Можно я с тобой

Середина сентября выдалась неожиданно теплой: солнце все еще грело, но уже без летней назойливости. Микаса лежала в постели, глядя в потолок. Сегодня выходной, а она ненавидела выходные. День без дела — это день наедине с собой. А это та еще пытка. Почти двенадцать. Леви уже давно не спит, она знала. Шум на кухне, звук посуды, его гневное, раздраженное бормотание, когда что-то шло не по плану. И свист чайника. Каждый час. Иногда она думала, что невозможно пить так много чая, но он доказывал обратное. Ежедневно и с завидным упорством. Из-под одеяла выглянула рука, на ладони тонкие бледно-розовые шрамы. Вились на коже, словно ниточки инея на окне во время мороза. Микаса разглядывала их без отвращения и без прежнего желания прикоснуться. Просто смотрела. Три с половиной месяца и ни одного нового пореза. Ни одной новой попытки с тех самых пор, как поселилась здесь. Почему? Боялась, что он узнает и устроит допрос с пристрастием? Или потому что боль, рвущая изнутри на части, перестала требовать подкрепления другой болью? Куда-то ушла вместе с ежедневным свистом чайника и его глухим “вот дерьмо”. Возможно, и то и другое. Но факт остается фактом: шрамы — просто шрамы. “Хватит отлеживаться”, — решила она, сбрасывая одеяло и скользя босыми ногами по теплому от редкого осеннего солнца полу. В коридоре снова свистнул чайник. Похоже, очередная порция доказательств уже готова. Микаса выскользнула из спальни в легкой сорочке, накинув поверх растянутый на локтях кардиган. Старый, с мелкими катышками, пахнущий мылом и немного… Леви. На кухне ее уже дожидался завтрак: овсянка на молоке, щедро утыканная темно-алыми ягодами. Наверное Армин вчера принес. Хотя, она с ним не разговаривала. Уже давно. Каша, шесть часов назад, как минимум, но все еще теплая. “Неужели подогревал все это время?” — подумала про себя, ныряя ложкой в вязкую субстанцию. Попробовала. Сладковато, чуть терпко от ягодной косточки и вкусно. Очень вкусно, почти как в детстве. Улыбка пришла без разрешения, тихо растопив привычную горечь. С тарелкой в руках она подошла к окну. Во дворе то, что они упорно называли садом, представляло собой несколько саженцев нарциссов и выгоревшие пятачки пожухлой травы. Зато на скамейке, залитой осенним полуднем, сидел Леви. Не в кресле, на костылях доковылял и теперь, в свободной майке и выцветших брюках, медленно поднимал гантель. Вдох, рывок, короткий выдох сквозь зубы. Рука, лишенная двух пальцев, то и дело подрагивала, и он придерживал ее другой. Микаса застыла, тихонько наблюдая за ним. Леви до сих пор старался держать себя в форме. А она? Забросила и давно, оправдываясь тяжелой работой. Хотя в последний месяц ее было не так уж и много. Теперь, когда устроилась к Пик в ателье, груз камней сменился горой чужих подолов и вытачек. Платят терпимо, спина не ломится, и выходных стало больше, к ее сожалению. Свободные дни давали пространство для мыслей, а эти мысли вели туда, где пусто. Марли понемногу оживала: первые каркасы новых домов торчали на месте руин, у власти засели свежие лица, хаос сменился приблизительным порядком. От эха войны остались лишь воспоминания, кучки камней да разбитые осколки. Армин каким-то чудом перебрался в министерство международных отношений. Теперь не разведчик и убийца, а дипломат. С его умом неудивительно. Он родился не для армии, он — про слова, про мир. Как и она, наверное, да вот только у нее никогда не было выбора. Всю жизнь был только один компас — Эрен. Всегда шла за ним, ставила его цель выше своей, выше сомнений. А теперь его нет. И нового места она все еще не нашла. Леви, кажется, ее не заметил, а может, просто сделал вид. Со своей обычной смесью из раздражения и не самых цензурных слов, он поднялся со скамьи, ухватился за костыли и, покряхтывая, доковылял к самодельным брусьям, которые Райнер сварил из обрезков водопроводных труб. Тяжело вздохнул и начал подтягиваться. Один раз, второй, третий... В итоге сорок два, с небольшими перерывами. Микаса не знала, зачем считает. Как и не знала, зачем вообще смотрит. И тут… вдруг поняла. Осознала. Его жизнь все еще продолжалась: он читал, пусть одну и ту же страницу по десять раз, тренировался, выходил гулять. Иногда они даже вместе ходили на пирс, к морю. Там они могли говорить, пусть и недолго, обсуждая обычные вещи: что приготовить, когда ожидать Габи с Фалько, а когда стоит заскочить к Армину. Простой быт, скроенный из мелочей, как будто у них еще осталось что-то настоящее. И этого оказалось вполне достаточно. Леви, после всего, что пережил, все еще продолжал жить, хотя у него отняли гораздо больше. А он все также упрямо поднимался с колен и продолжал задавать миру неприятные вопросы. Микаса уважала его за это и, чего уж скрывать, завидовала. Ей бы такую несгибаемую силу воли. А у нее что? Целые руки, целые ноги. Но именно этими руками она резала кожу, когда боль внутри выламывала ребра. Пряталась от людей, запиралась в себе, все еще таскала на шее красный шарф, который давным-давно стал похож на кандалы. Не ценила. Леви никогда не был для нее идеалом. Грубый, колкий, замкнутый. Найти к нему подход стоило огромных усилий, как и свыкнуться с его ядовитым языком. И только взаимное уважение, да нервная дипломатия вокруг имени Эрен, удерживали их от ежедневных взрывов. Она усмехнулась, ее-то язык оказался не менее ядовитым. Возможно, на этом и сошлись. Леви не задевал ее лишний раз, а она старалась не маячить перед его глазами во время службы. Нет, он совсем не идеальный. Он просто... сильный. Такой силе порезы не нужны, чтобы чувствовать себя живым. Пока ей до этого далеко, но впервые за многие месяцы мысль перестала звучать приговором и стала планом. Микаса застыла у окна, бледной щекой припав к стеклу. Леви, цепляясь ладонями за брусья, подтягивался раз за разом. Взгляд скользнул по жилистым рукам, по перекатывающимся под кожей упругим мышцам, по шее, где лениво стекала капля пота, теряясь в вымокшем вороте майки. Он был красив, и совсем не той глянцевой картинкой, что была присуща Жану. Шрамы на лице никогда не казались ей уродливыми, наоборот, они были свидетельством его боли и мужества. В нем все было грубое, несовершенное. И потому такое притягательное. Да, она всегда это знала, просто раньше боялась смотреть. Сейчас смотрела. Долго и жадно наверстывала упущенное, скользя глазами по скошенной линии скул, по коренастым плечам, что напрягались с каждым новым повтором. Где-то внизу живота странно вспыхнуло, раскатываясь тягучим теплом по нервным окончаниям. Белая ткань между ног предательски увлажнилась, а сердце, пойманное в силки, сбилось с привычного ритма. Микаса опустила глаза в дощатый пол, стараясь смотреть куда угодно, но только не на него, и щеки внезапно обдало жаром. “Почему? Откуда?” — дребезжало внутри, но тело уже подсказало ответ. Просто хочется прикоснуться. К горячему плечу, к грубой щеке, словить губами соленую каплю, прежде чем она пропадет в складке майки. Леви был в инвалидном кресле, но разве это имело значение? Он — мужчина. Она — женщина. И сейчас это чувствовалось острее, чем когда-либо. Слишком сладко и почти невыносимо. Прежде желание не заглядывало в ее мысли. Микаса вычеркнула его из своей жизни, запрещая даже намек на “хочу”, и лишь однажды… когда он обнял ее в тот вечер, когда крепкие руки сомкнулись вокруг ее талии, мир на миг перестал шипеть угрозами. В тот момент показалось, что именно в его объятиях она наконец нашла то, чего так долго не хватало. Их взгляды встретились. Ледяные, сине-серые глаза вдруг мягко потемнели, в них блеснула неподобающая нежность. Еще секунда и, если бы не громкий голос Ханджи, это мгновение могло закончиться иначе. Она бы потянулась к его губам сама. Она ведь никогда не целовалась, ни с кем. А тогда захотела. С ним. И сейчас… снова захотела. Стало страшно и… хорошо. Тепло растекалось под ребрами, будоражило кровь, придавая этой странной сентябрьской тишине новый вкус. Леви закончил подтягиваться, взял костыли и развернулся, направляясь к дому. Микаса едва успела плюхнуться за стол, старательно уткнувшись в остывшую овсянку. Но голод, который прожигал ее изнутри, к еде никакого отношения не имел. Этот клубок неожиданно вспыхнувшего желания пульсировал в низу живота, в такт ударам сердца. Дверь скрипнула, и в кухню ворвался теплый запах солнца и влажного мужского тела. Леви опустился на стул рядом, коротко фыркнув: — Неужели соизволила проснуться? Всего-то двенадцать. Ответа не дождался, только пристальный, странно блуждающий взгляд темно-серых глаз. Его влажная шея, капли пота, что нехотя скатывались к ключицам; жилистые предплечья, длинные пальцы, прорисованные вены. Микаса сглотнула так громко, что ложка дернулась в руке. Перед глазами вспыхнула постыдная картина: эти жилистые руки касаются ее тела там, где никто и никогда не касался. Даже она сама. От одной мысли щеки тут же запылали ярче, а дыхание сорвалось. Леви уловил перемену в тот же миг. — В чем дело? Микаса впала в ступор, осознавая, что просто уставилась на него. Пялится, сверлит взглядом, словно не может насытиться. — Ничего… Леви откинулся на спинку, скрестил руки и не спеша посмотрел ей в лицо, потом ниже. Тонкая ночная сорочка не скрывала абсолютно ничего: два округлых силуэта, предательски заметных в этом свете, и два непокорных бугорка, слишком дерзко выдававших ее состояние. В другой жизни и при других обстоятельствах эта сорочка уже давно была бы задрана к плечам. Язык бы обводил горячие вершины, а потом — грубые толчки на краю кухонного стола, и его имя, срывающееся стонами удовольствия с ее губ. Но костыли у стены напомнили о реальности. В штанах снова стало тесно, приятно-больно напомнило, что его тело все еще может реагировать подобным образом. Стать инвалидом-импотентом в тридцать пять было бы слишком даже для него. Проблема лишь в том, что передернуть теперь было не так-то просто, и к списку вечного дерьма в его жизни добавилась еще и постоянная эрекция. Даже тренироваться больше начал. Не помогает. Леви раздраженно чертыхнулся: — Пусть ты и дома, но белье под одежду надевать все-таки стоит. Особенно когда вот так... садишься напротив. Микаса вспыхнула. Щеки горели уже с утра, но сейчас, казалось, кожа загорелась изнутри. Торопливо затянула на себе кардиган, в попытке скрыть то, что и так уже все увидели. Леви хмыкнул, совершенно неудовлетворенно, и поднялся, опираясь на костыли. — Завари чай. Я в душ. В ванную не заходи. Он медленно двинулся к выходу, оставляя за спиной разгоряченное юное тело и невысказанные желания. Стоило двери закрыться, как ее рука осторожно скользнула под край сорочки. Да что ж такое… Щеки вновь запеклись жаром, пальцы нащупали влажное пятно на белье. Откуда — ясно. Почему — стыдно. И сердце вдруг забилось еще сильнее не только от осознания чего желало тело, но и кого. Леви прав, впредь она будет аккуратнее с одеждой и с собой. Микаса поднялась, поставила чайник, щепоткой душистой мелиссы приглушила прежний аромат его кожи. Пока вода шипела, она ловила себя на будоражащей мысли, что и он сегодня впервые посмотрел на нее иначе. И губы сами собой растянулись в улыбке. Она так бы и сидела над чашкой, вдыхая терпкий пар, если бы внезапно за спиной не послышался грохот, словно кто-то повалил шкаф. Чашка звякнула о блюдце. Не раздумывая, она взлетела по коридору, распахнула дверь ванной, нарушив запрет. И сразу же поймала себя на том, что захлопнуть дверь обратно было уже поздно. Картина застала врасплох. Леви стоял к ней спиной, опершись руками о край ванны… совершенно голый. Полотенце лежало у ног вместе с разбросанными банными принадлежностями. По напряженным мышцам пробегала мелкая дрожь; сомнений не осталось — судорога сковала ногу. Но больше всего взгляд привлекала спина, вся испещренная россыпью резких полос шрамов. — Какого черта ты приперлась?! — рявкнул Леви, поймав ее взгляд в зеркале. — Сказал же — не заходить! Вместо ответа Микаса подняла полотенце, осторожно обвила вокруг его бедер. Пальцы коснулись горячей кожи, обжигаясь запретной близостью. — Услышала шум. — прошептала она, сомкнув край полотенца. — Испугалась. — Я не настолько старый, чтобы загнуться от сердечного приступа в ванной. — буркнул он. — Вам всего тридцать пять, капитан. — ответила тихо, пряча смущение за слабой улыбкой. — Убирайся. Я не собираюсь мыться при тебе. Она уже шагнула назад, но следующая волна судороги скрутила его ногу. Леви тихо застонал, пальцы сорвались с бортика. Микаса вернулась и, не глядя на отражение, захлопнула дверь. — Я помогу. — Совсем с ума сошла?! Не лезь. Мне не нужна твоя чертова жалость. — Это не жалость. — отрезала она твердо. — Просто я не хочу потом полдня вытирать ванную от воды, которую вы, как всегда, везде разольете. Не ответ, а удар под дых, не иначе. Леви стиснул зубы до хруста и в который раз пожалел, что не сдох тогда на том чертовом поле. Лучше бы уже все лицо разнесло на шматки, а не осколками ранило. Тогда не пришлось бы мириться со своим паскудным существованием. Как же унизительно... Унизительно, что теперь жить приходится вот так, нуждаясь в чужой помощи и в чужих руках. Но боль в ноге выла сильнее ущемленной гордости. Леви кивнул. Микаса сняла с себя кардиган, повесила на крючок. Полотенце с его бедер ушло следом и Леви, держась за ее руку, медленно опустился в ванную. Сидел каменным изваянием, до скрипа сжимая челюсти. Ему было неприятно, даже противно, и не от ее прикосновений, а от самого факта, что он, Леви, нуждался в помощи. В такой помощи. Это злило, резало изнутри, посыпая солью старые раны. — Справился бы сам. — буркнул он, не открывая глаз. — Знаю, — спокойно ответила она, — но не сегодня, капитан. Возражать было бессмысленно. Леви закрыл глаза, уронив затылок на край ванны, и заставил заглохнуть не только собственное эго, но и мысли. Микаса намочила губку, взбила густую пену и медленно, почти благоговейно провела по его спине. Ладони заскользили по крепким плечам, лопаткам, рубец за рубцом — в этот момент вся его история была под ее пальцами. Но взгляд все равно предательски срывался вниз: на напряженные бедра, на тонкую полоску темных волос, что уходила от живота вниз, и на то, что он упорно прятал под ладонями. Микаса отвернулась, изо всех сил концентрируя внимание на тех участках, где касания были безопасными, а щеки не горели от стыда. Леви, уловив ее смущение, сцепил руки еще сильнее, защищая последние остатки своего достоинства. Старался не дать взгляду возможности задержаться там, где не следует. Злость на собственную беспомощность глухо кипела в груди, пока губка проходилась по рукам. Голым быть перед кем-то, особенно перед ней, было сродни издевательству. Вот только в ее движениях не было ни жалости, ни неловкости. Просто забота, по-своему нежная и робкая. Напряжение ослабло, стоило ее пальцам забраться в его волосы. Короткие ногти мягко прочесывали кожу головы, пена стекала по вискам, а мурашки рассыпались вдоль позвоночника. Заметив это, Микаса улыбнулась. — Сильно болит? — пальцы скользнули вниз по шее. Леви невольно накрыл ее руку своей, прикрывая глаза — стон удовольствия едва не сорвался с губ. Кивнул. — Вы не должны это терпеть, капитан. — сказала она, разминая затекшие мышцы плеча. — Вы… можете попросить меня о помощи. — Я не могу. — резко ответил он. — И не хочу. Это слабость. — Нет, — тихо возразила Микаса, — это не слабость. Вы ведь теперь тоже… просто человек. Она сполоснула губку, лила теплую воду по его волосам, вниз по груди. Ладонь скользнула к ребрам, и его кожа снова покрылась рябью. Леви зажмурился, стыдясь того, насколько чертовски приятно было. Когда с банными процедурами было покончено, она подхватила его под плечо, помогая выбраться из ванны, и обмотала полотенцем. Ни одного лишнего взгляда и ни одной лишней, совершенно неподобающей мысли. Леви не сопротивлялся, только молчал и тяжело дышал. Микаса довела его до спальни, помогла устроиться, а потом оставила одного, выдерживая тактичную паузу, чтобы он оделся и чтобы восстановил границы. На кухне же собрала все необходимое для укола. А когда вернулась, увидела, как он лежит на спине, запрокинув голову. Лицо бледное, губы сжаты в тонкую линию, а на лбу испарина. И нога вздрагивает в судорожном ритме. — Давайте я сделаю укол. — тихо предложила Микаса. — Сам. — огрызнулся Леви, пытаясь привстать на локтях. Она сдвинула ладонь к переносице, обреченно вздохнула. И он называл ее упрямой девкой? Сам ни капли не лучше. Твердолобый болван. — Не справитесь. И вы это знаете. — Так не терпится полюбоваться на мой зад? Микаса впервые от души рассмеялась, так искренне, что этот смех тут же отозвался почти забытым теплом в его груди. — Полчаса назад уже любовалась. И не только им… — глаза смущенно мелькнули к простыне. — Так что… удивить уже нечем. Он тоже фыркнул, пряча остатки гордости и боли за коротким смешком. Между ними повисло что-то теплое, легкое, почти домашнее. И это было лучшее, что могло случиться за все это утро. Леви медленно перевернулся на живот. Микаса осторожно приспустила его штаны ровно настолько, насколько требовалось. Иглу ввела быстро и почти безболезненно, пальцами промассировав место укола. Так, как когда-то ее учил отец Эрена. Леви тотчас натянул ткань обратно, перекатился на спину и, едва касаясь пальцами ее запястья, прошептал: — Спасибо. Микаса улыбнулась в ответ, но уходить не спешила. Убрала все вещи на прикроватную тумбу и вновь села рядом. Взгляд был направлен только на его лицо, на жемчужную испарину на висках и на подрагивающие пальцы. — Часто так сводит? — Если перегружу, как сегодня, бывает. — Зачем тогда ходите? Зачем каждый день тренироваться? Леви уставился в потолок: — Если не нагружать, нога совсем атрофируется. А так хотя бы иногда чувствую себя прежним. Микаса кивнула, принимая объяснение без возражений. Немного помолчала, а затем тихо предложила: — Дядя Гриша, отец Эрена, показывал, как делать массаж при судорогах. Если вы не против… я могу попробовать. Долгая пауза, во время которой упрямство боролось с болью. Еще несколько секунд и боль одержала верх. Леви кивнул. Микаса закатила штанину, увидела бугристый шрам, где кость срослась неровно — плата за спасенную жизнь Конни. Пальцы уверенно легли на икру, начали мягко продавливать каменеющую мышцу. Леви едва слышно втянул воздух: сначала боль, затем тепло, а после тяжелый вздох облегчения. — Уже полегче. — признался он минут через пятнадцать. — Пока циркуляция не разгонится, нельзя прекращать. — ответила Микаса, не поднимая глаз. Пальцы перешли на бедро, на предплечья, где усталость копилась годами. — Перевернитесь, пожалуйста, и снимите футболку. Так проще добраться до плеч. Леви сделал как сказала, неохотно, но и спорить не стал. Ее ладони скользнули по пояснице, поднялись к лопаткам. Легкое надавливание, круговые движения, и тело отозвалось волной мурашек, смывая последние остатки напряжения. Пока она разминала затылок и кожу головы, он даже поймал себя на желании закрыть глаза и просто дышать дурманящим запахом ее кожи. Краем глаза, из-под нависших волос, заметил ее щеки. Они горели, а в темных зрачках отсвечивало что-то между смущением и восхищением. Мысль о стрижке мелькнула лишь на секунду. Позже, не сейчас. Глаза слишком были заняты ею. “Красивая” — отметил про себя, — “Особенно такая смущенная, раскрасневшаяся” А в это время его собственное тело отвечало на каждое движение умелых рук: внизу вспыхнуло, налилось кровью, затвердело. Циркуляция разогналась лучше некуда. Инстинкты, которые он так старательно глушил, снова поднимались на поверхность. Неловко, конечно, но он все-таки мужчина. Пусть и побитый жизнью. Леви сжал простыню, изображая, будто пережидает приступ боли. — Зачем? — хрипло спросил, когда она снова добралась до плеч. — Заботишься, живешь здесь… зачем? Микаса замерла, потом осторожно подняла глаза. — Я обещала не лгать вам. Он кивнул, ожидая продолжения. — Я… бегу. От себя, от друзей, от того, что больше не вернуть. И решила спрятаться здесь. — тяжелый вздох. — Хотя это не совсем правда, отчасти, и ради вас тоже. — Как долго собираешься бегать? — Не знаю. Наверное… столько, сколько смогу. Сколько потребуется. Леви повернулся на бок, пронзая ее тем самым изучающим, почти рентгеновским взглядом. Он всегда так делал… будто видел ее насквозь. Читал, как открытую книгу. — Бегать вечно не выйдет. — наконец прошептал. — Мир не рухнул, жизнь все еще продолжается, даже если кажется, что в ней больше ничего не осталось. Придется принять это, рано или поздно. В ответ — только ровное дыхание. Она опустила руки, но не отвернулась, и Леви четко заметил влажный блеск в уголках раскосых темно-серых глаз.

***

Микаса грела ладони о фарфоровую чашку, пытаясь согреть этим теплом и пустоту, поселившуюся в грудной клетке после его слов. Леви сидел напротив, на лице привычная стальная маска, взгляд опущен, но мысли витали где-то далеко. Тишина была для них привычной, делили ее, как хлеб, на двоих и без лишних слов. Вдруг он, словно между делом, спросил: — Не хочешь на пирс? Микаса подняла глаза, демонстрирующие явное удивление. Обычно инициатором была она: тащила его к морю, уговаривая хотя бы подышать, а он ворчал, что колеса вечно застревают в песке, а чайки гадят прямо под ноги. Сейчас же предложение исходило от него и Микаса, без лишних слов, просто кивнула. Через полчаса они уже были там, на берегу, где песок все еще хранил тепло этого дня. Небо пылало алым, охрой и старым золотом, медленно растворяясь в синеющем горизонте. Море гладкое, спокойное. Ни ветра, ни волн, только легкое дыхание прибоя. Микаса расстелила старое потертое покрывало. Леви задержал взгляд, потом тихо спросил, можно ли присесть рядом. Раньше он всегда оставался в кресле: чистые брюки, идеально выглаженная рубашка. Куда уж ему тереться своим капитанским задом о песок. — Конечно. — она приподняла бровь, но без тени насмешки, помогла ему опуститься. Черные брюки до колен посерели от песка, и он, как ни странно, не произнес ни слова. Он и правда странный сегодня, непривычно мягкий. Не строгий капитан Леви, а просто мужчина, который вдруг смог позабыть о пятнах на ткани. Они сидели, купаясь в оранжево-розовом свете, но идиллия длилась недолго. Где-то неподалеку раздались радостные и слишком знакомые крики. Жан кружил Пик на руках, и она смеялась так звонко, что от этого смеха становилось тошно. У самого края воды сидели Армин и Энни: ее голова мирно покоилась на его плече, его ладонь лениво рисовала круги на ее бедре. Конни и Райнер соревновались, кто выше подбросит визжащих от восторга Габи и Фалько. Эта картина настолько пахла жизнью, что сердце болезненно отозвалось в груди. Стало тяжело. Очень. Микаса отвернулась от залитой вечерним светом компании и опустила голову, спрятав подбородок меж коленей. Сжалась в плотный комок. Слишком громко, слишком радостно, слишком живо. А в ней — все молчит. Камнем. Леви заметил это мгновенно. Он не задавал вопросов и не предлагал утешений, наблюдая, как она отчаянно делает вид, будто ничего не видит, хотя внутри ее трясет от боли. Он знал это состояние, сам жил в нем годами. Конечно, первым их заметил Армин: — Микаса! Капитан! — радостный крик привлек внимание остальных, и вся эта сияющая теплом компания тут же двинулась к ним. Она закрыла глаза, проклиная этот вечер и то, что согласилась пойти на этот чертов пирс. В голове звучала только одна мысль: “Только не сейчас. Пожалуйста…” — не хочется, не может. Леви молча положил руку на ее колено, легонько сжал, напоминая, что он рядом. Этого незатейливого жеста оказалось достаточно и она осталась сидеть, даже когда их окружил вихрь голосов и вопросов: — Микаса, почему тебя не видно? — Мы волновались. — Почему не отвечаешь? — Жан с Пик вон даже спорили — ты нас избегаешь или просто устала. — Ты ведь с капитаном теперь живешь? И как? Смогли найти общий язык? Слова, смех, шутки, радостные лица. Радостные… слишком. А внутри все сжималось. Микаса сидела, как в клетке. С каждым новым вопросом, с каждой новой улыбкой друзей ладони чесались так, что хотелось разодрать кожу. В груди все стянулось в болезненно-тугую пружину. Воздуха не хватало, горло сдавило так, что едва дышать могла. И тогда… — Хватит. — резко сказал Леви. — От вашего бесконечного трепа у меня в ушах звенит. Что вы набросились, как стая ворон? Тишина наступила мгновенно, радостные улыбки слетели с лиц, словно их сдуло ветром. Армин отпрянул на шаг, Жан прикусил губу, Пик тут же взяла его под руку — тонкая цепочка извиняющихся взглядов. Никто не обиделся, все и так знали, Леви — он такой. Всегда был таким, они привыкли. — Мы… не хотели тревожить. — выдавил Армин смущенно. Леви коротко кивнул и накрыл ее дрожащие пальцы своей рукой так, чтобы никто не видел. — Она устала. Дайте ей… нам сегодня побыть в тишине. Просьба, которую явно стоило воспринимать не иначе, как приказ. Армин первым опомнился, кивнул с понимающей улыбкой и жестом отогнал остальных обратно к воде. Смех удалялся, замирая в вечернем прибое, пока не остались лишь шорох песка и плеск волн. Микаса сидела на берегу, вперив взгляд в линию горизонта, где небо и море вели бесконечный спор о том, кто из них более одинок. Волны лениво лизали песок, а закат медленно истекал кровью. Слишком явная метафора для ее состояния, не правда ли? Внутри же — ничего. Пустота безмолвная и тупая. Видно кто-то давно заботливо вычистил из нее все чувства, оставив лишь тягучий осадок горечи. Одна-единственная мысль колотилась в висках: “За что?” . Как Жан, похоронив Сашу, смог найти в своем сердце место для Пик? Почему Армин не просто живет, а смеется, строит планы, будто смерть Эрена была всего лишь досадной заминкой, маленькой неприятностью на пути к светлому будущему? Как? Как они могут? И почему она — не может? По щеке скользнула одинокая слеза, едва заметная свидетельница непрошенной жалости к себе. “Как это глупо”, — подумала она, вытирая влагу тыльной стороной ладони, — “Пережить кромешный ад даже не моргнув, и разрыдаться от чьего-то дурацкого смеха”. Нечестно. Еще одно слово, въевшееся в сознание, как пятно на старой простыне. Нечестно, что одни страдают и умирают, а другие — смеются и любят. Нечестно, что она, спасая мир, потеряла того, кто был для нее всем миром. Нечестно, что жизнь не дает выбора, просто волочит за собой, не спрашивая, хочешь ли ты двигаться дальше. Видно бухгалтерия мироздания вновь промазала, раз она до сих пор числится в списке выживших. Хотелось исчезнуть без эпитафий и объяснительных записок, просто стереть свое имя из ведомости. Но даже для этого отчего-то не хватило чернил… Собственная слабость оказалась очень упорной. “Скотская”… — подумала с горечью. — “Скотская жизнь”. Микаса подняла голову к небу. Холодное, бесконечное, какое угодно, только не милосердное. И ради чего все это было? Ради того, чтобы другие выжили? Да плевать. Плевать на их жизни, на их семьи, их надежды. Нужно было дать Эрену растоптать все до конца. Уничтожить. Сравнять с землей. Всем миром заплатить за то, что забрали у них родных, лишили смысла. Тогда… тогда он был бы жив. А у нее был смысл жить. Роль спасителей человечества оказалась плохо оплаченным контрактом. Микаса почувствовала, как грудь стягивает тугая петля бесцельности. Закричать бы, да нельзя. Леви не сказал ни слова, положил свою крепкую ладонь на ее плечо, и этого оказалось достаточно, чтобы в одно мгновение она рухнула, как карточный домик. Склонилась к нему, положила голову на колени, обвила руками ноги, прижавшись всем телом. Она не знала, как он отреагирует. Но ей... было все равно. Сейчас Леви — это все, что у нее осталось. Последний канат, за который она держалась, чтобы не рухнуть в пропасть. Он остолбенел, не ожидал, наверное, что она так размякнет. Но спустя мгновение его ладонь осторожно скользнула по ее густым волосам, поглаживая по макушке, по шее, щеке. Не говорил ни слова, да и не нужно было. Микаса пряталась в нем, как котенок, замерзший на ветру, искала тепло. Хоть что-то настоящее. А он — приласкал. Удивительно было чувствовать его руку на своей коже, а не слушать язвительные комментарии. Леви тихо позвал ее: — Микаса... Она вздрогнула, замерла. Точно сейчас оттолкнет, назовет глупой, скажет, что ему не нужны эти сопли. Отправит обратно к Армину, а может… еще дальше. — Не говорите ничего... — тихо прошептала. — Пожалуйста... не гоните... — Глупая. — пробормотал он, притягивая ее ближе. — Иди сюда. Леви аккуратно пересадил ее к себе на колени, прижал к груди, и она впилась в него изо всех сил, зарываясь носом в шею, вдыхая его запах снова и снова. — Скажите... станет ли когда-нибудь легче? Уйдет ли эта боль? В этот раз с ответом он не спешил. Леви чуть отстранился, заставляя ее поднять голову, и посмотрел прямо в ее огромные, затопленные отчаянием глаза, точно видя в них отражение собственной истерзанной души. Он долго молчал, перебирая слова в голове в поисках того самого, правильного ответа. Если такой вообще существовал в природе. Сыпать фальшивыми утешениями он никогда не умел, навык этот атрофировался еще в Подземном городе, вместе с верой в справедливость. Жизнь была и оставалась куском дерьма, и он убеждался в этом каждый раз, когда смотрел на свою искалеченную ногу или пустые стулья за обеденным столом. Жаль только, что и Микасе пришлось нырнуть в это дерьмо с головой. Огрубевшими пальцами он невесомо коснулся ее щеки, впервые в своей жизни боясь, что вот-вот и она просто рассыплется пеплом под его руками. А затем: — Нет. Короткое, резкое и сухое "Нет". Как и всегда, впрочем. Темно-серые глаза напротив блеснули влагой. Леви смахнул с бледной кожи новую слезинку подушечкой пальца, легонько, как пыль с антикварной книги. — Но ты научишься с этим жить. — добавил он. — Со временем боль утихнет. Ты привыкнешь и будет не так тяжело. Привыкнешь. Можно ли к такому когда-нибудь привыкнуть? Как вообще продолжать это бессмысленное движение вперед, когда за спиной лишь выжженная земля, а впереди тебя больше никто не ждет? Слова капитана были лишены красивой обертки и ложных надежд, да и вряд ли бы ей сейчас помогли сказки про "светлое будущее". Но в этой сухой констатации и был весь Леви. Прямой и резкий, рубящий на корню без лишней жалости и приторного сочувствия, которое обычно пахнет ложью. Капитан Леви… человек, который так и не научился врать, чтобы облегчить чью-то участь. Микаса подняла взгляд, всматриваясь в его стальные глаза, и не увидела в них сожаления. Тихо кивнула, признавая его правоту. Руки сами собой обвили его шею, пальцы переплелись на затылке, и она вновь зарылась носом в изгиб его плеча. А Леви еще крепче обнял в ответ, возвращая ей то забытое чувство из их общего, казалось бы, бесконечно далекого прошлого. В груди снова затеплилось это забытое ощущение… Покой. Странная, но абсолютная безопасность. Только в этих руках и только рядом с ним мир переставал казаться хаосом. Микаса знала, что он прав. Именно поэтому она осталась. Поэтому все еще держалась за него.

***

Ночь растекалась по комнате густым молоком, приглушая звуки, скрывая очертания мебели. За окном тихо шептались листья, а старые часы методично отмеряли минуты. Все это было лишь отдаленным, почти нереальным фоном. Микаса лежала без сна, глаза открыты, одеяло спутано у ног. Кровать скрипела знакомо и убаюкивающе, но покоя не приносила. В голове застрял он. Его образ, тихий и неотступный. Леви. Уже не ее командир и не герой войны, а обычный человек со своими ранами, скрытой болью и глубоким, словно закаленная сталь, взглядом. Она мысленно касалась его кожи, помнила ее тепло и то, как он замирал под ее пальцами. Перед глазами снова возникали четкие черты его лица: тонкие морщинки, едва заметные линии усталости возле сине-серых глаз, строгий изгиб губ, всегда сдержанных и почти никогда не улыбающихся. “Да что со мной?” — пронеслось с досадой. Опыта в этом отделе у нее, мягко говоря, дефицит. Внизу живота медленно разгоралась непривычная, пугающе приятная теплота. Микаса не знала, как назвать это чувство. Никогда раньше оно не было ей знакомо, не было времени на это среди бесконечных сражений, потерь и попыток выжить. Уроки шинковки титанов она усвоила еще подростком, а вот инструкцию как обращаться с собственным телом никто не выдавал. Пубертат промчался мимо между строевыми марш-бросками и защитой человечества. Ее тело всегда было создано было для войны, а не для того, чтобы желать и быть желанной. Она вспомнила, как когда-то, задохнувшись от стеснения, застала Сашу и Жана в темном коридоре штаба. Сплетенные руки, рваные стоны, звонкие шлепки — вызов всем строевым уставам. Тогда Микаса покраснела до самой макушки и сбежала, даже не поняв, чего в той сцене испугалась больше. Того, что их застала? Или того, что она совершенно не знала, зачем люди занимаются этим. Тогда это показалось ей чем-то постыдным, совершенно неуместным и непозволительным. Эрен? Он был домом, воспоминаниями о жизни, которая у нее была. Чувство к нему защитный плед, а не электрический разряд. О желаниях речи не шло: он смотрел на Хисторию, и только на нее. А вот Леви… Леви не помещался ни в одну привычную ячейку. Раньше казалось, он и не замечает в ней женщины, да и она сама не давала такой возможности. Просто подчиненная, солдат, еще одна строка в отчете. Между ними стояли приказы, долг и военная иерархия, которые казались незыблемыми и правильными. Теперь капитан Леви сполз с пьедестала в статус просто Леви, а Микаса — в статус женщины, у которой, оказывается, есть свои собственные подспудные желания. Она перевернулась на бок, слушая, как кровать жалобно скрипит под новым углом мыслей. За тонкой стеной ее капитан, скорее всего, сейчас тоже не спал. Что-то подсказывало, что и его голова не тише. Тепло между ног пульсировало настойчивым сигналом. Понять, чего хочет тело оказалось гораздо проще, чем то, чего жаждет душа. Только что это значит теперь? Кто они друг другу в этом новом мире, где нет войны и титанов? Где каждый день приходится заново искать смысл жизни? Слишком много вопросов. Ни одного ответа. Сердце лупило о ребра, знакомая кровать поскрипывала от любого движения, а в груди расходился невидимый жар, заставляя все тело плавиться. Ноги ватные, дыхание сбито, в голову лезли одни и те же кадры. И даже подушку хотелось смять до хруста, лишь бы выключить этот проектор. И мысли снова о нем. Да сколько можно?! Ответа не было, вместо него снова вспыхнул знакомый образ: не холодный и суровый Леви, а просто мужчина с крепкими руками и тем бархатистым, чуть хриплым тембром, которым он так редко пользовался. Стоило вспомнить, как под ее ладонью вздрогнули натруженные мышцы, как чужое тепло снова растекалось по коже. Стыд поднимался до горького комка в горле, но роскошно игнорировал любые приказы совести. "Ты с ума сошла…" — шептала Микаса сама себе, отворачиваясь к стене. — "Это же Леви. Капитан. Твой командир. Он грубый, раздражительный. Он старше на… да сколько бы ни было, все равно — взрослый. Он не видит тебя. Не замечает. Для него ты просто… кто? Солдат? Подопечная? Гостья в его доме?" Последние всхлипы здравого рассудка помогли ровно на три вдоха. Потом воображение упрямо выдало альтернативную версию: Леви, тягучий и неожиданно мягкий, нависает над ней. Его пальцы требовательно и уверенно скользят ниже, ласкают ее там, и она не хочет, чтобы это прекращалось. В животе вспыхнул короткий электрический разряд. Рука сама впервые нырнула под одеяло, под тонкую ткань белья. Кончики пальцев коснулись влажных складок, вырывая из груди удивленный вздох. А что, если?… Крошечное “если” оказалось дверцей в целый мир, который раньше обносили колючкой дисциплины. Пальцы медленно обводили круги вокруг горячего бугорка. В голове зазвучал его голос с той самой пьянящей хрипотцой, от которой хочется поддаться ближе. Захотелось, чтобы вместо ее ладони была его, жесткая, с чуть шершавыми подушечками, не привыкшая к половинчатым движениям. Мысленно она почувствовала, как эти руки сжимают ее бедра, как резкий толчок выбивает воздух, и тело содрогнулось новым импульсом. Одеяло мешало. Микаса сбросила его, раздвинула ноги шире, зажала зубами ладонь, чтобы не сдаваться посторонним звукам ночи. Пальцы ускорились, и с каждым движением сюжет становился все реалистичнее. Леви придавливает ее запястья к матрасу, врывается грубо, да и он вряд-ли умеет иначе, и она стонет, повторяя его имя осипшим шепотом. Господи, как же стыдно... Хотелось спрятаться от самой себя, от этого желания, от мыслей, о которых она не должна думать. Просто выключить разум, хотя бы на мгновение. Но тело разговаривало на своем, незнакомом ей до этого момента языке. Ей двадцать лет и она не целовалась. Ни разу. Пока остальные пробовали, влюблялись, ошибались, она жила только войной. Только болью. "Даже Эрен с Хисторией, наверное…", — пронеслось в мыслях. И стало горько. Нет, не ревность и не злость, просто обидно от того, что все прошло мимо. Что когда настала тишина, когда наконец можно было жить, — она не знала как. Не умела и не могла. И почему теперь, из всех возможных мужчин, в ее голове был именно Леви? Он, кто всегда казался ей ужасным, грубым, закрытым? Почему его голос в ее мыслях? Почему его взгляд — на коже и под ней? Почему она сейчас ласкает себя, представляя их близость, и едва дышит от удовольствия? Но все эти вопросы больше не имели значения. Пальцы, едва решившись на дерзость, вновь нашли пульсирующий центр, и каждый круг по чувствительному бутону отзывался будоражащим спазмом в животе. Дрожь прошла по ногам, спина сама выгнулась, и комната расплавилась в ослепительной белой вспышке. Стон сдержать не удается. С искусанных губ срывается тихое “Леви” , когда спина выгибается от разлившегося наслаждения. Сладкого и приятного. Впервые испытанного. Такого жгучего, что хочется его чувствовать вновь и вновь. Что это было? Наваждение? Бред? Слишком хорошо, чтобы быть выдумкой. И слишком интимно, чтобы не пугать. Стыд настиг с опозданием. Щеки обожгло так, что прохлада в комнате стала чересчур ощутимой. Микаса прижалась лбом к подушке, в попытке дышать ровно. Под прикрытыми веками вновь всплыло его лицо: резкие скулы, неизменные шрамы, тот едва заметный излом губ, когда он притворяется, что не смеется. И, едва ли не досадное открытие, желание не ушло. Оно только затаилось, готовое вспыхнуть снова, стоит ей услышать его хриплый голос за дверью.