Видеть вновь тебя дай мне

Уже точно был далеко не рассвет. В шатре было душно, они с Мишей накоптили вместе за ночь так, что не продохнуть. Дело было, конечно, не в том, что дышать нечем, а в том, что их спутавшиеся между собой запахи слишком уж задевали за живое, именно эта смесь как-то яростно Андрею голову сносила. Наверное, потому что он втайне ото всех и от себя самого всегда об этом мечтал, наверное, потому что воображение ему уже когда-то эту смесь рисовало. Миша дрых безбожно, смешно надув пухлые губы и раскинув в стороны свои длинные ножищи, и очень хотелось вытворить с ним что-нибудь эдакое, но он тогда проснётся, поймает, поцелует, а тут ещё ими так пахнет… Андрей всё равно провёл подушечкой большого пальца по мишкиной брови, а потом взъерошил в обратном направлении, посмеялся сам себе и опять погладил. Ему так нравилось Миши касаться, это было что-то не до конца объяснимое, просто это Миша, и он, даже когда в отключке, Андрея к себе тянет. А ещё рядом с Мишей и на душе было светло и спокойно, и на сердце тепло, и на губах сама собой оживала улыбка, ведь это теперь был его Миша, полностью его Миша. От начала и до конца, от пробившейся за несколько дней щетинки на подбородке до самых пят, которыми он ещё во сне засучил по покрывалу — щекотно ему было, похоже. Андрею ещё пока было очень странно осознавать, что с этой ночи у него есть его личный альфа, вот целый живой человек в его распоряжении. На вкус это было как счастье. — Д… блинмф, — Миша прошлёпал губами что-то плохо разборчивое и отмахнулся, как от мухи, и Андрею, ну правда, стало его даже жалко. Сколько бы раз за ночь Андрей не проснулся, Миша был рядом и инстинктивно за ним присматривал, обнимал покрепче, снова его облизывать порывался, лишь бы Андрею уютно было. Вряд ли Миша выспался. Андрей же, совсем наоборот, не мог усидеть на месте. Эта долгая течка наконец-то отпускала его, и он чувствовал, как его тело снова наливалось жизненной силой. Наверное, уже к вечеру он сможет обернуться и побегать вволю, и наверное, Миша даже составит ему компанию, прямо как в детстве. Можно будет в два раза больше кроликов наловить, где-нибудь там же в поле зажарить и обожраться. Да, пожрать тоже было охота, поэтому Андрей всё-таки вскочил с их ложа, выудил из сумки пару подсохших матушкиных пирожков и, вообще не запариваясь с одеждой и с особым удовольствием набирая в лёгкие воздуха, вывалился из шатра. Он был всё там же, всё в том же лесу, и в то же время тут поменялась каждая травинка. Эта не самая удачная полянка выглядела и ощущалась лучшей в мире, и потому на ум пришла шальная мысль — это их с Мишей логово, для них значимое, и потерять его среди тысячи таких же ёлок и иголок будет обидно. Андрей радостно оскалился, ведь когти на его правой руке пробились без труда, и принялся выскрябывать на молоденькой сосне замысловатый узор, наподобие того, что он сам когда-то для своей обрядовой рубахи придумал. Пусть здесь останется напоминание об их с Мишей… любви. Конечно, она будет жить в их сердцах, и ещё долго будет — в этом Андрей не сомневался — но так и подмывало след оставить тоже. Андрей обязательно ещё вернётся сюда. У него всё ещё в голове не укладывалось, что его жизнь в самом деле так резко переменилась, и ему всё ещё непонятно было, что же ждёт его дальше, и непривычно в новом статусе — не одиночка он был теперь, не за себя одного решал, а за двоих, и за него могли решать, получалось. Только, несмотря на лёгкую тревогу, ощущалось это так правильно, что он ни о чём не жалел. Он свой выбор сделал, он принял этот подарок судьбы, хоть и запоздалый, пусть. Важно, что с единственным, с тем, кого Андрей всегда по-настоящему любил. Солнце радушно припекало всё тело, хвойный, свежий аромат леса умиротворял, и наспех закинутые в живот пирожки тоже приподнимали дух. Удовлетворённый проделанной работой, Андрей сладко потянулся, прошагал до кустиков и подхватил ведро с водой, обливаясь неторопливо и смывая с себя остатки этой незабываемой ночи. Тот факт, что мишин запах Андрей с себя уже никак не смоет, вынуждал блаженно улыбаться. И почему метка альфы ощущалась не как рабство, а как освобождение? Окрыляла, давала веру в какое-то совсем другое светлое будущее, не то, что Андрей раньше себе в уме рисовал. Не одинокий мастер в окружении любящей, но чужой детворы, а долгая и яркая жизнь в объятиях Миши, быт совместный, совместные вечера, все луны вместе… Да даже возможные дети уже казались чем-то логичным — если им будет так суждено, то почему нет, чем они с Мишей остальных-то хуже, почему не справятся? — Вот ты где! — Миша выпрыгнул из ниоткуда и сразу же в попытке схватить за бока, и Андрей окатил его прохладной водицей на потеху — ну веселило его мишино лицо в те моменты, когда у Миши что-нибудь не по плану шло. Тряхнув волосами, Миша вылупился недоумевающе, но быстро смекнул, что это игра, и на смеющегося Андрея засмотрелся. Вечно вот он так засматривается, неужто думает, что незаметно это? — Хорошо же, Миш! — воскликнул Андрей и мигом ухватился за второе ведро, припугивая. Отдельным наслаждением было ещё и то, что все эти вёдра снова были для него как пушинки, и можно было резвиться, зная, что тело не предаст. Миша поднял вверх руки, раскрываясь звездочкой и зажмуриваясь, и взвизгнул только один раз, когда первые брызги прилетели ему сразу по самому уязвимому месту. Они всё же закончили с помывочными делами, и тут уже Андрею не дали простора для побега. В мишиных руках стало обратно жарко, но это не печалило, это дразнило и увлекало, ведь ещё такими сочными были воспоминания о ласковых ладонях и жадных поцелуях, и не только на губах. Андрей прильнул к Мише всем телом, животом к его ещё сырому животу прижимаясь, и обвил руками его плечи. — Бесёнок, — нежно улыбаясь, промурлыкал Миша прямо возле лица, и Андрей подтолкнул его за затылок к себе ещё ближе, чтобы со всей страстью поймать его губы своими. Как же Андрея сводили с ума эти прикосновения, когда всё перед глазами плыло и веки сами собой захлопывались, когда кровь закипала мгновенно, пальцы вцеплялись в волосы и ноги подкашивались от восторга. Он раньше и не предполагал, что это может быть настолько чувственно, а с Мишей у него было так каждый раз. Миша тоже впивался в андреевы губы неизменно голодно, торопился, засасывал поочерёдно и оттягивал, рвался и тут перехватить инициативу, но сладко сдавался, если Андрей сам усиливал свой напор. Хлеще всего Андрея уносило от той вибрации, что по всему телу бежала от мишиных низких стонов, и от того, как Миша заводился вместе с Андреем и твердел, особенно если поиграть языком по языку, по губам, по дёснам, щекоча — Миша терялся от андреевой наглости, и это тоже воодушевляло на большее. Андрей в сотый раз прошёлся кончиком языка по контуру мишиных губ и прочертил влажную дорожку по мишиной щеке, всё-таки убегая от долгого, тягучего поцелуя, и Миша обжигающе томно выдохнул Андрею на ухо. Его руки широко блуждали по спине и ягодицам, мяли заглаженную кожу и стискивали так возбуждающе, что Андрей снова, как ночью, был ко всему готов. — Ты чего это меня так? — Миша удивился, но голову послушно отвёл в сторону, когда Андрей спустился губами и языком на его шею, с вожделением обрисовывая узорами кожу и слизывая оставшиеся капельки воды. Андрей, конечно, уже всяко ласкал его, но не так старательно и не так открыто — не так же, как Миша его ласкал. Тогда и сил не было, и возможности, ведь Миша в основном Андрея первым укладывал, как ему удобнее было, и Андрей не возражал нисколько, просто… хотелось тоже испробовать Мишу всего и показать ему свою любовь, тем более, когда он такой трепетный. Вместо ответа Андрей тихонько промычал о своём намерении любить, пробежался плавными чмоками по мишиной буйной груди и совсем чуточку зацепил зубами соски, отчего Миша зашипел, но потом так восхитительно вздохнул, что пришлось с потвердевшими горошинками ещё побаловаться. Его Миша, его альфа, был с ним таким покорным, жаждущим любого продолжения — на всё, чего бы Андрею не приспичило, он бы пошёл, и Андрей откуда-то об этом точно знал. Без лишних раздумий он опустился перед Мишей на колени, ещё немного гуляя ладонями по животу и бёдрам его альфы и уже поглядывая сквозь ресницы на его крупный, сочащийся крохотной капелькой член. — Милый, ты хочешь..? — в мишином голосе всё ещё читались недоверчивые нотки, и Андрей поспешил это исправить, искоренить последнее сомнение между ними, будто ещё разок сказать «твой я, твой». Он обхватил ладонью налившийся желанием орган и вобрал в рот головку, посасывая медленно, примеряясь, осторожничая ещё, как бы не задеть зубами, но Миша уже наградил его опьяняющими охами. Ради этих звуков, а ещё просто потому, что Миша оказался безумно вкусным, Андрей вознамерился идти только вперёд и увереннее заскользил мокрыми губами по члену, с любопытством забираясь пальцами и на яички, поглаживая, и Миша не выдержал, застонал открыто и опустил увесистую руку на андрееву голову. Андрей вспоминал все те ласки, которыми Миша ублажал его две ночи подряд, и сдавливал его губами сильнее, добавлял язык, ускорялся, углублялся, потом замедлялся снова, пытаясь отдышаться и сморгнуть проступившие слезинки. — Андрюш, это… очень… я долго не… ещё так, ещё, — зашептал Миша и, мягко сгребая андреевы волосы, сам стал толкаться, резче и ритмичнее, и Андрей поднял на него глаза, уплывая вслед за расплывающимся, но таким завораживающе красивым Мишей. Натёртые губы горели, и щёки ныли от напряжения, но Андрей уже так захмелел, что просто позволял всему случаться. Несколько раз повторив, что он уже вот-вот, Миша набух ещё ощутимее и наконец выплеснулся прямо Андрею в рот, вынуждая сглотнуть рефлекторно. Андрей встретился слепыми глазами с мишиным обожающим взглядом, всё ещё заторможенно вылизывая головку, и Миша сам от него оторвался, сам бухнулся рядом с ним на траву и вновь впился в его уста, поскорее ныряя ладонями к Андрею между ягодиц. Два пальца вошли в его пульсирующую дырочку так легко, что Андрей только к Мише прилип, ноющим членом притёрся и задрожал всем телом, и заскулил, потому что кончил неожиданно быстро и ярко, безостановочно вокруг мишиных пальцев сжимаясь, сжимаясь, сжимаясь… — Андрюша, милый, — Миша обсыпал поцелуями всё андреево лицо, — Люблю тебя, слышишь? Люблю. — И я, — всё ещё размякший в сладостной неге, выдохнул Андрей, — И я люблю тебя. * * * — Так не хочется уходить, — набрасывая на плечо лямку от чуть полегчавшей сумки, проговорил Андрей, — Кажется, что сказка закончится. — Она только начинается, — Миша фыркнул, придавая себе вид степенный, осматриваясь вокруг и ещё раз оценивая украшенное Андреем дерево. Миша тоже подхватил сумку и вёдра, а ещё накинул на спину андрееву обрядовую рубаху. Он теперь её андреевым родителям передать должен был, мол, всё, забрал ваше чадо себе, вот вам доказательство. Андрею по-прежнему от всех этих традиций становилось неловко — рубаха его такой потрёпанной была, такой заляпанной, что аж стыдно было маме её показывать. Он попытался уломать Мишу закопать эту тряпицу где-нибудь здесь же, под символичным деревом, но Миша насупился — всё, как у людей чтобы было, хотел. Посвежевший, переодетый во всё чистое и не переживающий за то, что очередные портки через полчаса выжимать придётся, Андрей всё равно с облегчением двинулся в сторону дома. Над ним ещё витала лёгкая грусть от неведения, что же там будет дальше, но было славно вернуться к привычному быту, к перине да подушке удобной, к делам своим незаконченным. Они могли бы побыть здесь ещё, и Миша предлагал даже, но, правда, нужно было идти, не спрячешься же здесь навсегда, да и мама с папой наверняка его заждались. Миша взял его за руку, снова в глаза заглянул любяще и улыбнулся уголками губ, смущаясь — Мише тоже же это в новинку всё, прошлый его раз же совсем не таким был… и не с тем, и не там. Потому Миша и желал обряд, как положено, завершить, Андрей это понимал. Миша праздновал, хоть и боялся показаться Андрею слишком задорным, радовался, как ребёнок, и невозможно было не поддержать его в этой радости. Андрей прыснул первым, рассмеялся заливисто, и Миша следом, как всегда оно и было, а от чего конкретно, было уже неважно. — Доброго союза, — хмыкнул им знакомый, попавшийся на полпути, и почти что оскорблённо отвернул нос в сторону его отдыхающей на опушке омеги. Андрей тяжело вздохнул — ну вот оно, началось, куда деваться было. За шесть-то лет к нему столько альф клинья подбивало, что он всех и не упомнит, зато они его, а точнее, его отказ — да. Пересуды о них с Мишей опять пойдут, как пить дать. — И вам доброго! — Мишка крикнул погромче да поувереннее и Андрея ещё ближе к себе притянул для надёжности. — Ох и перемоют нам косточки, Мишань. — Да ну и хрен бы с ними, — выплюнул Миша, но внутри он начинал бурлить, это Андрей за секунду считал, — Пусть попробуют только что-нибудь мне ляпнуть, ё-моё! Всем морды позатыкаю. — Это да, — Андрей согласился, думая, как бы поскорее перевести тему — Миша ведь так много чего на самом деле не знал. Не знал, что Андрей тогда на свадьбу его пошёл, да не дошёл только, потому что насмешливых и сочувствующих взглядов не выдержал. Не знал, что каждый второй обиженный альфа ему припоминал, что его даже Миша не взял, друг его славный, так что никто его больше никогда не выберет. Тогда-то Андрей и пообещал себе, что это он сам никого никогда не выберет. И слыть тем, кто не от мира сего, было куда проще, чем тем, кто абсолютно такой же, кто просто влюбился и не признавался в этом. — Закат красивый какой опускается, Миш! — Стой, — притормаживая, Миша заставил к нему повернуться да нечаянно обкусанную губу показать, а потом накрыл ладонями андреевы щёки, нашёптывая, — Что они нам? Пускай завидуют. Им такими счастливыми, может, никогда не быть, у них того, что у нас с тобой, может, и нету совсем. Я никогда нас в обиду не дам, слышишь? — Да всё хорошо… — Чую я тебя, — Миша ткнулся носом в андреев нос, успокаивая, — Чую, что тревожишься, что люди подумают. Да погоди, погоди, — Андрей хотел было возразить, что невелика беда, — Я… спасибо хочу сказать, спасибо, что дал мне шанс, что простил меня, что полюбил… — Ну что ты, — одними губами прошелестел Андрей, глаза прикрыл и с поцелуями наугад сунулся, Мишку теперь утешая в ответ. Да разве можно вот это родство душ на одну чашу весов с людским трёпом поставить? Их с Мишей, может, и правда никто никогда не разумеет, да оно им и не надо, главное, что они понимают друг друга. — Спой мне лучше, спой мою любимую, — чмокнув Мишку посмешнее возле уха и сбросив с них обоих это переживательное наваждение, Андрей бойко направился к деревне и приготовился голосом мишкиным наслаждаться, да кронами деревьев, утопающих в оранжево-розовом, любоваться. С таким провожатым не страшно уже было, и прямо по жизни пойти не страшно. Даже когда выйдут они из лесу на виду у всех, ладони друг друга сжимая добела, когда мама на шею бросится и Мишку сначала по привычке обормотом обзовёт, а потом тоже к груди, как своего, прижмёт. Когда от слёз у обоих намокнут щёки, когда сойдёт осознание, что всего этого могло и не быть. Когда старейшина кивнёт издалека и спросит: — Ну, нашлись? И сердце забьётся, что да, нашлись. Тогда оба поймут, что всё вовремя и всё неспроста случается.