Видеть вновь тебя дай мне

— Можно мне? — Миша тяжело сглотнул — в горле вмиг пересохло от волнения — и лишь кончиками пальцев коснулся бархатной кожи. Андрей не сильно загорелый был, скорее порозовевший от недавнего солнцепёка, но эта светлая полоса всё равно отчётливо выделялась на его обнажённой шее. Пальцы сами двинулись дальше, осторожно ощупывая, исследуя каждую чёрточку и вплетаясь в шёлковые волосы на затылке, и Миша очнулся, только когда Андрей с тихим стоном выдохнул прямо у его лица. Он даже и не заметил, как его к Андрею примагнитило, как он уже всей грудью вдыхал усиливающийся запах омеги, как сминал второй рукой рубаху узорчатую, чтобы Андрей никуда от него вдруг не делся. Встретившись взглядом с затуманенными глазами Андрея, Миша забрался и под широкий ворот и приласкал ключицы и плечи, а потом понял, что ему этого ужасно мало, да и Андрюше — хорошо, но мало. — Дай мне на тебя посмотреть, — жарко выпалил Миша, рубашку с Андрея торопливо стягивая, и Андрей нисколько спорить не стал, — Красивый ты мой… — А ты мой, — омега прошептал в ответ, только шаг навстречу Мише делая, но будто ныряя, в Мишу с головой ныряя. Они столкнулись губами, одновременно выстанывая друг другу всё то, что на душе накопилось, и Миша судорожно в Андрея вцепился — так сложно было поверить в то, что всё это взаправду происходило с ним. Ещё утром он думал, что всё испортил, ещё вчера он лишь тоскливо надеялся на чудо, и всего два дня назад он был уверен в том, что счастье своё потерял давно и безвозвратно. Даже внутри шатра было ещё так светло, Луна ещё не давила на них, не повелевала, а у них уже всё решено было. Словно почуяв мишино беспокойство о том, что вот-вот что-нибудь оборвётся, Андрей с нескрываемым вожделением поспешил Мишу тоже огладить всего, и тяжело вздымающуюся грудь, и плечи, и шею, и волосы на голове растрепал, вместе с тем все тревоги мишины прогоняя. Миша ловил эти мягкие, тёплые губы своими и не мог больше отпустить, засасывая страстно и прикусывая — слишком голову кружило от одной только мысли, что Андрей его теперь, полностью весь, без остатка, будет. В истоме прижимаясь к Мише теснее, Андрей сам Мишу не целовал, а поедал всего будто, языком дразнил и растравливал, отчего Мише пришлось в какой-то момент притормозить — омегу вниз усадить, а затем его всем собой накрыть, утягивая в поцелуй обратно. Андрей был таким откровенным в этот раз, таким пылким, он сам полез к завязкам на мишиных штанах, на удивление справляясь непослушными-то руками, и Миша тоже не побоялся показать, как он безмерно Андрея всего обожать готов. Он выпутался из остатков одежды, повалил Андрея на лопатки и вновь залюбовался им, его безупречной, манящей кожей, его формами и его глазами, Мишу изучающими так же восторженно. Открыто на альфу облизнувшись, Андрей не выдержал возбуждения и опустил руку на свой член, и Миша на секунду задохнулся от изумления. Раньше он об Андрее лишь мечтал, воображал себе, как Андрей подпустит, позволит, но что Андрей может с Мишей быть таким… и во снах не виделось. Вчера ночью Андрей сдавался, будто в плен, сегодня же он отдавался не только телом, но и разумом тоже, да и сам на Мишу свои права заявлял. Взгляд приковали горошинки сосков, и вспомнилась самая первая ночь, и вспомнилось дикое желание овладеть, и альфа тут же на своего омегу набросился, зацеловывая, заглаживая языком чувствительную грудь и под сладкие стоны спускаясь ниже по животу. — Ох, Мишка, это... — Андрей стал ещё громче и ароматнее, когда Миша с поцелуями ещё дальше пошёл, губами нежно обхватив головку, — Так хорошо… Сегодня хотелось не просто сделать Андрею хорошо. Не просто унять его жар и утешить его в своих объятиях, а растопить его всего и испить, чтоб никому не досталось больше. Андрей поддался настойчивым мишиным рукам, раздвигая пошире ноги, раскрываясь и рефлекторно толкаясь навстречу мишиному рту, и Миша плавно скользил губами по члену, украдкой на отлетающего от удовольствия Андрея поглядывая. Для Миши это всё тоже было в первый раз, никогда не думал он, что будет в его жизни такое, и что он сам сгорит так от вкуса одного своего омеги лакомого. Едва он дотронулся подушечкой большого пальца до восхитительно мокрой, припухшей, просящей дырочки, Андрей заскулил и схватил Мишу за волосы так требовательно, что там никак нельзя было уже останавливаться. Миша втиснул в омегу два пальца и сразу задвигал в такт своему рту, и Андрей очень скоро задрожал, ахнул, слух мишин услаждая, и наконец бурно кончил, заливая тёплым мишин язык. Андрей и в самом деле от мишиных стараний расплавился — раскинулся, вытворяй с ним, что в голову взбредёт, только хапал ртом воздух и голову мишину лениво поглаживал. Альфа чувствовал — так и должно быть, так правильно, омегу в этот раз точно надо разморить до того, чтобы он после укуса уснул себе и ни капли боли не пережил. Всё отчётливее осознавая, что и он не железный, Миша перевернул Андрея на живот и на колени поскорее поставил, но тут понял, что не всё ещё испробовал, и снова ртом к омеге своему приклеился. Андрей так щедро для Миши тёк, так доверчиво подставлялся и предвкушал, когда же альфа возьмёт его, что Миша целовал и целовал его ягодицы, и между ягодиц, и толкался языком внутрь, ведомый стонами, которыми Андрей заполнил свой шатёр. Их шатёр. Их полянку, их лес и их ночь — Мише казалось, что они вдвоём существуют на всём белом свете, вдвоём и друг для друга лишь. С трудом оторвавшись — пообещав себе к этим ласкам потом обязательно вернуться — он обхватил свой давно налившийся желанием член, поводил набухшей головкой по раздразнённой дырочке и наконец вошёл, ещё медленно, но уже едва контролируя себя, ведь он так долго этого ждал. Андрей окутал его жгучей теснотой и вновь одарил такими вздохами, что терпение начало Мишу стремительно покидать, особенно когда он нагнулся к омеге ближе и носом по покрытой испариной коже заводил. Это его Андрей, его любимый, его истинный, его пара, и он вручил себя Мише, только Мише, и его шея сейчас была очаровательно беззащитной и такой аппетитной, что рот вмиг наполнился слюной и клыки уже прорезались и чесались. В следующую же минуту Миша брал своего омегу голодно и бешено, вбиваясь на всю длину в его податливое тело, сдавливая его в кольце крепких рук и только сильнее распаляясь от его похныкиваний, ведь Андрей опять трепетал и пачкал семенем покрывало. Мир вокруг всё же наполнился красным, вынуждая выпустить зверя на волю, и Миша разрешил себе забыться, раствориться в ощущениях, распустить узел и с самым настоящим удовлетворением вгрызться в своего омегу, раскатистым рыком перекрывая его болезненный вскрик. Действуя на инстинктах, Миша цепко удерживал Андрея и в зубах, и на узле, безжалостно не поддаваясь на его слабые попытки вывернуться и уплывая от пульсации, что волнами разносилась по плоти, от мурашек, что стаями разбегались по спине и затылку, от заевшей в голове мысли, что всё-всё-всё свершилось. Сердце ликовало и лихорадочно дубасило о грудную клетку, и Мишу тоже трясло и пошатывало — альфу ведь точно так же ждали заветные изменения и в запахе, и в обонянии, альфа тоже привязывался к своему омеге, теряя восприимчивость к другим и обретая сверхчувствительность к своему единственному. Как только Андрей окончательно обмяк, Миша тоже смог расслабиться и уложить их обоих наземь, но челюсти он разжал лишь тогда, когда впал в забытье вслед за своим омегой. * * * Андрей смутно разбирался в происходящем. Он помнил лишь то, как на фоне сумасшедшего наслаждения вдруг прорезалась боль, но саму боль уже не помнил. Его чуточку знобило, и, кажется, из-за этого он и очнулся, пытаясь подсунуть ледяные ступни под мишины ноги. Да и вообще к Мише поплотнее пристать пытаясь, потому что он один тут был источником тепла. Почему обычно душной летней ночью стало так холодно, Андрея не удивляло — не ребёнок всё же, знал, что его ждёт, знал, что тело будет мучительно принимать метку. Андрей подивился только тому, что не так уж его и ломало, но быстро сообразил — Миша же его идеальный выбор, так что и тело с Мишей только тает и на всё откликается охотно. Мёрзнуть всё равно было неприятно, ещё и непроглядная эта темнота вокруг, и шелест кроны над шатром, и чей-то, судя по всему, одинокий тоскливый вой вдалеке… Андрей бы тоже сейчас мог быть один, да вообще все три красные ночи мог провести чёрт знает как, и не к кому бы было прильнуть, некому бы было вот так безмолвно пожаловаться… — Тт-шш, — прошипел Мишка, сгребая Андрея поближе к себе, вздрагивающей спиной к горячей груди прижимая с силой, но Андрей ему за это только благодарен был. Миша закинул на Андрея свою ногу, будто и сковывая ещё дополнительно, и согревая заодно, и принялся зализывать укус на шее — снова, Андрей этого тоже не помнил, но успокаивающий язык по ноющим ранкам был ему очень хорошо знаком. Он прикрыл глаза — всё равно всматриваться не во что — и постарался расслабиться, унимая противную дрожь. — Спи, спи, — зарывшись носом в андреевы волосы, пробормотал Мишка, и его голос тоже будто прогнал стужу с андреевой кожи. Альфе и самому было всласть с Андреем тискаться — он и мурчал по-тихому, и нежничал, и недвусмысленно вновь привставшим членом об андреевы липкие ляжки тёрся. В голову упорно лезли картинки, на которых Миша, невероятно ласковый и Андреем завороженный, такие вещи с Андреем проделывает, что ни на ногах, ни на коленях не устоять, а ещё этот миг, когда Миша входит и вспыхивает, и твердеет ещё, и грубеет, проникает глубже и глубже — берёт, захватывает, присваивает. Никогда раньше Андрей не помышлял об этом как о чём-то, что ему нужно, что вот так, такую власть альфы над собой ощутить, будет так упоительно, что Мишей укрощённым быть ему и правда полюбится. Андрей шумно вдохнул, затягиваясь обжигающим ароматом своего альфы, и сам задымился весь как печка, ягодицами к мишиному паху подаваясь и выдыхая: — Возьми меня ещё, Миш.