Blue Cornflowers in your Hands.

Воздух тяжелый и густой, пропитанный запахом сухой травы, что Эрен собрал пару дней назад и оставил под навесом. Леви видел, как сильно износилась его единственная рубашка и какой тонкой она была для работы в такую погоду. Весна должна прийти со дня на день, но остатки зимы побеждали ее который день грозой и ливнями, а та не собиралась сдаваться без боя, прорываясь крошечными вспышкам и свежей зеленой травы. Леви ничего не делал, чтобы не совершить глупостей, но слишком много думал о том, что, может быть, Эрену подойдет старая кожаная куртка, что хранилась на чердаке. Вероятнее всего, мыши проели в ней дырки, но это все равно лучше, чем работать под пронизывающим насквозь ледяным дождем и ветром в одной тонкой рубашке и размахивать вилами так, будто те ничего не весили. Леви не хотел, но замечал, как стремительно Эрен худеет. Его мышцы, до этого дышащие жизнью и силой, очерчиваются все более ярко с тем, как тело требует все больше энергии. И Леви наблюдает, как редко и плохо Эрен ест, будто держит себя на грани между жизнью и смертью. Будто пытается издеваться над собой или наказать.  Каштановые волосы покинул блеск и тугая резинка собирала их, впиваясь будто с остервенением, пока Леви старался прогнать воспоминания парадоксально противоположные, где его собственные касания этих волос ощущались, как сама нежность и в прядях, что искрились на солнце золотом и вишневым деревом, играла сама жизнь, как и на мягких губах, на которых у самой влажной кромки оставался малиновый цвет. Леви бросает взгляд на этого Эрена, и тот так разительно отличается от того Эрена, что кажется мертвым. Скулы впали и на мужественном лице образовались борозды боли и вечных страданий, словно на тех картинах, что висели в святых домах жильцов континента, а шрам на шее лишь венчает образ. Ладони кровоточат от того, что резались, стирались и кожа лопается снова и снова, оставляя кровавые следы на древесине, но Эрен будто привык их не замечать, зная, что они вот-вот заживут. Но они больше не заживали. И Леви отворачивается от окна, бросая взгляд на древесину, что густо пахнет хвоей и свежесрубленным деревом на весь дом. Капли крови на ней то тут, то там заставляют все органы в животе Леви переворачиваться, и он хмурится, поджимая губы. День проходит, и солнце закатывается слишком быстро, окрашивая облака в алый и розовый, все еще не обещая тепло, и Леви кутается в кардиган, устраиваясь в кресле так, чтобы точно не направить взгляд за окно, чтобы найти хоть что-то, за что цепляться в этой жизни, здесь, в доме, а не там, за его пределами. Сон забирает его в пустое и темное, и мышцы объявляют Леви о том, что тело больше не в стрессе и не способно на быстрое восстановление, так как опасность миновала. Опасность растворилась вместе с кровью, кожей, мясом и костями всех, кого уничтожил Эрен и ушла глубоко в землю вместе с мерзкой тварью, что обратила всех в титанов. Опасность ушла вместе с гулом земли, оставив этот звон в ушах, от которого Леви никак не может избавиться. Часы показывают три утра, и Леви прислушивается, когда слышит движение в хлеве.  Эрвин еще крепко спит на сене, что сложено на кухне в подобие кровати. Его поза говорит о расслабленности: руки широко распахнуты, рот приоткрыт, а голова немного закинута. Эрвин спит так, что не заметил бы гул земли, начнись тот прямо за окном.  Леви не знает, сможет ли он когда-нибудь спать так же. Тишину нарушает скрип двери хлева, что держалась на одной петле, и Леви встает с кресла, оборачиваясь к входной двери дома. В ночи в окно ничего не видно, и он просто ждет, что Эрен преодолеет это расстояние между их местами сна и постучится в дом. Потому что холод больше нет сил терпеть. Потому что тело болит спать на остатках пятилетнего сена, которым неровно припорошили промерзшую землю. Потому что мышцы ноют от недостатка сна, еды и тепла.  Леви мог бы пустить его на порог. Леви никогда не смог бы не открыть Эрену эту чертову дверь, если бы он постучал. И осознание этого делает больно, обжигает, но парадоксально греет, и Леви ощущает теплую боль и печаль, обнимая себя крепче. Он стоит так, в ожидании, смотря на дверь, пока ее очертания не становятся видны в предрассветных сумерках, серых и пустых, таких же, как его сны. И воспоминания, что грели его до, рассеиваются, а Леви чувствует эту несправедливость, что вроде затихла в его груди, но распаляется с каждым новым днем, что Эрен рядом, все ярче, и Леви не знает, что с ней делать. И с рассветом трость оказывается в руке, а дверь распахивается, пуская в теплый и безопасный дом воздух свободы и нового дня, и Леви захлопывает ее за собой, вдыхая свежий, холодный и хрустящий воздух, что обжигает нос и щеки, и спускается по ступеням. Тишина утра поразительна, ведь Эрен часто начинал работу до рассвета, и с каждым шагом к хлеву Леви все больше хочет узнать, чем сегодня отличается от вчера. Что изменилось? Сдался ли Эрен? Боролся ли он за что-то, о чем Леви не знает? Леви распахивает дверь хлева с тем же звуком, что и Эрен в его воображении три часа назад, и реальность бьет Леви под дых. Хлев пуст, а слова, несказанные, обидные, горькие и жгучие, шипят на языке кислотой и заставляют больно прикусить язык от того, что некому их говорить. Леви чувствует эту смесь облегчения и разочарования, и та разрастается в нем жаром в груди и холодом со спины, и он понятия не имеет, что сказал бы, но молчать стало физически больно. Он хочет поговорить. Хочет сказать то, что чувствует, облечь весь этот кошмар в слова, которые, кажется, никто никогда в жизни не подберет правильно, но он хотел бы попробовать. Пробовать до тех пор, пока не получится. А Эрен должен слушать. Слушать, а потом говорить столько же в жалких и пустых попытках себя оправдать, и тогда, в конце времен, Леви, может быть, найдет в себе силы его простить. И он разворачивается, чтобы уйти и покончить с этим, чтобы, может быть, набраться сил и поджечь этот чертов хлев, а затем смотреть на огонь до тех пор, пока на его месте не останется лишь пепелище. Но сталкивается с искрой, с которой все началось, прямо в дверях, что скрипят натяжно и гнусно на пронизывающем ветре, от которого Леви защищает Эрен. Их взгляды встречаются тут же, и весь мир останавливается прямо в эту секунду. Замирает и не позволяет даже дикому ветру прерывать то, как медленно боль пробирается в каждую клеточку тела теплом и колется, жжет и греет. Леви не может оторваться. Не смог бы, даже если весь мир разрушался за спиной. Не смог бы, даже если бы все стало пеплом. Взгляд такой родной, такой бесконечно теплый там, где-то далеко, но безжизненный сейчас, так похож на его же памятник: серый и поросший мхом в своей безжизненности и пустоте. Взгляд, и Леви крошится на мелкие кусочки и никогда не соберет себя заново так, как было и как пытался все три года, что Эрена не было. Что Эрена у него забрали. Больно так сильно, что Леви не может это осмыслить: боль просто висит над ними чем-то бесконечно огромным, жутким и пугающим до распахнутых в ужасе глаз и рта, но это так далеко, что кажется Леви лишь кошмаром, что рассеялся в рассветных лучах.  Он так сильно скучал. Расстояние между ними — сантиметры, а ощущаются веками, годами, километрами, что разделяют их, и сквозь них не достучаться, как громко Леви бы не кричал и как быстро бы Эрен не бежал к нему. Слезы копятся в глазах и обжигают, давят на горло и сковывают щеки, зубы, руки сцепленные и вплетенные в кардиган так, чтобы связать их от резкого объятья, о котором он точно пожалеет и которого хочет больше всего на свете, но в ответ. Леви не может не смотреть в эти глаза. Никогда не перестанет искать их в сотне сотен листьев на берегу, но всегда другом, противоположном, что так далеко от него, а реку не переплыть. Он никогда не перестанет вспоминать, как ласково в них отражается солнце и как весело в них играет мороз. Как блестят в них слезы отчаяния и как светится решимость. Желудок скручивает, а, может и сердце, и Леви кривится от боли, будто она правда стала физической и разрослась по телу, пуская корни все дальше в сознание. И Леви опускает глаза, пытаясь уйти от этого бесконечного, что теряется в глазах Эрена, но видит его ладони, и их тепло, фантомное и бесконечное, растекается по телу пронизывающей болью воспоминаний, и слезы душат сильнее всех рук, что Леви знал в своей жизни. Ладони Эрена раскрыты, и Леви задыхается уже сейчас, а пелена слез застилает глаза. Потому что ладони полны васильков, что каким-то чудом выжили в этом холоде и пустоте, что сохранили свой цвет, хотя должны были погибнуть и дать новым поколениям родиться совсем скоро. Но они здесь, сорванные и будто свежие, но пережившие так много, что могут ощущать тепло лишь в этих руках, куда вместе с ними капают слезы Леви. А затем голубые лепестки кружатся и падают, разлетаясь от того, что Леви оттолкнул руки и Эрена и ушел в дом так быстро, как только мог.