Видеть вновь тебя дай мне

Тело ощущалось чужим — неподъёмным и вялым, словно он всю ночь куда-то бежал и по деревьям лазал. Виски гудели, и слипшиеся ресницы никак не хотели продираться, сколько их руками не три. Андрей простонал от бессилия, поморщился, приподнимаясь на локтях всё-таки, и так и замер. Он был внутри такого пригожего шатра, что первым делом с испугу схватился за шею, проверяя, на месте ли его защитный ошейник. Это было бы для него самым настоящим ударом — забыться в течку настолько, что позволить пометить себя, вот так, первому встречному. Тонкая, им же когда-то узорами тиснёная кожа, всё ещё успокаивающе обхватывала его шею, поэтому Андрей выдохнул, оглядываясь вокруг уже с интересом. Сам шатёр был маленьким, но добротным — и ткань холщовая была хорошо натянута, и жерди, крест-накрест связанные, в земле прочно сидели. Да и он сам вовсе не на сырой траве ночевал, как выяснилось, а на покрывале с его кровати — тут уж мама перестаралась, это точно. В следующий раз при сборах куда-либо надо самому сумки складывать. Кто это по его душу такой заботливый нашёлся, Андрей догадывался, кажется. Он ещё пока боялся лелеять эту мысль, ведь лучше уж не надеяться, чтоб не расстраиваться после, но кому бы он ещё сдался? Последнее, что Андрей из прошедшей ночи помнил, это то, как Миша почти на весу его удерживал, в себя вжимая и щекой, ещё мохнатой, будто кот, к нему всему притираясь. Да и не только щекой. И Андрею почему-то в этих лапах так сладко сделалось, что аж страшно. Поддаться этому искушению было страшно. Другое дело, что самого Мишу он совсем не страшился. Андрей и так не из робких, а Миша ещё и человек такой… С самоконтролем у него точно проблемы, на его гнев лучше уж не нарываться — это все знали — но как человек он добрейший, да и законы людские чтит. В их кругах мало попадается тех, кто бы пошёл против омежьего «нет», и на то было множество причин. Во-первых, за честного омегу, как правило, найдутся желающие отомстить, не говоря уже о том, что омега и сам потом клыки покажет. Пусть не в открытую, пусть ночью, будто вор, но проберётся к обидчику и сомневаться не станет. Во-вторых, родители потому своих чад на Красную Луну отпускать не боятся, что альфы в это время, как одержимые, именно свою пару ищут. Ну, как не боятся, боятся, конечно, андреева мама весь передник себе заплакала, но так то мама. Она скорее за то тревожилась, что Андрей какому-нибудь далёкому чужаку достанется. А вот отца Андрей не понимал совсем. Тот на мамины переживания взревел: «Уж лучше чужаку, чем совсем один останется! Вот помрём мы, а он…». А что Андрей? Будто он один не вытянет, будто он белоручка какая и жизни не видывал. Ему одному быть как раз больше всего по нраву, он целыми днями может не вылезать из комнаты своей или из столярни — так ему всё остальное по боку. Когда идея рождается, тогда и мир ему светел. И вряд ли какой-нибудь альфа, захвативший его свободу, сделает его счастливее. В шатре было душно, и сквозь ткань пробивались слабые солнечные лучи. Не иначе как уже вовсю шёл новый день, а Андрей в этой немощи неизвестно сколько проспал. К коже всё так же противно липли портки и рубаха эта обрядовая — дурацкая, потому что длинная, Андрею аж до колен доставала. Хотелось скорее глотнуть водички и подышать, поэтому Андрею пришлось собрать себя в кучку и подняться на ноги, хоть приятного в этом было мало. Не как под луной, но низ живота всё равно тянуло, и между ягодиц, между ног было так влажно, что Андрей чуть не заскулил от раздражения — ну за что ему это всё? Каждое полнолуние, каждый месяц, год за годом его тело напоминает ему о том, что ему требуется альфа. Вот всё в его судьбе было славно, кроме его вторичного пола. Пригибаясь немного, Андрей выбрался из шатра и тут же наткнулся на виновника его комфортной ночёвки. Миша вскочил с бревна, на котором сидел до этого, что-то в котелке над костром помешивая, и ссутулился, неловко отводя взгляд. Андрей тоже рефлекторно сжался и закусил изнутри щёки — ему стоило хоть капельку подумать заранее о том, как он сейчас выглядел. И пах, наверное, тоже. Хорошо, конечно, что встречал его всего лишь Миша, но плохо, что при таких обстоятельствах. Всё-таки они друг другу были никем, и все их природные особенности заставляли Андрея краснеть и мяться. Его омежья сущность требовала альфу, хоть какого-нибудь, Миша, судя по всему, под Луной с катушек слетал от омежьего запаха, за что сейчас безмолвно извинялся, и все всё понимали, и видели, и чуяли. Дожили. — Я это… воды принёс там… — всё ещё не поднимая глаз, пролепетал Миша, махнул рукой на заросли позади шатра, и Андрей нашёл в себе силы сдвинуться с места. По нужде тоже очень сильно хотелось, да и водой прохладной пару раз облиться было для Андрея просто верхом блаженства. В такие жаркие дни, конечно, на реку бы самое то, но Андрей себе специально укрытие как можно дальше от водоёма выбрал, чтоб ни на кого лишний раз не напороться. В планах у него было утром, пока все спят, за водой наведываться, да назад бежать по-тихому. И вот только сейчас, с себя штаны, насквозь промокшие, стянув, и к деревцу плечом привалившись, Андрей осознал, что никуда бы он один, на таких ногах ватных, не пошёл. Мысли в черепушке кишели, словно мухи над плошкой с вареньем, и в то же время ничего дельного в них не вырисовывалось. Ладно бы альфе совестно было, и он бы тушку какую к ногам притащил в примирительном жесте, так нет же, Миша Андрею и то, и сё, и варил ещё что-то, сидел. Кролика, кажется. Живот заурчал призывно, как только Андрей вернулся, посвежевший да переодетый — в рубашке той же только, чтоб её, а то по обряду менять не положено — и Миша уже увереннее засуетился: — Садись, садись, готово всё. Или, хочешь, ляжешь? Я принесу. Матушка твоя и тарелку, и ложку, всё припасла! Андрей не сдержался и прыснул со смеху — мама что думала, он тут себе наготавливать будет? И охотиться, значит, пойдёт? А потом, наверное, ещё и гостей званых потчевать станет. — Что? — Миша вскинул голову, наконец-то не пряча взгляд, и Андрей на секунду задохнулся — альфа ведь и обидеться мог на такую реакцию. Ещё чуть-чуть и так и было бы, мишины глаза уже лупились такой темнотой, что Андрей засмотрелся невольно. Он когда-то каждый день вот так на этого альфу засматривался, когда-то грезил зацеловать его всего до красноты, и глаза эти прям тоже. Каждую ресничку бы сосчитал и брови эти густые лохматил и обратно заглаживал. — Да над мамой я, — поскорее проговорил Андрей, от костра подальше усаживаясь. Миша хоть и в теньке расположился, а зной стоял самый жгучий, июльский. — Видишь, как она угадала, — Миша поднёс Андрею миску с бульоном и хорошо разваренным мясом, и Андрей не стал отнекиваться — аппетит и правда проснулся зверский, — Она тебе только там пирожков наложила, я унюхал, сладких, ё-моё, а чего сладких-то? Наешься разве? У меня батя для муси всегда в это, ну… в это время… готовит мясо. — М-м, — не переставая прихлёбывать, выдал Андрей, а в уме у него затрепыхалось непрошеное «Это он меня, по-семейному, выходит, как положено, как своего омегу подкармливает», — Сладкие не портятся. Ты котелок-то где взял? — Да у ребят… Все вверх по реке пошли, альфы там возле крутятся. Вынюхивают. Весело крякнув, Миша потоптался перед Андреем и приземлился всё же напротив, поодаль — наблюдать решил. Кролик и правда Андрею идеально зашёл, и Андрей надеялся, что это не в мишиной, альфачьей то есть, заботе было дело. Не ел он вообще давно, с утра вчерашнего, поди. Днём все собирались у дома старейшины, как всегда, чтобы наставления перед Красной Луной послушать, а после, после того, как Андрей со всем селом поругался, не до обеда как-то было. — А ты чего здесь, а не там? — Андрей спросил в лоб, решая не церемониться — ему эти хождения вокруг да около нахрен не нужны были. Букетики полевые, речи про небесные очи и уста цвета макового, попытки за руку взять — не надо ему этого. Жил, как знает, и дальше так будет, и Луна эта, хоть красной она будь, хоть зелёной, не изменит в нём ничего. — Моего там интереса нет. — А здесь, значит, есть? — А что, если есть? В груди внезапно кольнуло так, что Андрей аж скривился. Неспроста ночью Миша рядом-то оказался, не по случайности. Шёл за омегой лакомым, вот и в спор за него охотно влез, и когти выпустил. Вот ведь… с чего вдруг? — Зачем ты это… — начал Андрей, опуская миску наземь и в следующее мгновение икая от неожиданности, потому что Миша вдруг подлетел к нему так близко, как уже очень много лет не бывало, навис над ним, тучкой почти что, и глазами, уже кровью налитыми, сверкнул: — Моим будь. И так к Андрею тоже подбивались, бывало. Альфы вообще частенько думают, что омеги на их силу и жажду ведутся, и Андрей тоже считал, что ведутся, но только глупые. Себя к глупым он никак не причислял, но внизу живота у него в этот момент всё вспыхнуло, и от запаха альфы у самого носа Андрея повело. Хотя нет, не так. От запаха Миши, в него, в Андрея такого влюблённого Миши, у Андрея чуть весь мир не помутнел, поэтому он поскорее зажмурился — так и думок о том, какой Миша красивый, тоже не будет ведь. — Я же сказал тебе, — выдавил из себя Андрей, ладонью Мишу от себя отпихивая и одновременно вздрагивая от этого прикосновения, — Нет. Раньше надо было, знаешь, эдак лет семь назад. Миша фыркнул с досадой, но отступил — знал же, что на нём вина. Андрей попробовал на него взглянуть украдкой снова, и так ему самому на душе тяжко стало, хоть волком вой. Столько времени он забывал это всё, из сердца выбрасывал, и так легко тоска проникает обратно, оказывается. — Спасибо тебе, Миш, — голос сипел, и слова не комом, а ножом в горле торчали, — За заботу, за шатёр спасибо, и за еду, за воду, и за вчера… Не надо было с ними сцепляться, правда, не стоило… — Как не стоило, ё-моё? — Миша вспылил, дёргая на себе рубаху. Рубаха у него и так уже вся истрёпанная была, со вчерашнего ещё, и жалко, вещь хорошая была. Альфы тоже на Луну наряжаются, некоторые даже шаровары красные носят и ворот по-особому расшивают. Миша в обычном был, но Андрей сразу отметил, сколько ткани на эти плечи ушло. Всегда отмечал. — Да не сделали бы они мне ничего! — вскакивая вслед за Мишей, выкрикнул Андрей, — И ты сам-то! Хватит тут тереться, мёдом не намазано! До этого момента беспокойно туда-сюда шатавшийся Миша окончательно потерял самообладание и со злобным порыкиванием начал перекидываться в зверя. Пускай, пускай бесится и чешет отсюда поскорее, нечего с ним сюсюкать. — Потом заходи, рубаху тебе подарю! Не люблю в долгу оставаться! — Андрей добавил, зная прекрасно, что для альфы это тоже значило «не принимаю твои ухаживания», и только тогда всей грудью вдохнул, когда мишина спина совсем из виду скрылась. И пальцы на руках скрестил, лицо к небу поднимая — ну, пожалуйста, дайте ему ещё две ночи пережить спокойно.