юркий и смекалистый, и некоторым альфам от него даже доставалось по носу, но… Сейчас он не сможет обернуться. Сейчас, с приближением течки, он становился всё слабее и беззащитнее, он становился всего лишь человеком, которому даже пару сумок дотащить стоило больших усилий. Андрей с горечью на языке и утробным стоном прикрыл глаза и укорил себя за то, что не вышел из дома раньше, как все остальные омеги. А потом вдогонку ещё и за то, что он вообще был здесь. Ещё пока не кружилась голова, не горело огнём тело и не ломило грудную клетку от плача. Не мочила бёдра позорная влага, раздражающая, заставляющая трогать себя и жаждать альфу ещё отчаяннее. Андрей ещё пока соображал, но он знал, что луна обязательно вспыхнет и заставит его задыхаться, и тогда, возможно, он пожалеет, что не поставил для себя нормальный шатёр. Свежий вечерний воздух после долгого жаркого дня был таким упоительным, что Андрей просто присел у дерева, приложился к коре затылком и, глубоко вздыхая, прикрыл глаза. Может, ещё обойдётся, может, он отошёл достаточно далеко? *** Вой, первородный и неудержимый, заполнял собой, казалось, не только весь лес, а весь мир вокруг, пронизывая тело и вплетаясь прямиком в клубок спутанных мыслей. Миша был на Красной Луне уже во второй раз, и он бы с радостью пропустил, если бы не намёк старейшины, что даже самый стойкий альфа ломается под гнётом одиночества. Мише простили прошлую Луну, потому что он тогда только-только потерял свою омегу и, как считалось, скорбел, но в этот раз старейшина, похоже, решил привлечь вообще всех. Даже Андрею, сыну кузнеца, не удалось отвертеться, хотя ставил он себя… ух, как он себя ставил. С народом простой и весёлый, с детьми ладящий и родителями любимый, Андрей вроде бы должен был совсем другим вырасти, но однажды он изменился, обозлился будто. Альфы его за версту обходили, дабы на шутки-прибаутки его не нарваться, да от холода голубых глаз его не замерзнуть. Нет, бывали, конечно, смельчаки, что из соседних деревень на ярмарки и потешные бои к ним заглядывали и думали, как такой, ну всем пригожий, омега и всё свободным ходит, но потом и они свой урок получали и не появлялись больше. Как Андрей от себя женихов отшивает, знали все, и как Андрей за себя постоять может и выгнать взашей — тоже. Но как он собирался справляться теперь, когда оскорбил разом всех альф из своей стаи? Да так, что ни отец, ни старейшина не смиловались. На самом деле Андрей для их деревни был больше, чем просто омега. Руки у него золотые — с детства он то шкатулку, то сундук, то дудочку, то рубаху такую смастерит, что глаз не отвести. Красоту создавал, за то его и ценили, и берегли, и нрав его никто укротить особо и не пытался. К тому же, его если не трогали, так и он не грубил, работал всё, почти без продыху. Да и неплохой он был человек, а совсем наоборот, всей душой добрый, Миша ведь его с малых лет знал… Миша ведь его лучшим другом когда-то был. Кому, если не Мише, знать, какой Андрей по правде есть. И кому, если не Мише, за Андреем присматривать, раз сам омега не разумеет, что натворил. Едва показавшаяся из-за тёмных бегущих облаков луна снова скрылась, но облегчения это не принесло. В их краях всех с пелёнок учат, что эта луна — особенная, и от неё никак не спрятаться, не сбежать. Этот красный огонь будет выжигать их всех целых три ночи вместо одной, вместо обычного полнолуния, тем более тех, кто ещё ни с кем не повязан. У Миши уже была связь, случайно найденная здесь, в этом лесу, что будто становится необъятным и непроходимым в эти красные ночи. У Миши уже была омега, девушка из другой стаи, совсем ещё юная, как и он сам тогда, но её не стало почти четыре года назад, и альфа больше не чувствовал себя целым. Он, правда, и с той омегой себя таковым не чувствовал, потому что было в них что-то неправильное — он долгое время никак не мог уловить, что. Потом уловил, как только Андрей наконец по-настоящему своим запахом обзавёлся, но было уже слишком поздно. — И вы, значит, думаете, — эхом доносился Мише каждой ноткой знакомый голос, — Что заставите меня извиняться? Миша повёл ушами и судорожно втянул побольше воздуха, принюхиваясь и примеряясь, куда ступать дальше. Вообще он не планировал терять Андрея из виду — он уже шесть лет вот так, каждое полнолуние, то есть, каждую андрееву течку, возле Андрея тёрся. Он сразу засёк, что не один за этим омегой след взял, да и нетрудно догадаться было — альфы после собрания ещё долго плевали Андрею вслед — но ввязываться не спешил. — Сам умолять будешь, — они обступили Андрея и скалились, будто могли запугать щеками, обросшими шерстью, и глазами, горящими в темноте. Да Андрей сейчас не хуже них всех порычал бы в ответ, если бы не Луна, так что несправедливо было угрожать омеге в такой период. Затаившись за пышными еловыми ветками, Миша наблюдал и выжидал — вдруг ещё обойдётся — хотя внутри него уже всё бурлило от желания раскидать всех как щенят. Умом он понимал, что не просто так у Андрея тут неприятности, но инстинкты не позволяли ему оставаться в стороне — Андрей нуждался в нём, даже если сам ещё не знал об этом. — Что, ножки не держат? Под гулкий смех окруживших его четырёх альф Андрей зашипел, пошатнулся и приложился спиной к сосне, и Миша сжал челюсти до скрипа — ну ещё бы, ветер ведь прогнал последние облака, и Луна теперь вспыхнула с новой силой. От насыщенного красного вокруг и у Миши в голове шумело, а каково было омеге, Миша и представить боялся. Миша видел, как Андрея знобило, как он вцеплялся пальцами в кору, будто специально царапая кожу, делая себе больно, чтобы оставаться в сознании. Миша чуял андреев запах — сладкий, манящий, опьяняющий — и дурел, ведь ещё никогда до этого он не подходил к Андрею так близко во время течки. — Да мы поможем, коли извинишься, — гоготнул один альфа и, едва касаясь, прочертил когтем по щеке Андрея. В любой другой ситуации Миша бы, скорее всего, устоял, но тут всё его естество взбунтовалось — никто не смеет трогать этого омегу. — Грабли свои от него убрали! — Миша выпрыгнул из своего укрытия, тяжело приземляясь на голые ступни и по-звериному раскрывая руки, но вовсе не для объятий — он в буквальном смысле раздавался, рос, напитывался чистейшей яростью, готовясь к драке и внушая недругам страх. В обычной жизни они все были для него соплеменниками, братьями почти что, но в эту минуту, в эту ночь, под этой Луной забывалось всё привитое, и просыпалось всё первобытное. Больше не имело значения, кто прав, а кто виноват. Миша вдыхал распаляющий запах омеги и, бегая взглядом по таким же клыкастым мордам напротив, задерживался лишь на нём, на Андрее. Его русые волосы, рвано стриженные и обычно нежным, длинноватым пухом прикрывающие уши, сейчас спадали влажными прядками, и его рубаха — обрядовая, искусно расшитая красной нитью — липла к телу, подчёркивая торчащие соски. Совсем недавно Андрей казался мелким из-за того, каким тощим он был, но с возрастом он поднабрал и даже обзавёлся щеками, чему Миша не переставал изумляться. Измождённый жаждой, Андрей облизывал пересохшие губы, моргал заторможено и клонился вперёд — его вот прямо сейчас ловить бы уже и укладывать — и был таким завораживающе красивым, что альфа бился бы до смерти, лишь бы перед ним, для него одного. И ему дали такую возможность. Кто бросился первым, уже было не разобрать, да и какая там, к чёрту, разница? Миша знал, что разорвёт их всех, и они тоже знали это — сын вожака, сын самого властного альфы просто не мог оказаться собачонкой трусливой. Сколько стычек у них уже было, сколько они боролись, чтобы покрасоваться и посмотреть, кто кого, и никогда, никогда Миша не уступал и не поддавался, даже собственному брату. Ему нравилось чувствовать мощь, слышать хруст чужих тел и скулёж с мольбой отпустить, нравилось и себя вновь и вновь проверять на прочность, хоть для этого ему часто не хватало терпения. Эта драка могла бы стать для кого-то последней, ведь альфа, претендующий на добычу под Красной Луной, уже не замечает, как теряет своё человеческое Я. Словно объятый пламенем Миша не ведал ни боли, ни усталости, ни пощады, отчего очень скоро его соперники отступили, убегая прочь и поджимая невидимые хвосты. Они и не были Мише ровней, они и не хотели этого омегу так, как этим страдал Миша — годы, одинокие и безрадостные годы, изнуряющие полнолуния под андреевым окном в непреодолимой тяге быть рядом. Андрей должен принадлежать ему и только ему, Андрей должен любить его и только его, Миша ведь доказал, что он самый достойный, самый бесстрашный… — Нет! Миша, нет! — теперь уже в мишиных руках — а может, всё ещё лапах? — Андрей трепыхался, тщетно пытаясь выскользнуть, — Миша! Нет! «Среди вас нет достойного альфы!» — воспоминания из прошедшего дня вспышками ворвались в захмелевший разум. Миша взревел от досады и злости — вот же оно, всё, о чём он мечтал в этой жизни, и Миша только что выгрыз это зубами, но всё равно не мог получить. Стиснув такое хрупкое — обычное, человеческое — тело альфа ткнулся носом в шею омеги, уплывая от близости, от доступности и от возбуждения, что терзало его изнутри. «Я не пойду на это! Никто меня не повяжет!» — за крепко сжатыми веками представлялось всё то же лицо — Андрей, скривившийся от негодования и тщательно скрываемой паники, его побледневшие, сжатые в тонкую линию губы и буйно вздымающаяся от дыхания грудь. Неприступный, надменный, ощетинившийся — таким Андрей был со дня своей самой первой течки, и, казалось, это невозможно было изменить. Даже в этот момент, когда его тело уже просило, даже в объятиях самого сильного альфы Андрей продолжал твердить своё «нет». Никому Миша не покорялся… кроме одного человека. Он отпустил Андрея, вытряхивая из головы тот дурман, что не давал мыслить ясно, но хищник снова взял на ним верх. «Среди вас нет достойного!» — понимать это было так тошно, что легче было не приходить в себя, оставаясь одичавшим и бешеным, и убегать, убегать как можно дальше, в следующую же секунду уже желая вернуться.