Blue Cornflowers in your Hands.

Кошмары снова атакуют, цепляются когтистыми лапами за запястья, сгибы тела, ребра, пытаясь забраться куда-то глубже, дальше, а Леви не может пошевелиться, будто погряз в этой слизи.  Он подрывается в своей постели, резко садясь, и боль разрезает бедро и колено так быстро, что вслед за вскриком от кошмара, что разбудил его самого, Леви стонет, хватаясь за части тела, что начинают ныть и тянуть вслед за вспышкой боли. Это значило только одно — сегодня он весь день проведет в инвалидном кресле, если не лежа.  Иногда ему удавалось спать спокойно несколько дней подряд и делать все те массажи и упражнения, что рекомендовали ему доктора из военного госпиталя в Либелио, и так он мог провести день лишь с тростью, бродя по окрестностям, не нуждаясь в чьей-либо помощи, чтобы покинуть дом.  Фалько и Габи заглядывали к нему раз в неделю, приносили еду и мыло для стирки и рассказывали о том, что происходит в городе, по ту сторону реки. Как они восстанавливаются после того, как Эрен уничтожил восемьдесят процентов цивилизации. Леви все не мог разобраться, какие чувства они испытывают к Эрену и его плану. У Фалько появлялась эта злая морщинка между бровями, когда он говорил о людях, которые жили раньше в местах, сейчас восстанавливаемых из руин. Но вместе с тем иногда Леви замечал этот блеск благодарности в глазах Габи, когда они обсуждали тот ужас, когда все их близкие превратились в титанов, а потом Эрен их спас, сделав людьми вновь, но пожертвовав собой. Их истории, пространные и конкретные, смешные и грустные, оставались отпечатками в голове Леви все то время, пока ребята не возвращались снова, принося еще новостей, и он обдумывал их, крутил в мысленном потоке, проговаривал то, что хотел бы сказать там и тем людям. Вот, какой была его жизнь после всего этого. Дешевый чай, на который он не смел жаловаться. Дешевые колючие рубашки. Дряной кусок мыла, которым невозможно отстирать кровь из пореза на пальце с наволочки. Пресный хлеб. Кислые ягоды. Леви не собирался жаловаться. Просто констатировал факт того, на что теперь похожа его жизнь. Этого спокойствия они все хотели достичь? Этой бессмысленной и ни к чему не ведущей рутины? Этого бесцельного существования так далеко от цивилизации, что кажется, будто Эрен уничтожил их всех еще тогда? Леви сбрасывает ногу на пол с шипением, зажмуриваясь от боли. Она будто пульсирует и звенит, и Леви стискивает зубы, пытаясь опереться на нее. Ссохшиеся посеревшие половицы скрипят, и взгляд скользит в щели между ними, забитые пылью. Мерзость.  Пол холодный, и Леви понимает, что ему незачем вставать. Незачем подниматься и не за что бороться дальше. Утро еще не наступило, и даже тогда, когда предрассветные сумерки рассосутся и уступят место новому дню, он может продолжить лежать. Может продолжить прокручивать в голове сон, где Эрен вновь и вновь пытается с ним поговорить, а Леви так больно от предательства, что он будто перестает воспринимать его голос, и тот сливается в пресную кашу, что им подавали когда-то давно, будто в другом мире, за стенами и с титанами. Сизая темнота за окном уползает в горизонт, и Леви закрывает глаза, падая обратно на нагретое место. Воздух свежий и нетронутый, пахнущий росой и густой осенней пыльцой, и в сон провалиться так легко, что Леви позволяет себе эту слабость. Тело расслабляется в наслаждении тишиной и пением соловьев за скрипучим окном и расслабленная улыбка возникает на лице. Дверь дергают так резко, что Леви оказывается на ногах быстрее, чем осознает. Он держит в руках трость так, как когда-то держал клинок, и ноги не слушаются, но Леви заставляет себя стоять.  Рассвет только-только наступил, и дверь со скрипом открывается, пуская новый день и два силуэта.  Леви приходится прищуриться, чтобы разглядеть. Один глаз видит плохо, но вторым удается разглядеть лица, и Леви чувствует, как вся кровь в его теле, что только что двигалась по артериям и венам, снабжая тело адреналином для боя, замирает. Ему кажется это неправдой. Тем же сном, что повторялся вновь и вновь, но со странным и новым продолжением, что так близко к реальности, будто это правда она, но этого не может быть. Потому что Эрвин погиб от шквала камней, брошенных Звероподобным, а голову Эрена Микаса срубила своим клинком. Леви видел это своими глазами. Сила еще бродит в нем, вспоминая те моменты, и он рефлекторно сжимает трость, будто правда мог срубить эту голову снова. Тишина давит, но Леви не может шелохнуться. Язык во рту распух и похож на вату, что пробралась в дыхательные пути и распухает там, не давая вздохнуть. Леви не может даже закрыть глаза, прекратить смотреть, развернуться и снова лечь в кровать, чтобы хоть как-то попытаться остановить этот кошмар.  Часть его хочет начать двигаться. Хочет сделать эти пять шагов, что разделяют их, и обнять. Он хочет проверить, сохранился ли на рубашках такой же запах, каким он его помнит.  В его дом входят Эрен Йегер и Эрвин Смит, и Леви приходится ударить себя тростью по ноге, чтобы проснуться. Он делает это снова и снова, пока не шатается от боли и пятится к кровати. Взгляд мечется по Эрену, достигшему в росте и в ширине плеч Эрвина, по Эрвину, точно такому же, как Леви видел его последний раз, не считая одежды, и это именно то, что не дает Леви принять, что это сон. На них такая же одежда, как на Леви. Дешевые помятые льняные брюки. Дешевые рубашки. Голубая на Эрвине и белая на Эрене.  Белый воротник проходится ровно там, где прошелся клинок Микасы, и Леви видит шрам. Его начинает тошнить, и тело скручивает в спазме, и Эрен с готовностью двигается вперед, чтобы помочь, но Леви взмахивает тростью, не подпуская к себе. Он задыхается. Воздух застревает в горле и стоит комом, и Леви не может сделать вдох. В хриплом крике, отгоняя призраков прошлого, Эрвин делает шаг ближе, и Леви рычит. Рычит, как раненый зверь, попавший в западню, знающий, что он умрет, но делает все, чтобы спастись от этой боли, что норовит достать его снова, распахнуть едва зарубцевавшиеся раны и выжрать его сердце, что чудом уцелело. Рык перетекает в крик, слезы стекают горячими струями по лицу, а слюна течет по искривленному в ужасе рту. Леви машет тростью, и она выпадает из рук. Леви кричит, сжимаясь и чувствуя, как оставшиеся пальцы не слушаются, как боль страха пронизывает все тело и будто смерть снова подкрадывается так близко, что Леви чувствует ее еще ближе. Трость разрывает тишину падением, и Леви не смотрит на нее, зная, что не успеет наклониться и поднять. Последняя надежда на спасение пала. — Леви, — Эрвин подходит ближе, пока Эрен все стоит позади.  Наблюдает за ними со стороны, будто это беспокоит его так мало, как предрассветная роса на его ботинках. — Все хорошо. Это не сон, все в порядке, — Леви слышит голос Эрвина, но неотрывно смотрит на Эрена, замечая будто слезы в его глазах, и это первые эмоции там с момента, как Эрен покинул их в Либерио. До того, как вернуться с Зиком. До того, как напасть на весь мир. И уничтожить в нем всех живущих. Грудь свело и не отпускает, глаза жжет обидой, рот искривлен в немом крике, а в голове отчаяние, что плещется через край. — Эрен вернул нас сюда, — Эрвин подходит ближе, и Леви вновь чувствует себя так, как в их первую встречу. Пойманным. Загнанным. Побежденным. — И теперь все будет хорошо. Леви качает головой, пытаясь дышать, а затем трость, что он все-таки успел поднять на рефлексах, что вспыхнули в нем спасением, слишком ладно вписывается в ребра Эрену. Леви не ждал, что тело послушается его настолько хорошо, но принимает это с благодарностью, собираясь с мыслями. Эрвину достается по плечу, и они вынуждены отступить. Леви буквально выгоняет их из своей спальни, и они отступают, пятясь и показывая ладони в мирном намерении, но Леви плевать на это. Он выгоняет их из дома, и как только их ботинки переступают его чертов порог, захлопывает дверь. Кухня далеко, но у Леви получается добежать до нее, волоча больную ногу за собой. Он хватает стул и тянет за собой, как мертвую ношу вместе с чертовой ногой, а затем прижимает стул к двери так, как делал в детстве, пряча их с мамой от ее бывших возлюбленных.  Тишина резкая и давящая, дрожащая и сводящая с ума, и Леви пытается отдышаться и прислушаться к тому, что происходит за его спиной, которой он прижал дверь, не пытаясь рассчитывать на стул на самом деле. Там тихо, и он выдыхает, пытаясь осознать, что только что произошло. Эрвин Смит. Эрен Йегер. В его доме на материке посреди леса.  Он выдыхает и пытается прийти в себя. Руки дрожат, пока закипает чайник и Леви вглядывается в гладь студеной воды в металлическом ведре на столе, что набрана в реке еще вчера и подхватывает ее, сразу опрокидывая себе на лицо. Леви делает все то, что делает обычно, чтобы стереть этот кошмар из своей памяти. Шрам Эрена скачет перед глазами, мечется кровавой полосой ровного среза в воспоминаниях, а теперь едва заметной лунной дорожкой, пересекающей его красивую шею, и Леви думает, есть ли такой же на когда-то отсутствующей руке Эрвина. Или на всем его теле, куда попадали брошенные Звероподобным камни.  Леви едва успевает дотянуть ногу до пустого ведра в коридоре, когда его начинает тошнить. Желчь стекает по щекам вниз, и он обнимает себя руками, пытаясь осознать весь этот кошмар, но это просто невозможно. В голове играют обрывки историй Габи и Фалько, как якорь реальности, и Леви умывается снова, пытаясь начать дышать не через раз. Руки трясутся все сильнее, а слезы катятся по лицу бесконтрольно. Он роется в тумбочке, пытаясь найти хоть что-нибудь, но находит орден Эрвина, и отбрасывает его, будто обжигаясь. Злость накатывает волнами, с ног подбираясь все ближе к сердцу, и Леви сжимает трость. Колени подкашиваются, и он едва добирается до инвалидного кресла, ненавидя его всей душой. Он чувствует себя сдавшимся этим обстоятельствам. Сдавшимся, но злым на них же, и теперь он хочет показать Эрвину и Эрену, что они оба с ним сделали.  Под дрожащими пальцами стул отодвигается от двери, ручка скрипит вновь, и Леви застает Эрвина и Эрена там же, где их и оставил. — Так, это значит, на том берегу тот самый Либерио, — Эрвин указывает пальцем за реку, и Леви узнает этот властный жест. Эрен кивает на его слова. — Тот Либерио, что сейчас восстанавливают после того, как титан-прародитель с Эреном внутри разрушил его. С тем Эреном, которому Микаса отрубила голову, — Леви проговаривает это, как нелюбимую часть в учебниках истории. Сквозь зубы и быстро, и Эрвин оборачивается к нему, с легким удивлением замечая инвалидную коляску.  — И давно ты в инвалидном кресле? — Эрвин складывает руки на груди, и Леви хмурится. — И давно ты выбрался из той могилы, куда я тебя укладывал лично? — Леви понимает, что дрожь мечется вверх и вниз по телу, а злость заставляет пальцы сжаться в кулаки. Он хочет встать. Он хочет ударить Эрвина так сильно, как только можно. Так же, как Леви ударил факт его смерти. Так же, как ударил тот факт, что нужно спасти Армина. Кажется, впервые с момента окончания этой войны Леви жалеет о том, что пострадал. Он мечтает вернуть себе всю силу и лично лишить обоих головы и закопать в собственном дворе, чтобы спать спокойно. Эрен ничего не говорит. Он спускается по ступенькам, не поднимая взгляда, и Леви следит за ним, будто правда может что-нибудь изменить. Будто может крикнуть ему остановиться, и тот как раньше встанет по стойке смирно, прижав ладони к бедрам. Леви встряхивает головой, смахивая образы, и перед глазами лишь этот солнечный день. Его истерика заняла пару часов, и теперь солнце залило всю лужайку перед домом, за которой у Леви нет сил ухаживать, и та поросла высокой травой, что доходила Эрену до колена, а к концу лета коснется его бедер. Эрен бродит по двору, ничего не говоря, а Эрвин стоит рядом, и Леви вспоминает каково это — ощущать его присутствие. Будто ремни УПМ все еще впиваются в кожу, а короткая кожаная куртка стягивает плечи. Эрен что-то находит у хлева, где когда-то жили животные, и наклоняется. Топор блестит в его руках, и он уходит внутрь, вынося пару бревен для дров. Тишины здесь, в открытом пространстве не существует, и Леви позволяет природе окружить его звуками. Свежий теплый ветер. Шум листьев леса. Насекомые. Птицы. Эрен принимается за колку дров так, будто только и занимался этим всю свою жизнь. Колол дрова у домика в лесу. Жил эту простую жизнь без цели и смысла. Будто Эрен знал, каково это — жить без титанов.  Леви следит за ним взглядом с опаской, будто он вот-вот исчезнет или вновь обратится во что-то столь разрушительное и необъятное, что у него одного не хватит сил его остановить. И не хватит голоса, чтобы переубедить. И не хватит духа, чтобы срубить его голову с плеч снова. — Эрен отдал силу титана, чтобы достать меня из песков в путях Имир, — Эрвин проговаривает это тихо, тоже смотря на Эрена. — Мне казалось, что я просто слишком долго спал, а потом он стер песок с моего лица, и я оказался там. В этом бесконечном пространстве. Эрен рассказал мне все то, что произошло за время… — Эрвин хмурится совсем немного, но затем небо отражается в его глазах, и он снова обретает этот беспечный вид. — …моего отсутствия. — Я убил Зика Йегера, — Леви выдает это, перебивая его и чувствуя, будто тупой нож пытается забраться ему под ребра. Будто несмотря на то, что теперь пазл кое-как пытается собраться, а новая реальность и правда реальность, а не очередной кошмар, он все еще чувствует боль потери, но в тысячу тысяч раз сильнее. — Я знаю. Я говорил с ним. Мы говорили вечность, а затем еще одну. С Эреном, с Зиком. Я даже видел Ханджи, но она…  — Не говори о ней, — Леви не осознает, как прерывает его.  Это слишком. Ханджи — это слишком. Будто она не заслужила всего этого — восстания из мертвых, возвращения в этот бессмысленный, но свободный мир без войны. Будто Эрвин заслужил, а она — нет, хотя Леви до сих пор не позволяет себе даже в мыслях прокрутить ее подвиг, такой глупый и бессмысленный, такой отчаянно прекрасный в своей отдаче этому ужасающему миру, который только она считала прекрасным. Леви чувствует, как слезы сдавливают его горло, и шумно выдыхает. — Я больше не твой главнокомандующий, — Эрвин пожимает плечами, переключая взгляд все дальше, будто за горизонт, куда Леви не мог достать. Леви думает о том, что больше никто не главнокомандующий для него. Он в отставке. На пенсии, если угодно. Его списали со счетов, и он, получив свою медаль и этот дом, наслаждается этим, насколько это вообще возможно. А новая реальность похожа на грозу, что затопила его, и теперь он не знает, как выбраться из бешеного потока. — Эрен сказал, что мы поживем здесь. Сказал, что ты расскажешь нам, как теперь обстоят дела, — Эрвин усмехается, и этот звук проходится по Леви током воспоминаний о теплых днях, которые они проводили за отчетами. Запах залежавшейся пожелтевшей бумаги и чернил. — Нет, — Леви говорит это твердо, насильно возвращаясь в свою реальность.  За это короткое время Эрен наколол больше дров, чем Леви за последнюю неделю. Он сортировал их так, как сортировал Леви, а затем точно так же убирал под навес. Леви пытается не вспоминать и это, но мысли о тех днях, когда они выбирались за стены и проводили дни в старых штабах разведкорпуса, пробираются в его голову, вызывая ощущение парадоксального спокойствия. Для осознания того, что это спокойствие было недоступно ему уже три года после того, как все закончилось, требуется время. Эрвин пожимает плечами и улыбается, и Леви чувствует, как эта улыбка серпом врезается прямиком в его горло, сдавливая его.