Можно я с тобой

Упрямое солнце пробилось сквозь тонкую щель, приглаживая своим теплом плотно закрытые веки. Дьявол… Как будто нарочно лезло в глаза. Микаса поморщилась, перевернулась на бок, но спасения не было: свет упорно следовал за ней, как и жизнь, от которой она все еще пыталась сбежать. Дышалось тяжело, и вовсе не из-за нехватки воздуха, его-то в комнате было с лихвой. Просто каждый вдох давался с трудом в залитых бетоном легких. Глаза так и остались закрыты… Смысл выбираться из темноты, если за ней все то же серое утро? Первая ясная мысль — пирс. Соль, шум прибоя, обманчивая тишина глубины. Нырнуть до ломоты в легких, до звона в ушах, и не всплывать. Мысль манящая, так и тянет за собой, словно морская пучина зовет обещаниями долгожданного покоя. И такая сладкая, что губы сами собой расплываются в широкой улыбке. Но теперь она делит крышу не только со своими призраками. В соседней комнате живет капитан Леви. Черствый, упрямый, непробиваемый. Самый закрытый и, казалось, самый бесчувственный человек, которого она когда-либо знала. По слухам лишенный способности переживать хоть за что-нибудь, кроме хронической боли в колене. Мелькнет ли на суровом лице хоть одна тень эмоции, если она не вернется к ужину? Вероятно, он только пожмет плечами и коротко констатирует: “Минус одна головная боль”. А может, про себя чертыхнется и отправит Жана проверить берег на всякий случай. Кто знает. Но все равно, нырнуть можно и позже. А сейчас… нужно попытаться выжить. Микаса выдохнула, опустилась на край кровати и обхватила колени локтями. Пол под босыми ступнями стылый, а в груди знакомая зияющая пустота. Надежда на лучшее? Нет. Но теперь там хотя бы появился крошечный якорь, удерживающий ее в этом странном мире. Нет, капитан совсем не сказочный повод жить дальше, а сломленный, озлобленный, гордый до неприличия человек, но все-таки нуждающийся именно в ней. Леви, разумеется, никогда не скажет этого вслух. Проглотит, смолчит, отвернется, если надавить слишком сильно. Он из тех, кто скорее сдохнет от боли, чем попросит о помощи. И даже теперь, прикованный к креслу, с ногой, что больше не слушается, все равно держит спину прямо, словно весь мир не более, чем кусок дерьма под его подошвами. Но Микаса чувствовала — хотя нет, точно знала, — что он нуждается в ней больше, чем способен признать. Это странное, осторожно-теплое знание грело ее в самые темные часы. Они оба не переменные, а константы одного простого уравнения, лишенного всякой романтики. Просто с ним было привычно и даже спокойно. Как-никак пять лет провели бок о бок, десятки раз вместе падали и вместе поднимались. Она знала его лучше всех. Или, по крайней мере, лучше тех, кому удалось выжить. Читала между строк, как открытую книгу: одного взгляда сине-серых глаз хватало, чтобы понять, когда можно бросить колкость, а когда лучше закрыть рот и не нарываться. Но с последним пунктом, если уж быть честными, у нее всегда были проблемы. А еще Леви был надежным, и, что важнее всего, не лез в душу. Никаких нравоучений, дурацких вопросов или пустых обещаний, что все будет хорошо. Он просто был рядом, и этого, черт возьми, было достаточно, чтобы сегодня шагнуть за дверь, а не в пропасть. Равнодушный взгляд скользнул по комнате, отмечая трещины на потолке, паутинку в углу (Леви туда уже не достать); серые, местами облупившиеся стены и запах сырого дерева, который почему-то отдавал теплом. Дом, пусть и местами перекошенный, но все-таки дом. В отличие от прежней квартиры, где все было до тошноты стерильно-мило, здесь ощущалась жизнь. Или хотя бы то, что от нее осталось. Армин первым попытался отговорить, когда Микаса объявила о переезде. Пришлось соврать про заботу о Леви и напомнить, что у каждого теперь своя жизнь. У Армина есть Энни, у Жана — Пик, у Конни — работа без выходных, а у Райнера вечные хлопоты с Габи с Фалько. А она, мол, может быть рядом с капитаном, раз уж им двоим особо некуда деться. Он поверил, как и всегда. Не заметил подвоха, а может просто упрямо не хотел его видеть. У него теперь своя жизнь и даже назревает что-то наподобие семьи. Поэтому он просто обнял ее и помог упаковать скромный багаж, состоявший из нескольких книг, шарфа и пары сменной одежды. Так Микаса оказалась здесь, в доме, где каждое утро начинается с тишины. Сомнения, конечно, грызли, пока очередной визит друзей не расставил все по местам. У них — смех, разговоры, блеск в глазах и планы на вечер. У нее — резкая боль от того, что ее собственное “потом” закончилось, так и не наступив. С тех пор она все чаще стала приходить к Леви. Здесь царил покой, слова были редкостью, а попытки уязвить уже давно не цепляли. Жизнь в этом доме застыла так же, как и в ней самой, и именно это странным образом успокаивало. Микаса поднялась, одеяло подтянула к изголовью до безупречных складок. Рефлекс, выработанный годами под чутким руководством человека, который сюда все равно не зайдет. В верхнем ящике комода все то же привычное разнообразие: две рубашки, одни брюки, запасная пара, и в самом дальнем углу — потертый шарф, с распустившейся петелькой у края. Когда-то теплый, как его ладони, а сейчас лишь напоминание о том, как клинок отделил его голову от плеч. После его смерти Микаса даже спала в нем, носила, не снимая, пока ткань не начала душить. Воздуха не хватало, горло тянуло узлом, глаза застилала соль. Хотела закопать вместе с ним, да рука не поднялась. Что тогда от него останется? С тех пор шарф лежал на дне ящика, вычеркнутый из воспоминаний, как и его имя. Сегодня же пальцы сами потянулись за знакомой шерстью. Микаса накинула его на плечи, обвила горло, затянула петлей, примеряя на себя былую уверенность. Так она завязывала его в детстве, перед каждым боем, и в ту последнюю секунду, когда собственными руками лишила его жизни. Ткань по-прежнему шероховата, чуть колет кожу, но под ней дыхание выравнивается. С этим удушливо-родным грузом на шее вдруг снова стало безопаснее. После банных процедур дверь ванной беззвучно приоткрылась и Микаса выставила голову в коридор, прислушиваясь к тишине. “Наверное, спит" — подумала она, хотя прекрасно знала, что чаще всего Леви вообще не спит. В голове вспыхнуло воспоминание одного из редких вечеров на вылазке, когда они вдвоем остались сидеть возле костра. В ту ночь Леви был разговорчив… даже слишком. Почти до рассвета рассказывал о себе, о Кенни и об Аккерманах. Те самые редкие моменты, когда из его рта летели не только оскорбления. Отчего-то на душе вдруг стало тепло. Они редко общались вот так, но именно эти разговоры она помнила дословно. До сих пор. Микаса прошла на кухню, отыскала яйца и вчерашний хлеб, бросила пригоршню сушеных трав. Чуть больше, чем обычно, чтобы получилось то самое любимое им сочетание. Шлейф сухих листьев, едва уловимый дымок и губы сами расплылись в улыбке. Надо же, знает, какой он любит чай. Да и вообще, слишком много знает о нем: когда встает, что пьет, как хмурится и когда отпустит едкую шутку. Однажды на вылазке даже еду ему готовила. Да, наряд. Да, наказал, что опять полезла в самое пекло, но готовила Микаса на совесть. Леви даже под предлогом “совсем ошалела” продлил ее дежурство только потому, что вкусно было. Да и гуляющее недовольство на девичьем лице стоило того, когда Микаса несла ему очередную персональную порцию. Скрипнула дверь спальни и сердце тут же рвануло, рефлекторно отзываясь, как на сигнал тревоги. За стеной послышался скрип колес, чертыхание, а затем журчание воды в ванной. И опять ругань. Тише, но уже отборная. Словарного запаса ему не занимать… Еще пара фраз о том, в какие места имел бы он все, что видит, и Леви показался в дверном проеме кухни.  Микаса невольно подалась к столешнице, опуская взгляд. Уши уже в трубочку свернулись, а щеки пылали жарче солнца за окном. Аккуратно расставив тарелки, она села подальше, оставив между ними безопасное пространство в виде тройки пустых стульев. Леви бросил короткий и очень колючий взгляд. Губы уже начали складывать буквы в рядок, чтобы рассказать, куда ей стоит пойти и как надолго, но он тут же их прикусил. Не может сидеть рядом? Ладно. И не надо. — Доброе утро. — вместо этого пробурчал он. — Доброе утро. — тихо ответила она. Леви оглядел стол: три яйца с жидким желтком, поджаренный хлеб и дымящийся чай с тем самым травяным оттенком, который он считал единственно терпимым. — Сегодня ведь моя очередь. — напомнил он, касаясь вилки. — Я рано встала, решила не ждать. Если хотите — приготовьте ужин. — Микаса замолчала, сверяясь со списком оставшихся продуктов в голове, а затем тихо продолжила: — Мяса нет... уже давно. Осталась только картошка и овощи, но их можно потушить. Леви только кивнул, и за их стол снова пожаловала привычная тишина. Сине-серые глаза задержались на тонкой шее, внимательно изучая то, что надеялись больше никогда не увидеть. Красный шарф — тот самый потертый кусок ткани, что больше походил на половую тряпку, нежели на аксессуар — был намотан почти до скул. За окном июнь, кухня с едва живой форточкой держит свои тридцать градусов, а она решила снова напялить это. Леви хмыкнул: — Точно не замерзнешь? Может, пальто возьмешь? — Нет. — шипнула Микаса, натягивая шарф до самого носа. — Я и не сомневался. Темно-серые глаза скользнули в сторону, вновь смотря куда угодно, но только не на него. “Трусливая курица”, — подумал Леви и откинулся на спинку кресла. — Во сколько сегодня тебя ждать? — К шести. Стиснутые до боли зубы жалобно заскрежетали. Она его содержит, заботится, готовит, приносит продукты, и сама тащит на своих хрупких плечах то, что тащить должен был он. Он, когда-то лучший воин разведки, теперь же беспомощен, как дитя. И все, что у него осталось, — изувеченное тело, изувеченная душа и потертый конверт с копейками в виде пособия. Отвращение вспыхнуло знакомой горечью к себе, к ситуации и к ней. К тому, как она смотрит… или не смотрит вообще. Молчаливый обряд, что в их доме назывался завтраком, подошел к концу. Микаса поднялась первая, убрала свою тарелку, протянула руку к его чашке, и в этот момент Леви перехватил ее запястье. Рывок вышел резче, чем он рассчитывал, что подтвердил глухой стук фарфора о стол и тихий девичий всхлип. Микаса будто окаменела. Дыхание застыло между ребер, тело напряглось, но потрясенные зрачки выдали ее быстрее, чем губы успели выдать еще одну глупую отговорку. Леви держал худую руку, ощущая под пальцами бешеный пульс. Провел ниже, цепляя шершавую поверхность бинтов, что немного царапала кожу. Темно-серые глаза напротив распахнулись до предела, страх вперемешку со стыдом. Леви повернул ее ладонь тыльной стороной вверх. Она дернулась в попытке высвободиться, но он лишь сильнее сжал. И без того бледное лицо стало еще бледнее, губы едва заметно задрожали, но взгляд она не отвела. Держалась, как всегда, упрямо, даже почти вызывающе. Ничего страшного снаружи: чистый слой марли, правильные узлы. Либо перевязано двадцать минут назад, либо и вправду “все хорошо”. Он медленно провел большим пальцем вдоль и сразу уловил заметную дрожь на острых плечах. И чего она боится? Его вопроса или своего ответа? Леви поднял взгляд, встречаясь с грозовым небом, в котором сейчас молниями сверкали страх, злость и упрямое “не скажу”. Он и сам не мог отвести глаз, всматриваясь в почти агатовые радужки, пока большой палец упрямо поглаживал центр ладони, проверяя, остался ли еще пульс у лжи, скрытой под этой белизной. Но стоило надавить и сдавленное “ах” сорвалось с пухлых губ. Более красноречивого ответа и придумать нельзя. — Я сам уберу и помою. — сказал Леви, отпуская ее руку. Микаса кивнула, рывком освободилась, схватила сумку и почти бросилась к двери. Стоптанные подошвы скользнули по полу, брякнул крючок. Он только смотрел ей вслед, пока кислый привкус досады расползался по небу. Бежит, идиотка. — Постарайся быть аккуратнее. — бросил ей вдогон, прежде чем щелкнул замок. — Чтобы больше не ранить руки. Плечи под шарфом дернулись. Микаса кивнула, даже не оглянувшись. Дверь закрылась беззвучно, и тишина снова растеклась по дому густым пятном, которое некому вытереть. Леви не спешил. Собрал тарелки, выдраил их до скрипа, прокатил полотенцем по каждой вилке. И даже с ужином справился быстрее, чем планировал. Получилось терпимо, но без особого шарма. Она бы, конечно, справилась лучше, и он это прекрасно знал. Книга, с черт его знает каким сюжетом, пролежала у него на коленях целых полчаса. Взгляд перескакивал с абзаца на абзац, смысла не улавливая. Мысли все кружили возле закрытой двери ее комнаты. Формально заходить запрещено. Но дом-то его, а значит, и правила — тоже. Леви плавно довел кресло до порога, приоткрыл дверь. Первой его встретила идеально заправленная постель: ни складочки, ни пылинки. Он даже усмехнулся, видать знала, что заглянет. Но больше ничего интересного не нашлось, комната была пустой, как чужая. Ни ее запаха, ни следов жизни. Словно кто-то оставил здесь оболочку человека, но забыл вложить в нее суть. Взгляд зацепился за комод. Первый ящик выдвинулся почти без скрипа, а в нем обнаружилось белое белье. Простое, хлопковое и без кружева. Уж явно не то, что могло бы вдохновить мужчину, но мысль вспыхнула мгновенно — она, в этом. Длинные ноги, округлые ягодицы и тонкая ткань, которую он в два счета стянул бы. В комнате вдруг стало слишком душно, а в брюках... слишком тесно. Леви выругался вслух. За целых полгода ни одного намека, даже утренняя эрекция его не навещала, а теперь что? Одна нелепая фантазия, и пах готов треснуть по шву. Черт, да и почему ему вообще это важно? С какой радости думает об этом? В детстве он видел женщин сотнями, в борделе, где других ублажала мать. Где он жил и где спал под столом, как собака, пока сверху стонали. Где впервые понял, что мужчины бывают не только грубыми, но и жестокими. Позже — в барах гарнизона, где суровые солдаты превращались в ненасытных животных, едва завидев глубокий вырез. Леви всегда был молчаливым, грубым, закрытым и, почему-то, это сносило женщинам головы. Белье слетало само, как маски. Ему было противно, но мужская природа брала свое. Тогда он понял, что тело это всего лишь товар, а чужое внимание слишком быстро начинает пахнуть отвращением. Иногда приходилось удовлетворяться самому, тайком, тихо ненавидя собственные слабости. Но здесь простое белье, чистый хлопок, на ней. И реакция, не поддающаяся цинизму. Другого сорта близость, пугающая только потому, что слишком честная. Никакой игры, только факт ее существования на расстоянии вытянутой руки. Леви тихо закрыл ящик, возвращая его на место. Несколько минут сидел даже не двигаясь, все пытался заставить прильнуть кровь обратно в голову, а не туда, где все стояло камнем. – Черт бы тебя побрал, Аккерман. — шепнул он в тишину, потирая переносицу. Второй ящик выдвинулся на тяжелых, чуть заедающих направляющих. Брюки и рубашки ровно по паре, аккуратно сложены, как под линейку. “Как же убого…” — подумал Леви, разглядывая нищенский гардероб, что не пристало иметь женщине. И только сейчас осознал, что Микаса действительно ходит в одном и том же, день за днем, сменяя лишь бинты. Следующий ящик оказался пустым, еще один — то же самое. Леви тихо выругался и покатил к прикроватной тумбочке. Внутри показалась стопка стерильных бинтов, пузырек перекиси, ничего лишнего… и лезвие. Тонкое и острое, как укол в сердце. — Идиотка. — зло выдохнул он. Теперь уже не осталось никаких сомнений — режется. И прямо у него под носом. Леви сложил этот перевязочный пакет обратно, лезвие же сунул себе в карман. Потом задвинул ящик, убедился, что все лежит точно так же, как и было. Нарушил правило? Пусть. Захочет — будет кричать, обвинять, бить посуду. Лучше так, чем еще одна полоса на ее ладонях.

***

Ноги гудели так, будто кто-то вытянул кости, а потом вставил их обратно, но наспех и криво. Пальцы покалывало от разбитых мозолей, поясницу тянуло вниз, а колени отзывались стеклянным звоном. Микаса брела по пыльной улице, цепляя щербатые булыжники стертой подошвой сапог, а в воздухе витали три неизменных аромата послевоенной Марли: гарь, гнилой мусор и привычные миазмы разлагающихся тел. Каждый день за разборами завалов тянулся одинаково, словно город сам упорно отказывался воскресать, предпочитая оставаться мертвым. И, надо признать, в этом состоянии чувствовал себя вполне уверенно. С другой стороны, хотя бы есть работа и оплата в виде кучки продуктов, и пункта в графе “выжила еще один день”. Спина, разумеется, одна, поэтому недолго осталось до того, как последний межпозвоночный диск решит, что довольно. Значит, надо искать что-то другое. Только что? В мире без титанов для Микасы Аккерман, бывшего лучшего клинка разведкорпуса, пусть и после него, места вроде бы не осталось. Титанов больше нет, а с их исчезновением исчерпался спрос на тех, кто умел рубить шеи с точностью до сантиметра. Пик, кажется, устроилась швеей. Мать когда-то учила и ее держать иглу. Может, пальцы еще помнят, как затягивается шов? Или лучше написать Киеми, попросить совета? Мысль мелькнула и тут же погасла. Гордость, пусть и не самый лучший компаньон, но избавляться от нее Микаса не спешила. Эту жизнь она выбрала сама. Значит, теперь придется идти до конца. И, теперь вот, не спеша она плелась туда, где ее ждал запах домашнего чая и скрип колес. Уставшая, согнутая под тусклым свинцом вечернего неба. Побитая, как собака, но все еще идущая домой. Дверь тихо приоткрылась, а за ней все было так же, как и всегда: могильная тишина, приглушенный желтый свет и запах тушеных овощей, витавший в воздухе. Со стола на нее смотрела одна-единственная тарелка, аккуратно накрытая крышкой. Микаса застыла на пороге, поставив сумки у стены. Леви сидел в кресле неподалеку, держал в руках книгу. Простой обыватель сказал бы, что капитан был до ужаса поглощен чтением, но Микаса знала его слишком хорошо, и страница, что уже пару минут не переворачивалась, говорила ей об обратном. Она прошла в ванную, прополоскала руки под ледяной струей. Едва вода перестала шуметь, из-за двери донесся его хриплый голос: — Опоздала. Говорила, к шести будешь. Сейчас почти восемь. Неужели ждал ее все это время? Вот почему накрыл ужин, и вот почему тарелка еще теплая. Пахнет неплохо, но организм откликается тошнотворной волной усталости. Внутри зудит одна просьба: закрыться в комнате и исчезнуть хотя бы на час. Микаса делает шаг к коридору, и в тот же миг Леви захлопывает книгу. Привычный холодный взгляд, бегающие желваки по острым скулам. Даже гадать не надо — сейчас капитан сделает выговор. — Сядь. И ешь. — как и следовало ожидать, каждое слово чеканит сквозь зубы. — Сейчас не то время, чтобы разбрасываться едой. Несколько секунд они смотрели друг на друга: он — требовательно, она — устало, и без всякого желания спорить. Легкий кивок ознаменовал поражение, и Микаса села за стол, крутя в руках вилку. — Упрямая девка, все через силу. — фыркает Леви, но сам подкатывает к плите, заваривает чай на две чашки. Останавливается рядом и в этот раз она не отодвигается. Наоборот, берет горячий фарфор обеими ладонями, и шепчет тихое: — Спасибо. За чаепитием Микаса даже бросила ему несколько фраз о том, как прошел ее день. Рассказывать о своем Леви, конечно же, не стал. Что интересного в беседах о ноющей ноге и лезвии, случайно обнаруженном в ее комнате, в которую он сегодня не заходил? Как и следовало ожидать, спустя несколько минут монолог ее утомил, поэтому Микаса спешно вымыла посуду, ушла в душ, а затем скрылась в своей комнате. Леви ждал. Одну минуту. Вторую. Пять. Никто не вышел ни с обвинением, ни с оправданием. Пальцы устало потерли переносицу. Может, решила промолчать, а может, просто отложила бурю до завтра. Он не знает да и, по большому счету, сейчас все равно. Он тоже устал… Пиздец как. Но может хотя бы сегодня их обоих не будут мучать призраки прошлого.