Gangnam style

Понедельник

В то злополучное утро Жан разлепил глаза чуть раньше необходимого с очень странными ощущениями — как будто по телу его проехалось сто экипажей. Или промчалось стадо диких быков. Или один великан из детской страшилки взял да и наступил на него, размазав ошмётки по простыни. В памяти слабо всплыла недавняя пьянка с единственным другом… Или она была неделю назад? Но почему тогда было так худо? Всё тело ломило, не было сил даже пальцем пошевелить, не то что с постели сползти. Вдобавок дичайше хотелось пить. И завернуться в ещё одно одеяло, а то как-то холодновато. И это в августе — самом жарком для их райского острова месяце. В этот момент в голову Жана закрались первые подозрения относительно его состояния. Наверное, он отравился вчерашним обедом на вынос. Он же всегда говорил остальным, чтобы не брали готовое у лотошников. В кои-то веки в приступе лени решил купить сам и вот тебе на! Еле перевернувшись в постели и кое-как приняв сидячее положение, он тяжело вздохнул. Силы уже закончились, а предстояло ещё добрести до кухни, где у него хранилась аптечка, а лучше и до туалета, потому что справлять нужду в раковину Жан считал ниже собственного достоинства. С третьей попытки вытянув из-под себя одеяло, влажное в некоторых местах и оттого не особо приятное, он прикрыл плечи и осторожно привстал. Голова немного кружилась. Сконцентрировав всё внимание на цели, Жан поплелся через всю комнату, а после по коридору, на кухню. Выпить стакан воды оказалось тем ещё приключением. Острая боль прошила от горла почти насквозь и отдалась ломотой в каждом суставе, включая самые маленькие. Жан чуть стакан не выронил от неожиданности. При этом живот у него совсем не крутило. Ну замечательно… Вытащив градусник и заложив под мышку, он кое-как добрался до туалета и, еле справившись с одеялом, плюхнулся на стульчак: ссать по-мужски в таком состоянии не рискнул — неровен час промажет, а убираться потом — легче сразу сдохнуть. Последний раз он серьёзно болел ещё в школе, классе в шестом, после этого разве только насморк цеплял в сезон холодов пару раз да и всё. Ему и болеть было некогда. Сначала учёба на журфаке, потом курсы радиоведущих, потом они — «Крылья свободы». Когда его приняли, Жан был безмерно счастлив. Он ещё не знал тогда, в какую кабалу попадёт. Стоило вскользь подумать о Йегере, как по спине пробежал неприятный озноб. Это же он, сучонок, облил Жана в пятницу из водяного ружья прямо в начале эфира. Конечно, потом свою выходку он превратил в балаган (вот уже больше года видеотрансляции их эфиров можно было наблюдать на сайте два раза в неделю — по вторникам и по пятницам, что Жана порой напрягало, но кто его мнения спрашивал?). Шуму, веселья было (правда, шумел и веселился тоже, в основном, Йегер), устроили конкурс мокрых футболок, фото выкладывали на сайт. Дамы звонили — визжали, да и мужчины немножко. Всё как всегда. Только Йегер потом снял футболку (он, видите ли, замёрз под кондиционером, эксгибиционист проклятый), и просидел пол-эфира, сверкая пирсингом в сосках и татуировкой скелета какого-то динозавра на полгруди и всю руку; а Жан так и остался в рубашке и профессионально дождался окончания эфира, чтобы потом переодеться в одну из дурацких (потому что зелёных) брендированных футболок с крыльями на спине и отвалить домой. От воспоминаний о том, как Йегер его уговаривал разоблачиться в эфире, у Жана на лбу и висках проступила испарина. Что он там плёл? Что у Жана плечи красивые, и грех такое держать в секрете? И с этим дебилом Кирштайн вынужден был проводить всё своё рабочее время… «Пять дней в неделю, с шести до одиннадцати, утреннее шоу «Ранние птахи» с лучшими зажигательными ведущими Эреном Йегером: «Открывается рот и начинает бить источник вселенской мудрости!» — и Жаном Кирштайном: «Этот источник тебе сейчас между глаз бить начнёт!» — на радио «Крылья свободы». Кирштайн помнил все джинглы радиостанции наизусть. Но этот ненавидел больше всего на свете. Его угнетало, что из их неприязни друг к другу, дурацких насмешек и глупостей сделали бренд. И самое главное — бренд успешный! Слушатели обожали их яркий тандем, в то время, как самому Кирштайну каждый рабочий день напоминал путешествие на велосипеде по минному полю. И отнимал у него приблизительно столько же нервов и сил, как и само это путешествие. Но всё же Жан очень сильно любил свою работу и не променял бы её ни на какую другую. И только ради неё (и исключительно ради работы!) он терпел Йегера, как неизбежную необходимость. Как потребность в периодическом сне или принятии пищи… Хотя сон и еда ему очень нравились. В отличие от Йегера. Дёрнувшись от противного писка, Жан чертыхнулся, достал из-под мышки градусник и посмотрел на крошечный дисплей, где красовались цифры: 38.3. Жан булькнул какой-то странной эмоцией. Какой кошмар. Он всё-таки заболел. Значит, он будет вдали от работы какое-то время, от студии, от эфиров, от слушателей. Но в то же время он будет подальше от Йегера. Господи, что за счастье! Какой замечательный день!

***

— Эрен, сегодня два часа работаешь в одиночестве. Микаса присоединится с восьми, — бросила Петра, едва приоткрыв дверь и тут же исчезла. Йегер, уже водрузивший ноги на большой овальный стол и приготовившийся сводить с ума заклятого коллегу (и говнюка, который сегодня с чего-то опаздывал) Кирштайна очередными драными джинсами, которые тот на дух не переносил, развернулся вместе со стулом так резко, что едва вместе с ним же не рухнул. С трудом удержавшись за полотно стола, он подскочил и ринулся следом за рыжей малышкой. Петра действительно была маленького росточка и очень миленькой. Но, видимо, чтобы с ней меньше сюсюкали, вела себя холодновато и строго. Однако Йегеру это совсем не мешало называть её рыжей малышкой в уме. И плевать он хотел на эту дурацкую, незначительную разницу в возрасте. И, да, Петра действительно была рыжая. Как золотистый закат над родной Шинганшиной. — Петра! Петра, дорогуша, что значит «в одиночестве»? Обогнав, Эрен преградил ей путь в директорский кабинет, упершись в косяк ладонью. Девушка строго нахмурилась и поджала губы. В руках у неё дымились две кружки кофе. Ручки у кружек проскальзывали в тонких пальчиках, и Петра в любой момент ожидая боли, заранее морщилась. Ласково ей улыбнувшись с высоты своего роста, Эрен заботливо протянул обе руки, подставив ладони. — Ставь. — Да ты что, с ума сошёл, он же кипяточный? — Ставь, — кивнул Эрен. — Мои руки и не такое держали. Хрюкнув от смеха на нарочито двусмысленное заявление, Петра всё же поставила кружки Эрену на ладони и, осторожно протиснувшись мимо него, вошла в кабинет директора радиостанции Смита и его заместителя Аккермана. — Йегер! А ты здесь какого хера забыл? — последний встретил их недовольным шипением. Он, как всегда с утра, был раздражён и всем недоволен. — У тебя эфир через, — Ривай посмотрел на свои эталонные часы и опасно сверкнул глазами, — три с половиной минуты! — Я успеваю, сэ-эр, — произнёс Йегер лениво, растягивая последнее слово до опасной, граничащей с непристойным, длины, намекая, что он не потерпит такого к себе отношения. Что он может, в случае непонимания, и рассказать кое-кому кое о чём, чего ни один из них на самом деле не хочет. Ривай обозлённо зыркнул и зарылся в бумаги. — Я вот зашёл уточнить, — двигаясь по кабинету вразвалочку, Эрен прошёл вслед за Петрой к столу директора и протянул ей одну из кружек — с карикатурно бровастым соколом. На второй красовался смешной недовольный сыч с прищуром на один глаз. — Почему я один сегодня работаю? Где мой напарник? — Ты по нему соскучился, что ли? — интеллигентным густым баритоном поинтересовался Смит. — Спасибо, дорогуша, — добавил он девушке, принимая кофе из её рук. Петра, слегка покраснев, улыбнулась и отвела глаза. — Кирштайн взял больничный. Пока до следующего понедельника, возможно, позже продлит, — прозвучало из кучи бумаг на столе Аккермана. — Спасибо, Петра. Сюда, пожалуйста. Нет, вот прямо сюда, на подставку. Благодарю. Эрен застыл как вкопанный. Он даже не заметил, как Петра бесшумно исчезла из кабинета. Как так больничный? Кирштайн не болеет. Он же здоровый, как конь! А в отпуске они были недавно. Их выгоняли одновременно. Что, несомненно, способствовало распространению слухов определенной направленности. Но руководство своё решение объясняло тем, что шоу работает только когда они оба за микрофоном, в противном же случае атмосфера ломается. — А как же атмосфера шоу? — резонно поинтересовался Йегер. Он не поверил ни на секунду в это дерьмо с больничным. Может, у Жана случилось что-то действительно страшное? Потоп или, там, пожар? Или ограбили? Или умер кто-то из близких родственников?.. Или он ищет другую радиостанцию?.. Последний вариант пугал Эрена сильнее всего, хоть он и чувствовал себя из-за этого мудаком. Он не желал Жану никаких злоключений, но увольнение коснулось бы лично его. — У него фолликулярная ангина, — устало вздохнул Аккерман, откликнувшись в кресле и потирая висок. — И голос пропал. — Чё, прям… пропал? — Йегер поморщился так, словно ему сказали, что у Кирштайна жабры открылись и вылезла чешуя. — Может, ещё и хвост отрос, как у рыбы? — Если ты про Ариэль, то там всё было наоборот, — ввернул Смит. — А… да? — удивился Эрен. Он совершенно не помнил этой истории. — Не отвлекай его ради Христа, Эрвин. Две десять, — напомнил Ривай, словно бы между делом, взглянув на часы, и снова заговорил предельно разборчиво, четко и быстро. Всё-таки диктор он был первоклассный. — В общем, я сам не в восторге от этого, Эрен. Никто не в восторге. Но у Кирштайна действительно состояние нерабочее. Он попытался что-то сказать в видеосообщении, так симулировать невозможно. Так что, пожалуйста, — он сделал совсем небольшую, но достаточно выразительную паузу и посмотрел прямо в глаза, — я тебя умоляю, не облажайся в эфире. Помощники будут, но хозяин шоу — ты. На этой неделе ты — главный герой. — А героям полагается награда, — тихо, себе под нос почти пропел Смит, не отрывая взгляда от документов, будто он думал вслух. — Надеюсь, не посмертная, — скептически отозвался Йегер. — Если ты собрался умереть, кто же тогда будет вести за тебя твою авторскую передачу? — всё так же, не отрывая взгляд от стола странно-приторным тоном продолжил Смит. Он как будто игрался с котёнком у себя под столом. Эрен бы рассмеялся от этой мысли, но содержание слов его взволновало куда сильнее. Пусть подобными «завтраками» его кормили уже не первый год, авторская передача всё равно оставалась его голубой мечтой. Не то чтобы он не ценил их с Кирштайном утреннее шоу, но своё-то личное всегда круче, солиднее. Да и шоу он вовсе не собирался бросать. Ну, подумаешь, он на станцию приезжает к пяти тридцати и ради этого аж в четыре встаёт каждое утро! Если бы ему дали всего один вечер в прайм-тайм, в любой день, он был бы счастлив, как слон! И совершенно точно не развалился бы. — Вы готовы подумать о моей авторской передаче? — с весомой долей сомнения переспросил он, боясь ещё раз повестись на ложные обещания. — Гхм! — демонстративно кашлянул в кулак Аккерман и, чуть прищурившись, прямо как его сыч на кружке, посмотрел на Смита. Тот словно очнулся, поднял глаза, обвёл их обоих честным, внушающим всяческое доверие взглядом, и уточнил: — Мы подумаем над тем, чтобы подумать. Эти слова прозвучали весьма обнадёживающе, несмотря на туманность формулировки. По крайней мере, Йегеру этого точно хватило, чтобы удовлетворённо кивнуть. — Ловлю вас на слове, сэр. — Сорок секунд, Йегер! Быстро на место! Резкий всплеск адреналина поднял его настроение до небес. Эрен свободно и счастливо улыбнулся. Он сложил руку на манер револьвера, изобразил щелчком языка меткий выстрел в Ривая и подмигнул. — Хорошего дня! Вслед ему что-то ответили, но он уже мчался по коридору, отсчитывая про себя секунды до радиоэфира. Ворвавшись в помещение студии, он поприветствовал Конни, обитавшего за стеклом в монтажной рубке — их «золотую рыбку», и тот, с облегчением выдохнув, повалился в кресло. Видимо, очень боялся остаться один и не хотел браться за запасной микрофон. Заставка утреннего шоу уже подходила к концу. Йегер два раза стукнул в стекло и показал два пальца, что означало «два слова в названии группы», после чего запрыгнул на стол и в последний момент, щёлкнув тумблером, включил микрофон. — Приветствую вас, дорогие радиослушатели, — протянул он чуть томно, слегка с придыханием со своей неизменной широкой улыбкой. — В эфире «Крылья свободы» и ваше любимое шоу «Ранние пташки». И с вами её бессмертный ведущий — Эрен Йегер, — параллельно он продолжал играть в «крокодил» с Конни, изображая уши и вытянутую морду, размахивая руками. Название группы Конни легко угадал, осталось только найти альбом. — Сегодня чудесный, жаркий, солнечный день, идеальный для тех, кто в отпуске, и для рабочих лошадок, — Эрен воздел руки к небу и с радостными видом потряс кулаками, тут же изобразив на себе увесистую женскую грудь. Конни резко кинулся к полке с литерой «В». — Кстати, о них. Сегодня я, к сожалению, буду работать один. И завтра я буду работать один, и даже послезавтра, — кивнув на обложку, Эрен выставил вверх один палец, что совершенно точно значило «первый трек». Конни сунул диск в проигрыватель и приготовился к воспроизведению. — И так до следующего понедельника, потому что второй бессмертный ведущий нашего шоу, мой драгоценный коллега и, не побоюсь этого слова, партнёр по микрофону, Жан Кирштайн, к нашему общему величайшему сожалению, заболел. В связи с чем, мне хотелось бы обратиться лично к нему. Дорогой Жанни, надеюсь, ты скоро вернёшься в наши ряды здоровым и крепким, как мой стояк по утрам. Чаще проветривай помещение, чтобы не быть таким душным, но знай, что мы тебя любим и ценим любым, — Эрен вздохнул, как, должно быть, вздыхали рыцари средневековья по дамам сердца, — потому что ты — подарок судьбы. А дарёному коню, как известно, в зубы не смотрят. Эрен махнул рукой, и Конни вдавил кнопку воспроизведения. «You must die, I alone am best!» — зазвучало из всех приемников Парадиза, где были включены «Крылья свободы». Конни испуганно покосился на аудиосистему. Кажется, он только в этот момент осознал, какую именно песню поставил. А Йегер уже скакал под забористый гитарный риф, изображая игру на невидимой гитаре и тряся распущенными волосами.

***

Чтобы вызвать врача, Жану пришлось побеспокоить Ривая, потому как сам разговаривать по телефону он был не в состоянии ни физически, ни морально. Он мог бы попробовать достучаться до Спрингера, но Конни обычно вставал часов в пять и потом в мыле бегал по дому, ища себе чистое и не мятое. А вставал он так поздно, потому что по какому-то невероятному везению жил по соседству от здания, где на седьмом этаже (просто на невероятной высоте!) располагалась их радиостанция. Жан ему мог бы завидовать, но успокаивал себя тем, что везёт дуракам, а он — слишком умный, поэтому Бог посылает ему испытания по силам. Не в пользу Конни был ещё один немаловажный фактор: он, как и сам Жан до недавнего времени, отличался крепким здоровьем, и по этой причине не знал ни одного мало-мальски ответственного врача частной практики (потому что королевских будешь ждать до собственных похорон). А Аккерман обронил как-то раз, что у него старый друг очень хороший доктор. Ну и в довершение всего, Жан вынужден был признать, что Конни не обладал и десятой долей сообразительности Ривая; и он содрогнулся, представив, сколько придётся сбросить звонков и прослушать голосовых с пыхтением «эканьем» и «чёканьем», прежде чем Конни догадается зайти в чат и прочитать там, что у Кирштайна пропал его чёртов голос. Ривай, как Жан и предполагал, понял всё моментально, отправил к нему своего друга-доктора, пожелал поскорей выздоравливать, но и на работу не сильно рваться, выжать из больничного максимум пользы и отоспаться как следует. Единственное, о чём он всё-таки попросил — записать небольшое видео, чтобы у Смита не осталось сомнений в честности подчинённого. Жан им и записал, ему было не жалко пооткрывать рот без звука в камеру. Доктор Чёрч прибыл к нему уже в половине шестого утра. Он был не выспавшийся и немного угрюмый, но осмотрел Жана тщательно и профессионально, выдал лекарства, рекомендации и удалился. Жан сообщил Риваю о результатах, выпил горячего чаю и с чистой совестью завалился спать. Из-за болезни и связанных с нею хлопот он чувствовал себя полностью разбитым. В результате первый день он почти целиком провёл под двумя одеялами и в шерстяных носках. Хотя несколько раз ему всё же пришлось подняться, в один из которых он принял посыльного с гостинцем от матери — термосом горячего травяного настоя и любимыми с детства лакомствами. Жан был очень растроган, но съесть ничего не смог из-за боли в горле, убрал угощения в холодильный шкаф, а сам свалился обратно в постель. Ему снились странные сны, немного психоделические и довольно жуткие, в которых он был ловким воином и рубил мечами гигантских уродливых голых людей. Он видел многих своих товарищей по работе и лучшего друга убитыми, и это было ужасно. Но почти так же сильно, как обилие смертей, его тяготили во сне муки выбора. Имеет ли он право брать на себя ответственность и вести за собой? Справится ли? И это действительно было кошмаром. Потому что похожие муки Жан испытывал наяву уже довольно долгое время. Только вопросы сформулированы были немного иначе: может ли он быть ведущим на радио? интересен ли он слушателям? есть ли ему, что сказать? И у сомнений Жана были причины. А ведь совсем недавно, без малого три года назад, казалось, его невозможно сломить ничем. В общем-то Жан вёл себя по жизни довольно самоуверенно, особенно если дело касалось тех областей или задач, с которыми он справлялся легко. С юности он стремился впитать как можно больше знаний и навыков, подходящих выбранной им профессии, и ценил подобное рвение в остальных. К сожалению, одноклассники его ценностей не разделяли, из-за чего Жан считал их тупицами, и это была одна из причин, по которой он в школе не обзавёлся друзьями. Зато в жёсткие рамки Кирштайна вписался Марко Ботт — теперь уже бывший его одногруппник и единственный близкий друг. К сожалению, после учёбы жизнь их разделила физически, но они постоянно были на связи по телефону, встречаясь примерно раз в месяц или чуть реже. Марко теперь работал на «Студии радиовещания Королевства Парадиз», и это было невероятно круто. Жан изначально тоже хотел туда. Это была его самая заветная детская мечта. Но когда он учился на третьем курсе, открылась новая станция «Крылья свободы», и народ как с ума посходил. Эфиры «Крыльев» действительно стали глотком свободы. Следом за ними начали открываться и другие частные станции: «Парадиз сегодня», «Станция Утопии», «Розовое вино», «Зеленогривый единорог» и другие. На Парадиз хлынула музыка с континента, что побудило местные группы активнее заявлять о себе. Жизнь вокруг закипела, и Жан возжелал быть в центре этого безудержного праздника. Правда, вещали «Крылья» из Троста, и это сперва напрягло, потому как, учась в академии, Кирштайн привык жить отдельно от матери, и теперь совершенно не представлял, как вернётся обратно под крылышко. Но, к его удивлению, мама спокойно отреагировала на его желание пожить отдельно. А после и сам он был рад, потому что в любой момент мог легко помочь по хозяйству или позаботиться, если она приболеет. Изначально, устраиваясь на станцию, Жан вполне отчётливо дал понять руководству, что хотел бы работать один, в идеале вести авторскую передачу. С ним согласились, и даже почти утвердили, но потом случилась одна история, за которую он расплачивался до сих пор. Так получилось, что на знакомство с коллегами Жан пришёл прямо на новогодний корпоратив. На вечеринке было полно народу — весь состав ведущих и руководство, много гостей из известных личностей. У Жана глаза разбегались, так хотелось у всех попросить автограф и с каждым сфотографироваться! А потом он впервые нос к носу столкнулся с Йегером и… боже! Ему каждый раз становилось чудовищно стыдно при упоминании того вечера. Настолько, что хотелось провалиться под землю. А вслед за стыдом накрывало не менее сильными и совершенно противоречивыми эмоциями, с которыми он за всё это время так и не научился справляться. Жан никогда не считал себя хорошим танцором. Единственным местом, где он мог танцевать, была его запертая на ключ комната, чтобы, не дай бог, его не увидела мама. Но в тот вечер что-то сработало против него: то ли от выпитого, то ли от слишком сильных эмоций, в его голове перемкнуло, а в результате они с Йегером схлестнулись на импровизированном танцевальном баттле на двоих. Под грёбаный «Gangnam style» (который Жан после этого вечера больше слышать не мог). В принципе, со слов остальных, ничего криминального на танцполе не происходило. Вначале они просто выпендривались друг перед другом, показывая, кто что может, а потом это всё перешло в горячие пляски, где каждый исполнял что-то своё, но при этом двигались они настолько слаженно, что руководство, оставшись под неизгладимым впечатлением, решило поставить их в пару в качестве ведущих утреннего шоу. Узнав об этом следующим утром, Жан попытался протестовать, но это не возымело эффекта. Ему было смешно от своей наивности: да конечно его одного никто не поставил бы — у него совершенно не было опыта! Но гордость его всё равно задевало, что он — один из лучших выпускников! — должен мириться с произволом и дискриминацией. Он даже был согласен вести шоу в паре с кем угодно другим, кроме Йегера. Потому что Йегер был чрезмерен во всех своих проявлениях. Жан ещё не встречал человека, который с такой же силой бил бы по всем его сенсорам одновременно. Сумасшедший, неуправляемый, невероятно шумный (Жан тоже мог расшуметься при случае, но Йегер ужасно этим бесил), наглый, бесстыжий, самовлюбленный позёр — Йегер при этом пах так, что хотелось с разбегу запрыгнуть на стену. И сложно сказать, были это духи или его личный запах. (Со временем Жан понял, что реагировал на него один он, но эффекта это не отменяло.) Внешний вид Йегера так же был чрезвычайно ярким: слишком длинные ноги, волосы и ресницы; слишком рельефное, гармонично сложенное тело (а, увидев на Йегере те самые татуировку и пирсинг, Жан едва не взорвался!); слишком смелые движения; слишком горячий взгляд слишком зелёных глаз, который выжигал внутри всё живое, оставляя взамен пепелище. И Йегер прекрасно об этом знал! И он этим пользовался! И был настолько уверен в собственной неотразимости, что у Кирштайна сводило челюсти при виде его ухмылки. Если бы Йегер был песней, то это бы точно была «Sexy and i know it» от LMFAO (причём, не в каком-то там ироничном ключе, а на полном серьёзе!), которую Жан ненавидел всем своими сердцем. И добровольно он в жизни с таким человеком связываться не стал бы. Но руководство станции оказалось непреклонно. В итоге ожесточенного торга они сошлись со Смитом на том, что Жан проработает с Йегером вместе три года, после чего получит-таки свою авторскую передачу. И пусть Йегер явно к нему симпатии не испытывал с первого же рабочего дня, Кирштайн наивно решил тогда, что его дипломатических способностей хватит на то, чтобы погасить любой конфликт. Как же он ошибался. Тяжело вздохнув, Жан перевернулся на бок, кутаясь в одеяла. Он по-прежнему не желал думать о Йегере, но тот всё равно врывался в его воспалённые мысли. А бороться с ним, к большому его сожалению, не было сил. Чёртов Йегер! Даже на больничном не мог оставить его в покое, что за человек! Вообще-то Жан всегда считал себя разумным и взвешенным. Он хоть и говорил то, что думает, потому что считал горькую правду полезнее сладкой лжи, но всегда старался после сгладить углы. Мог даже сделать вид, что пошёл на попятную, и извиниться, при этом оставшись верным своему мнению, сделав о собеседнике соответствующие выводы. Но с Йегером так не работало. Йегер не конфликтовал в открытую, по крайней мере по-крупному. Он выбрал другой путь — завуалированных, а иногда и не очень, издёвок и унижения. Практически каждый эфир Кирштайн испытывал жёсткие приступы вторичного стыда, пребывая в тихом ужасе от своего коллеги. Для Жана радио было практически богом, а Йегер этого бога медленно уничтожал. Их слушали дети, которые собирались в школу, а этот придурок нёс беспросветную дичь. Шутки на тему секса? Пожалуйста! Про наркотики и алкоголь? Сколько угодно! Чёрный юмор? Дайте два, и подсыпьте ещё на сдачу! Для Йегера не было ни единой запретной темы. И тормозов у него тоже не было. И при этом ему всё сходило с рук! Его обожала генеральный продюсер станции Ханджи Зоэ, которую Жан на полном серьёзе побаивался, настолько безумной она казалась. Его уважали коллеги; этот кретин с каждым умудрился найти общий язык, кроме Жана. Больше того, поговаривали, что у них с Аккерманом роман. Жану не верилось в эти сплетни, Ривай был уж слишком привязан к Смиту, они были вместе давно и серьёзно, но всё же… А самое главное — Йегера боготворили слушатели. В довершение ко всему, в прошлом году этот говнюк получил премию «Человек года» от самого главного глянца королевства «The Walls», после чего его популярность выросла до небес, а главным его фанатом стал сам Флок Форстер — восходящая местная рок-звезда. Глядя на всё это безобразие, Жан начинал сомневаться во всём, что касалось лично его: в собственных компетентности и профессионализме, в положительных душевных качествах. Потому что с Йегером невозможно было чувствовать себя хорошим человеком, он постоянно раздражал, заставлял злиться, печалиться и отвергать свои чувства (потому что кому приятно будет признаться, что завидуешь человеку, которого ненавидишь и презираешь, больше того — застрял в этом намертво?). И буквально каждый раз после отпуска он оказывался перед выбором: играет он дальше в эту игру или решает выбыть из гонки. Несколько раз, несмотря на любовь к работе, он откровенно себя пересиливал. И вот теперь оставалось четыре месяца до того часа, когда Эрвин Смит наконец их разделит и даст Жану место в прайм-тайм. И это, конечно, радовало. Но Жан уже чувствовал, что готов сдаться. Парадоксально, но почему-то теперь ему было жаль оставлять это шоу, ту атмосферу безумия, которую они создали. Временами ему начинало казаться, что Йегер хороший ведущий, и всё делает правильно. А сам Жан — просто дурень, который ему обзавидовался. Ему даже начал нравиться сам Йегер в редкие мгновения тишины и покоя. А ещё Жану было чертовски жаль собственных растоптанных надежд, от которых почти ничего не осталось. Если вначале они ему напоминали цветок, то сейчас это был очень хрупкий гербарий. И Жан почему-то очень его берёг, не позволяя ему развалиться совсем. Наверное, так проявлялся стокгольмский синдром, но и на это Жану было плевать. У него просто больше не было сил анализировать это. Он глубоко вздохнул и опять провалился в тревожный сон.

***

Эрен завершил свой эфир песней «Drumming song» от Florence and the Machine, что в принципе было ему не свойственно, но не ставить же целое утро то, что ему лично нравится. Пусть и фанаты Кирштайна порадуются. Немногочисленные. Хе-хе. Он с улыбкой смотрел на город из окна их семиэтажной «высотки» (которая, конечно, подсасывала у Марлийской телебашни в 148,3 метра со шпилем, но не суть), однако настроение у него портилось с каждым мгновением все сильнее. И это несмотря на живое участие в шоу Микасы и её присутствие в данный момент рядом. Что-то происходило за пределами его понимания, и Эрен от этого тихо бесился и начинал себя чувствовать непривычно потерянным. Отчего, предсказуемо, бесился ещё сильнее. — Эрен, всё хорошо? — спросила Микаса, подходя ближе. Эрен вздрогнул, будто очнувшись, и улыбнулся шире, с острой тоской осознав внезапно, что выбранная им последняя песня про него самого. Он понадеялся только на то, что Кирштайн пропустит её явный посыл, как он делал с огромным количеством песен до этого. — Да, замечательно, — Эрен почесал правой рукой кончик левого уха. — Устал немного. Спасибо за эфир! Здорово, что вышла именно ты. — Разве я могу тебя бросить? — Микаса улыбнулась и потупила взор. Эрен действительно рад был, что рядом не Армин, который, наверное, понял бы всё про его состояние с одного взгляда. От него скрываться и изображать из себя что-то было бессмысленно. Но с Микасой подобный блеф ещё прокатывал, и хорошо. Эрен не жаждал откровенничать в конкретно эту секунду. В студию ворвалась Саша, ведущая «Рабочего полудня», раскрасневшаяся и запыхавшаяся, хотя до эфира ей оставалось от силы десять минут. — Привет! — проревела она, добрела до стола и буквально рухнула в кресло. — Привет! Опять лифт сломался? Девушка только кивнула и громко задышала широко открытым ртом, обтирая шею от пота. Лифт в их прекрасном современном здании ломался с ужасающей частотой. Хорошо ещё Саша в нём не застряла, как однажды это случилось с Риваем, который с тех пор ходил только по лестнице. Вошедший почти следом Конни, вручил закадычной подруге двойной бамблби с приветом от повара Николо из буфета, и вечно голодная Браус тотчас же присосалась к соломинке. Эрен и Микаса пожелали ребятам хорошего дня, получили взаимные пожелания и распрощались. Медленно продвигаясь по коридору в молчании, Эрен ловил в себе множество странных эмоций. Ему непривычно было всерьёз беспокоиться о Кирштайне, ведь у того всегда и всё было прекрасно. И везде-то он был умница и молодец. А Эрен ему всё испортил. Хотелось вернуться в прошлую пятницу и надавать себе по мозгам за идею с водяным бластером. Или ещё на полторы, когда они снова поспорили с Жаном за каверы. Или на собственный день рождения, когда Жан ударил его прямо в студии, за то, что Эрен проехался по его любимому исполнителю… Были и раньше дурные моменты, но все они по прошествии времени сливались в однообразную вереницу, и вычленить какой-то отдельный не представлялось возможным. Казалось теперь, Эрен портил Жану жизнь, начиная с их первой встречи. С первого вопроса, который Эрен же и задал. Кажется, этот момент он запомнил навеки: как в просторном зале, полном нарядных людей, ему навстречу из толпы вышел высокий парень в черных брюках и белой рубашке, поверх которой на нём красовалась зачем-то самая настоящая портупея. Или это были всё-таки подтяжки на случай, если ремень с металлической пряжкой вдруг подведёт. Но от того, как эта конструкция непонятного назначения обхватывала без преувеличения шикарное тело, у Йегера моментально вскипели мозги. А когда он рывком задрал подбородок (потому что был в тот момент уже хорошо подшофе) и встретился взглядом с удивительно нежными, чуть растерянными ореховыми глазами, Эрен понял, что это судьба и никак иначе. Эти глаза были всем, что он хотел видеть, засыпая и просыпаясь. Но не в его характере было сдаваться без боя, и по иронии он оказался первым, кто начал атаковать. — Проблемы? — спросил он тогда чуть развязно. Парень, который всё это время его изучал, будто отмер, немного скривил брови и усмехнулся, качнув головой. — У меня точно нет. Его ухмылка была такой дерзкой и самодовольной, что Эрену захотелось схватить провокатора за нагрудный ремень, подтащить к себе ближе и впиться в неё зубами. — Тогда шампанского принеси, раз делать нечего, — вылетело у него изо рта раньше, чем Эрен смог что-то сообразить. Вообще ему иногда казалось, что у него помимо обычного думал ещё и спинной мозг. Иначе как можно объяснить его невероятную способность нести всякую чушь, особо в неё не вдумываясь. Кажется, это получалось уже на автомате. Зато он испытал невероятные ощущения, когда лицо напротив вспыхнуло праведным возмущением. — Ты охренел?! Я тебе что, официант? — А что, разве нет? — Эрен с улыбкой приподнял брови. Как же этого парня легко было вывести из себя. И злился он совершенно очаровательно. Его зубы сжимались крепче, отчего лицо начинало выглядеть твёрже, будто оно высечено из камня. Эрен понял, что пропал окончательно. Это была не просто судьба — страсть всей его жизни. — Давай отойдём в сторонку, чтобы другим не мешать, я тебе расскажу, кто я и что здесь делаю, — и парень так ярко сверкнул глазами, что у Эрена чуть ноги не подкосились. Он, без сомнения, мог бы подраться, Эрен умел и любил это дело, но в тот момент эффективнее всего ему удалось бы ударить разве что членом. А к такой скорости развития отношений он, к сожалению, не был готов. Не та степень трезвости. Зато танцевать… — Встречное предложение — пройти на танцпол. — И что мы там будем делать? — парень в очередной раз сложил такое лицо, что у Эрена от тесноты в штанах вспыхнули щеки. — А ты как думаешь? Парень тупил. Эрена это бесило. — Ну давай, накидывай варианты. — Ты приглашаешь меня на танец?! — голос от возмущения дал дрозда, из-за чего Эрен инфернально расхохотался, а после схватился-таки за нагрудный ремень и, притянув к себе ближе, прямо в лицо самым своим манящим и бархатным голосом произнёс: — Я предлагаю тебе танцевальную дуэль, один на один. Ты в деле, или мне поискать кого-то другого? Ореховые глаза с миллионами разноцветных огней подсветки очаровательно хлопнули в недоумении. Брови снова сползлись к переносице, а на лице растеклась торжествующая ухмылка. Эрену до покалывания в губах захотелось поцеловать. Но он никогда так легко не сдавался. Поэтому отпустил нагрудный ремень, бросил через плечо: «Тогда допивай свою газировку», — и ринулся сквозь толпу. Он даже не сомневался, что парень пойдёт за ним. Воспоминание о том, как они потом танцевали, было теперь одним из самых волнующих в его жизни. Эрен его берег в своей памяти и с удовольствием пересматривал, как киноленту. И каждый раз он снова и снова чувствовал те удивительные лёгкость и единение. В тот момент им ничто не мешало. И Эрен считал, что видел тогда настоящие, неподдельные эмоции Жана, а не эту его постно-высокомерную физиономию, которую тот носил на работу, как униформу. Потом, без сомнения, он вёл себя с Жаном неподобающее, но причиной тому была именно эта маска и отвратительное отношение, которое Жан демонстрировал. Обычно Эрен начинал ненавидеть за такое в ответ. Но тут он не мог ничего поделать с собственным чувством и от безысходности начал чудить. Хотя иногда он всё же пытался исправить своё положение: ставил красивые песни в надежде на то, что Кирштайн оценит их по достоинству. Но тот, видно, был тупее, чем хотел казаться, потому что ни разу не принял к сведению эреновы намёки. Тогда Эрен начал ему намекать словами. Отвешивать комплименты и всё такое. Но то ли манера общения для Кирштайна была не столь деликатная, то ли у него комплексов был вагон — он каждый раз отмахивался, не принимая слова Эрена на свой счёт. И ладно бы Эрен видел в нём явную неприязнь, но её и близко не было. Под всеми слоями осуждения, усталости и непонятной тоски проглядывались временами веселье, радость и даже какая-то нежность. За исключением тех моментов, когда Кирштайн злился. Если он злился, это была ничем незамутнённая злость. Но на неё тоже было в какой-то мере приятно смотреть, как и на штиль после этого шторма. Если бы Кирштайн действительно ненавидел Эрена, он мог бы уволиться, или его подставить — сделать хоть что-то, чтобы избавить себя от мытарств. Но он продолжал терпеть. Он терпел, даже когда Эрен начал над ним издеваться в открытую, провоцируя на агрессию. Он терпел, когда градус издёвок перешёл допустимый предел, и сам Аккерман начал делать Эрену замечания. А в конце эфира Жан просто уходил домой без угроз и выяснения отношений. Эрен от этого раздражался и был в замешательстве. Он понятия не имел, как ещё обратить на себя внимание этого дурачины Кирштайна. С самыми ласковыми глазами на свете. А теперь Эрен переживал ещё и о его здоровье… Из кабинета директоров (который располагался напротив лестницы), вышел Ривай, остановился, зевнул прикрывая рот, заметил пару друзей и направился будто к Эрену, а не к кулеру, что остался у них за спинами в противоположном конце коридора, в тупике у окна. — Йегер, что за параша сегодня открыла эфир? — без выраженного интереса в голосе произнёс он, уже подходя. — Bloodhound gang — «I hope you die», — спокойно ответил Эрен и остановился, глядя ему в глаза сверху вниз с улыбкой. Его всегда умиляло, насколько Ривай был ниже его физически, будучи при этом выше на сто голов во всём остальном. Эрену в жизни не стать таким же терпеливым. Таким же разумным. Таким же мудрым. Хотя ладно, возможно, всё это пришло бы с возрастом, с опытом. Но у него будто не было времени на всё это. Он ненавидел ждать. Эрен хотел быть таким сегодня, сейчас. Чтобы не делать всех этих тупых ошибок. Чёрт его знает, что с ним случится завтра. Кирштайн, вон, тоже не подозревал, а с ангиной слёг. А Эрену, может, завтра кирпич на голову свалится и до свидания. Наверное, Аккерман как-то понял его настроение (он немного прищурился на один глаз, напомнив сыча со своей кружки) и решил своеобразным способом Эрена поддержать, а, может, песня ему в самом деле не нравилась. В любом случае, фраза: — Ещё раз поставишь, я тебе этот диск в жопу засуну, — заставила широко улыбнуться, теперь уже совершенно искренне. — Ты же первый взвоешь от того, что я буду все песни по кругу петь, — усмехнулся Эрен. Он чувствовал, в каком напряжении Микаса смотрит на них, но отвести глаза от Ривая не мог. Ему казалось неуважительным прерывать зрительный контакт. А ещё его неожиданно снова накрыло чувством тоски, и захотелось обнять эти плечи, уткнуться в них носом, и просто поплакать. Он слишком давно себе этого не позволял. Но даже если бы все условия к этому располагали, если бы сам Аккерман вдруг оказался не против, Эрен не смог бы этого сделать. Он бесконечно уважал этого человека за его нелегкий труд и внимание к мелочам. Ривай знал всё о своих работниках, мог договориться с каждым из них, он был им всем как отец родной. При этом работал шесть дней в неделю, подавая пример трудолюбия. И использовать его в качестве жилетки Эрен считал неправильным. Это Ривая надо было спасать от бесконечных переработок и хронической усталости. — И заклею твой поганый рот. Да, он всегда знал, что надо сказать Эрену, чтобы его мысли сдвинулись с места и покатились камнем с горы. — И кому ты этим хуже сделаешь? А Эрен знал, что ему всегда простят двусмысленную шутку при посторонних. И хотя Микаса давно уже стала для всех своей, Ривай всё же дёргался иногда от её присутствия. — Тц, придурок, — он легко шлёпнул Эрена по груди тыльной стороной ладони, одновременно выражая слабое возмущение очередным дурацким намёком и давая понять, что следует отодвинуться и пропустить его всё-таки к кулеру. Что Эрен и сделал, слегка развернув плечи и отступив к стене. Микаса сделала так же, чтобы они не толкались как дураки на квадратном метре. Ривай проплыл мимо них, ещё раз взглянув на Эрена смеющимся, подбадривающим взглядом. Какой же он всё-таки был замечательный. Эрену, никогда не знавшему родителей, чудовищно везло на людей. Небо ему даровало самых верных друзей и самых лучших наставников. Армин с Микасой были с ним, сколько он себя помнил. Они вместе выросли, выпустились из детского дома в Шинганшине, после чего Шадис добился для всех троих гранта и отправил ребят в Марлию на учёбу. После уютных по атмосфере и блестящих по качеству театральных постановок, которые они трое организовывали в стенах детдома, выбор профессии был очевиден. Эрен с Микасой пошли учиться на актерский факультет, Армин на режиссёра. Параллельно с этим Микаса продолжила совершенствовать навыки борьбы и даже друзей научила некоторым приемчикам, что не раз помогало Эрену в трудный момент. К его яркой внешности некоторые относились с предубеждением, полагая, что если он так красив, должен быть и доступен. Эрену нравилось дурить людям головы, а после вправлять мозги метким ударом в челюсть. Тем не менее репутация сердцееда за ним закрепилась намертво. И Эрена это ничуть не смущало. Он носил её, как корону, и очень гордился ею. Но не меньше этого он был горд достижениями друзей. Армин в Марлии снял свой первый дипломный фильм, за что получил много хвалебных отзывов. А ещё он женился, и это было одновременно радостно и немного странно, потому Эрену и Микасе теперь приходилось делить его с Энни, которая только с виду казалась милой, на деле же оказалась стальным гвоздём в юбке. Эрен немного по этому поводу беспокоился: сможет ли Армин её смягчить или со временем сделается подкаблучником. Сам Эрен, освоившись в новых условиях, понял, что к обретённой профессии душа его не больно-то и лежит. Ему нравилось лицедействовать, но плясать под чью-то дудку совсем не хотелось. Эрен с бо́льшим удовольствием работал бы мимом на пляже за подаяния, чем заключил серьёзный контракт, согласно которому был бы обязан делать то и не делать это. Поэтому он какое-то время работал моделью, несколько раз снимался в рекламе и даже один в раз в клипе начинающей певицы Елены. Но Микаса переплюнула обоих друзей. Она к окончанию академии успела сняться в двух фильмах, блестяще справившись с ролями второго плана, и получила третий дан в своём дзюдо. В общем-то ей сулили большое будущее. Но Эрен затосковал по дому, по Парадизу, и она не смогла оставить его одного. А с ними, конечно, решили поехать Армин и Энни. А в Тросте их сцапал Смит — охотник до свежей крови. И Эрен, прежде не думающий о радио, загорелся этой идеей так сильно, что захотел остаться на родине. Друзья и тут его поддержали. Мика теперь работала с ним на станции, хотя этот выбор казался Эрену спорным. Всё-таки в Марлии у неё было больше возможностей для самореализации. Армин прижился лучше, на пару с женой осваивал клипмейкерство, благо клиентов хватало. Эрену «Крылья» подарили невероятный простор. С благословения Зоэ и Смита (и под наблюдением Аккермана) он мог творить, что хотел, расширять аудиторию до бесконечности и влюблять в радио и музыку всё больше и больше людей. Эрена окрыляло каждое новое достижение, он нёсся к новым вершинам, как одержимый. Но самым своим большим достижением он считал своих близких друзей, старых и новых — Ривая, Кристу, Имир и прочих, а, главное — Жана. Ему достался самый красивый на свете парень. Правда, сам Кирштайн, похоже, совсем не догадывался о том, что он предназначен Эрену, и это уже начинало порядочно напрягать. Им давно следовало прояснить этот момент, но он всё оттягивал, не решаясь на более активные действия. В идеальный мечтах Эрена именно Жан должен был сделать первый шаг. — Я не понимаю, зачем ты всё время стараешься выглядеть хуже, чем есть на самом деле, — донёсся до слуха тихий голос Микасы, когда они вышли на улицу. Эрену потребовалось несколько секунд, чтобы уместить её вопрос в голове. Погода была замечательная, а вот настроение снова хирело. Беспричинная тревога покрывала его душу рябью. — В каком смысле «хуже»? — усмехнулся он и посмотрел ей в лицо. Микаса выглядела серьёзной, в тёмно-серых глазах её таилась печаль. Когда Эрен видел её такой, ему хотелось сбежать от неё подальше, лишь бы не слушать нотаций. — Ты знаешь, в каком. — Хочешь сказать, я веду себя слишком раскрепощённо? — он подёргал бровями. К счастью, Микаса давно на такое не реагировала. — Распутно, — отозвалась она ровным голосом, ни один мускул не дрогнул на идеальном лице. — Боже, Мика, ты случайно не переодетый Зик? С Зиком они познакомились совсем недавно, этим летом, когда отдыхали на побережье Марлии с Райнером и братьями Галлиард. Этот чудак был очень прилипчив, много расспрашивал ребят о детстве, а позже сам выяснил, что каким-то невероятным образом они с Эреном являются братьями по отцу, во что Эрену верилось слабо, но он великодушно принял и Зика в круг своих близких, продолжая беззлобно посмеиваться над его странноватой религиозностью. — Не паясничай, пожалуйста, — попросила Микаса твёрдо. Эрен, вздохнув, поднял лицо к небу. Там, в прозрачном, наполненном светом воздухе, парили две птицы. Эрен часто себя ощущал таким же — лёгким, неограниченным никакими рамками, по-настоящему свободным. — Я веду себя так, как чувствую, — заговорил он, стараясь звучать как можно благожелательнее. — Меня никто и ничто не заставляет и не контролирует. Я совершенно свободен в выборе своего поведения. Сколько я себя помню, я стремился именно к этому. А теперь ты хочешь сказать, что я веду себя как-то не так? — Но тогда почему ты выбрал именно этот образ? Он тебе не к лицу. — Вот как раз таки он мне к лицу, — улыбнулся вновь Эрен, но уже не той тёплой улыбкой для близких, а нарочито вежливой, предназначенной для того, чтобы собеседник себя почувствовал не в своей тарелке. — Но это неправильно! Получается, ты намеренно вводишь в заблуждение окружающих относительно своей персоны. Человек тебя может не так понять. — Какой человек меня может не так понять? — уцепился Эрен за её фразу и взглядом за её взгляд. Микаса в момент покраснела и опустила глаза. — Я говорила в общем. Не имея в виду кого-то конкретного, — почти что прошелестела она, почему-то смутившись. И Эрен поверил. Какой ей смысл врать? — Ладно, — зевнул он. — Я бы сходил на обед. Пойдёшь со мной к Пиксису? — Эрен, — Микаса совсем уже красная, уцепилась за край его рукава, обращая внимание на себя. — Что? — он удивился такой перемене и усмехнулся, слегка наклоняясь, чтобы поймать её взгляд. — Меня через два часа ждут в ресторане. Приехали Пик и Галлиарды. — Оу! — Эрен сначала обрадовался, но, моментально представив себе, как его накроет тоской во время обеда, решил, что не хочет себе такой участи. — Ты ведь пойдёшь с нами? — Мика смотрела с надеждой. Так было жаль её разрушать, но у Эрена не было сил притворяться, что всё в порядке, ещё и там, при Армине, наблюдательной Энни и остром на язык Порко. — Ми-и-ик, мне так жаль, но у меня сегодня дела. Как раз через пару часов одна встреча, я не могу отменить. Извини. Если бы я знал заранее… — Но Армин писал тебе вчера. — Странно, — он полез в карман за телефоном в искреннем желании проверить. — И ты ему ответил! — уже тихо буйствуя, прошипела Микаса. Она злилась очень смешно. Но почему-то её злить Эрену не доставляло такого же удовольствия, как Кирштайна. Смутившись немного того, что его поймали, Эрен нервно хохотнул. И снова, когда Мика ткнула его пальцем в рёбра. — Ты врун! — Я… — он смахнул заставку на телефоне. Где гневные сообщения? Неужели Кирштайн ещё не прослушал эфир? Неужели с ним всё настолько плохо? — Серьёзно, Мика, я сегодня не в состоянии, — он с трудом сделал вдох из-за резкого спазма в груди и убрал телефон обратно в карман. — Ты действительно мне очень помогла, но работать в непривычном режиме оказалось так утомительно. Я немного выдохся. Не хочу портить вам настроение своей кислой рожей. — Но у тебя не кислая рожа! У тебя вообще не рожа! Ты замечательно выглядишь! — Мика, — он улыбнулся ей, и на сей раз так, как она всегда этого заслуживала — со всей теплотой, от всего сердца. — Я, правда, тебе благодарен, но я не могу. Там будет Порко, он постоянно ко мне цепляется, я ему отвечу, слово за слово, мы опять подерёмся. Я не хочу платить за разбитые вазы и зеркала. — Если ты не хочешь, я тоже не пойду, — насупилась Микаса. — А вот это ты брось! — Эрен обнял её за плечи одной рукой и прижал покрепче. Нежные руки тут же обвили его в ответ. Удивительно, как она этими же руками умудрялась ломать кирпичи. — Уверен, Марсель приехал только ради тебя. Он в тебя влюблён. И мне почему-то кажется, что не без взаимности, — промурлыкал Эрен с улыбкой Микасе в макушку. Она завозилась и забубнила что-то похожее на проклятия. — Что ты там говоришь? — Я говорю, что ты гадкий манипулятор! — заявила она, подняв к нему в край раскрасневшееся лицо. — Я?! — возмутился наигранно Эрен. — Ну после такого я просто обязан отправить тебя на свидание к твоему принцу в карете! — и, прижав ладони к ушам Микасы, он громко свистнул и выкрикнул. — Извозчик! Пустой фаэтон тут же двинулся к ним от угла соседнего дома. Любому приезжему могло показаться безумием, что при наличии радио, телевещания, развитой телефонной связи и интернета на острове как явление отсутствует какой-либо автомобильный транспорт. А всё потому, что король Парадиза боялся его, как огня. Поэтому жители острова передвигались исключительно на лошадях на короткие расстояния, или поездом, если требовалось пересечь весь остров в более сжатые сроки. — Не карета, конечно, зато воздуха больше. — Спасибо! — счастливая Микаса привстала на цыпочках и чмокнула его в щёку. — Ты точно не обижаешься? — На что? — Эрену эта наигранная весёлость приносила немалое успокоение. То, что Микаса за собственными переживаниями не понимала его истинных мотивов, было прекрасно. Меньше дурацких бессмысленных объяснений, меньше причин для головной боли ему и ей. Он подал ей руку, помогая встать на подножку, и слегка подтолкнул под локоть, чтобы она без проблем забралась в фаэтон. Усевшись на мягкий диванчик, Микаса склонилась к Эрену и негромко ответила: — Если у меня с Марселем что-то выйдет, ты единственный останешься один, — она произнесла это робко, как будто ей было стыдно за собственное беспокойство. А Эрен вопреки её словам почувствовал себя важным и нужным. И даже слегка пожалел, что никуда не поедет. — Я не буду один. У меня же вы есть, — улыбнулся он и на прощание сжал её руку. Заплатив извозчику, Эрен слегка отступил и помахал Микасе рукой. — Удачи тебе! Напиши, как всё пройдёт, интересно! — Спасибо, Эрен! Обязательно напишу! И фаэтон укатил вдаль по улице. А Эрен, вздохнув, направился в бар старины Пиксиса.

***

Когда Жан проснулся, за окнами было уже темно. С трудом перебрав в воспоминаниях события прошедшего дня и сопоставив их с собственным состоянием, он с облегчением выдохнул, радуясь, что завтра не на работу. Очень хотелось пить, а чай под рукой закончился. Кряхтя и пыхтя, Жан еле поднялся с постели и как приведение, в одеяле, побрёл на кухню. Обнаружив гостинцы от мамы, он обрадовался, как ребёнок, удивляясь тому, что успел про них забыть. Зато в голове без конца крутился обрывок сна. В этом сне точно присутствовал Йегер, но Жан не помнил его, как человека. Он, словно был чем-то бо́льшим и невероятно устрашающим. И Жан его убивал. Почему-то с помощью динамита. По спине пробежал неприятный озноб. Жан поёжился и закрыл дверцу холодильного шкафа. Это всё температурные сны. Говорят же — снится всякий бред. Но он не готов был к тому, что они окажутся настолько реалистичными. Ай, к чёрту это всё! У него больничный! Ривай наказал ему отдыхать, значит он будет отдыхать! Жан навалил себе целый поднос всякой снеди, сделал огромную кружку чая, всё это в несколько ходок перетащил в любимый читальный угол на мягком диване, туда же принёс одеяло и плед и расположился со всеми удобствами. Но кое-чего не хватало. В последний момент он сорвался и сбегал за телефоном, а то за прошедший световой день совсем выпал из реальности. Ему записала голосовое мама, и ей Жан ответил в первую очередь. Потом он ответил Марко, поведав, как насыщенно прошёл его день, и почти всем коллегам. Не написали ему только Ривай, с которым он пообщался утром, и у которого было всегда столько дел, что Жан на него в любом случае не обиделся бы, и Йегер. Бесячий Йегер, с которым он пять дней в неделю будил Парадиз, не написал ему даже грёбаного «привет, как дела?». «Ну и пошёл ты в задницу!» — с досадой подумал Жан и открыл коробку с домашним печеньем. Горло болело значительно меньше, и он на радостях успел бездумно прикончить почти половину, когда телефон пропищал, оповещая о входящем сообщении. Вытерев руки о полотенце, Жан схватил трубку. Это опять писал Марко, что почему-то разочаровало ещё сильнее. М: Эрен сегодня был молодцом, под конец даже Florence поставил. Жан недовольно скривился. Какого чёрта и Марко напоминает ему об этом козле? Ж: Я за него счастлив! Ответил он раздражённо, но тут же пришло ещё одно сообщение. М: Ты только начало эфира не слушай. Боюсь, тебе не понравится. Жан закипел. Ему не понравится?! Ему это очень понравится! Так понравится, что он будет хохотать до утра! Он мгновенно открыл страницу «Крыльев», быстро нашёл запись утреннего эфира и нажал на воспроизведение. Едва проглоченный кусок печенья встал поперёк горла. Голос Йегера звучал как всегда, даже более жизнерадостно, чем обычно. От его паскудных пожеланий неприятно стеснило в груди. Но самым обидным «сюрпризом», конечно же, была песня. Жан узнал эту группу. Он не любил её за непристойные пошлые тексты, хотя с точки зрения музыки команда была неплохая. Но в этот раз песня была особенная. Прямо как на заказ для Йегера. Осторожно остановив запись, Жан отложил телефон. За что Йегер так его ненавидел? Что Жан ему успел сделать такого, чтобы на весь Парадиз его унижать, топтать, желать ему смерти? Жан с трудом проглотил кусок до конца, ободрав и без того больное горло. На глазах навернулись слёзы. Как наяву перед ним всплыл обрывок сна, где он со всей силы вдавливал ручку взрывателя, и всю его крохотную фигурку (на фоне какой-то огромной махины) пронизывало жаром мощного взрыва. Бред. Это всё был чёртов температурный бред, который не имел к настоящему никакого отношения. При всём недовольстве Йегером, он никогда бы не сделал ему по-настоящему плохо. Выписать в морду — это пожалуйста. Йегер порой будто специально на тумаки нарывался. Но уничтожить?.. Какой в этом смысл? Он себя будет чувствовать лучше? Может быть, Эрен тоже в чём-то ему завидует? Должен же быть хоть какой-то мотив, кроме желания поддерживать рейтинги. Не может же Йегер быть настолько бездушным ублюдком. Жан встрепенулся и полез в мессенджер, которым все на станции пользовались. Может быть, Йегер решил извиниться после, а уведомление затерялось? Но Жан пролистал весь мессенджер от и до, а переписки с Йегером не нашёл. И это было так странно. Он точно помнил, что пару раз Йегер зачем-то ему писал, но был послан на хер, и переписка затухла сама собой. Но она должна была быть! Жан нашёл полудохлый рабочий чат, в который примерно раз в несколько дней кто-то скидывал мемы, отыскал в списке пользователей необходимого абонента и открыл с ним переписку. На Жана смотрел абсолютно пустой экран. Йегер стёр все сообщения? Но Зачем? Жан точно знал, что чат с ним попадался ему на глаза ещё на прошлой неделе, значит, его удалили совсем недавно. Что это, блядь, могло значить? Злость забурлила в груди, как расплавленный в жижу металл. Да какого чёрта он вообще обращает на этого недоумка столько внимания?! Ему что, больше заняться нечем? У него полный поднос угощений от матери! Он заболел! Отдыхает! Ему совершенно нет дела до одного идиота, которому лень пальцем двинуть, чтобы отправить стикер в поддержку! Пошёл он куда подальше! Пусть катится! Жан выше этого! Он сейчас сядет смотреть кино. А Йегера этого он на болту вертел! Так Жан и сделал в итоге.

***

Эрен добрался до своего порога в районе полуночи. Приехал он раньше, но долго общался с лошадью, что его привезла, спустив за простой экипажа сумму в два раза бо́льшую, чем на выпивку. Как хорошо, что он догадался стереть чат с Кирштайном! Не было больше адского искушения написать ему какую-то гадость, чтобы получить такую же гадость в ответ. Как хорошо, что он, ещё сидя в баре, договорился с Имир и Кристой по поводу завтрашнего. Вот это будет шоу на славу! Публика обоссытся крутым кипятком! Но главным зрителем для него всё равно оставался Жан. Эрен надеялся произвести неизгладимое впечатление. Впрочем, как в сотни эфиров до этого. Разувшись, он добрёл в темноте до ванной, стянул с себя и положил на стиралку все перстни с браслетами, что надевал сегодня, футболку с рисунком с первого альбома Флока, связал в пучок волосы и включил воду у раковины. Эрен взглянул на своё отражение, и его неожиданно резко вырвало — больно и неумолимо. Только опорожнив весь желудок, он смог, наконец, умыться и посмотреть на себя ещё раз. Чего на самом деле ему не очень-то и хотелось. Но смыть карандаш для глаз и прочее было необходимо, если он утром хотел встать нормально, а не на ощупь. Разобравшись со всеми делами и вычистив зубы и раковину (в процессе чего он значительно протрезвел), Эрен прошёл на кухню, навёл себе антипохмельный коктейль из обезболивающих и гидратантов, выпил всё это одним глотком и, погасив везде свет, свалился в кровать прямо в джинсах. В животе, чуть ниже желудка, всё ещё неприятно подрагивало. Влажные пряди волос прилипли к лицу. Эрен провёл по вискам растопыренными пальцами, возвращая их к остальным, и стащил с головы резинку, освобождаясь. Ровный электрический свет уличных фонарей лежал через весь потолок прямыми сегментами чётко и неподвижно. Эрен смотрел на него до рези в глазах, лишь бы отстраниться от своего отвратительного состояния и терзающих сердце переживаний. Он погладил живот, морщась от болезненных спазмов, перевернулся на бок и поджал ноги. Надо было успеть завести будильник, пока не уснул. Если он завтра проспит, Ривай его уничтожит. Но не хотелось двигаться, не хотелось совсем ничего. Из того, что было возможно. Почему Жан ему не ответил, какого чёрта молчит? Может, ему стало хуже и увезли в больницу?.. В заднем кармане джинс завибрировал телефон, вызвав приятную дрожь во всём теле. Это Кирштайн? Проснулся, услышал эфир, и решил лично обматерить? Эрен даже обрадовался, но пока тащил трубку наружу, вспомнил, что голос у Жана пропал, и интерес к разговору пропал так же быстро. Он чуть не нажал отбой, но в последний момент увидев имя Ривая, принял звонок. — Эрен. — М? — Ты спишь? — Ещё нет. — Я был сегодня у терапевта, — Ривай говорил с ним вполголоса, на фоне журчала вода. «Отлично, мы теперь прячемся в ванной, чтобы поговорить! — с ядом подумал Эрен. — Что дальше?» Он бы сказал это и вслух, только расстраивать Аккермана было последним, чего хотелось, в данный момент. — Она мне сказала, что моё состояние похоже на зависимость. Я решил, что ты должен об этом знать. Прошло секунд пять, прежде чем Эрен смог собрать в кучу мозги и озвучить своё отношение к услышанному: — Хреново. — Она прописала успокоительные. — Что ж, удачи, — на этот раз он не смог удержать в себе гадкий смешок. — Прекрати так себя вести, говна ты кусок! — зашипел в трубку Ривай. — Это всё ты виноват! — А как я себя веду? — не без возмущения поинтересовался Эрен. — И в чём виноват? — Не строй из себя невинность. Если бы ты не мелькал у меня перед глазами каждый день, я бы не срывался. Эрен вздохнул. Он не любил подобные разговоры и очень надеялся, что с Аккерманом до них не дойдёт, но, к сожалению, и этот начал ломаться. — Можешь не верить, но я в самом деле желаю тебе удачи, — спокойно ответил он, и в этот раз не требовалось докручивать к голосу ни грамма уверенности, в кои-то веки Эрен был самим собой и говорил от чистого сердца. Он знал, что Ривай успокоится только от этого. — Хоть и не уверен, что тебе помогут таблетки. — А что мне поможет по-твоему? — Расслабиться, выдохнуть и отдохнуть. Ты слишком погружён в работу, Ривай, так нельзя. Это вредно для здоровья. — А что полезно? Встречаться с тобой по субботам? — подействовало. Эрен уже по вибрациям голоса в трубке чувствовал, что раздражение Ривая уходит. Что удивительно, его спазмы тоже затихли. — Возможно. — Чёрт! Если Эрвин узнает, он меня убьёт! — Эрвин не имеет права на тебя злиться. Он не делает ничего, чтобы облегчить тебе жизнь. Только грузит тебя работой, а сам мотается по сейшенам. — Прекращай! Не сбивай меня с панталыку, — снова сорвался Ривай. И правильно. Потому что нечего лезть в чужие, блядь, отношения. Но у Эрена за Аккермана порою так припекало зад, что держать язык за зубами было невыносимо сложно. — Блядь! Слышу твой голос, и у меня горло чешется. Понимаешь, до чего ты меня довёл? — Это нервное, — вновь усмехнулся Эрен, очень надеясь на то, что это действительно так. — Ну да, конечно. — Просто я знаю, что тебе надо. — Даже не заикайся! — Тебе надо выговориться. А не то, о чём ты подумал. И горло спирает не от зависимости, а потому что ты постоянно глотаешь все его распоряжения и молчишь, — тишина на том конце провода подбивала его продолжать. — Но ты не обязан этого делать. Просто открой рот хоть раз и скажи, что ты не согласен. Вот увидишь, тебе сразу станет легче. Какое-то время слышно было только журчание воды. Эрену от этого звука предсказуемо захотелось отлить, но он продолжил лежать на месте. Их разговор ещё не закончился. — Чёрт. Эрен. Ты в самом деле умеешь вправить мозги. Аллилуйя! — Угу, — усмехнулся он с облегчением и развернулся, снова ложась на спину. — Или свернуть их на сторону. — Или так. В любом случае, ты это делаешь лучше моего терапевта, которому я плачу немалые деньги. — Обращайся, — Эрен часто так говорил, перед тем как обнять его за плечи одной рукой. Ему и сейчас захотелось того же. Почувствовать чьё-то присутствие. Хотя бы Ривая. — Представляешь, у меня даже слезы потекли. — Это хорошо, — Эрен был искренне рад за него. Но к сердцу снова подкралась тревога. Ёбаный свет! Да когда же всё это закончится?! Сколько ещё надо выпить, чтобы он мог отрубиться к чертям?! — Хорошо, когда напряжение выходит. Его полезно выпускать любыми способами. Безвредными для окружающих и себя. — Где ты этому научился? — У нас в детском доме был один педагог, — её звали Лилит. — Чудесная женщина, — добрая и красивая. — Она заменила мне мать. Эрен с ней часто спорил и ссорился, хотя она всегда оказывалась права. Она, например, говорила, что Эрену не обязательно упираться в актёрство, есть и другие отличные профессии. Но Эрен и слушать об этом не захотел. Его ослепляли возможности и перспективы. — Часто с ней видишься? — Она умерла. Её не стало, пока они были в Марлии. И Эрен так никогда ей и не сказал, как много она для него значила. — Эрен… мне очень жаль, — ему действительно было жаль. Но увы это ничего не меняло. — Спасибо. — Ты никогда не рассказывал. — Ты же знаешь, я не люблю говорить о себе, — Эрен приподнял обе ноги и резко их опустил, садясь на кровати. — По крайней мере со мной. — С тобой приятно молчать. И слушать тебя. Это намного полезнее. — А кто слушает тебя, Эрен? Лошади всякие. Только нихрена не понимают. Потому что тупые. — Тишина, — вздохнул Эрен и недовольно сморщился от излишней патетики. — Немного Армин. Ещё меньше Микаса. Она слишком сильно волнуется. Не хочу её грузить. — Ты так обо всех беспокоишься. Почему ты никогда не показываешь себя с этой стороны? — Потому что никому нахуй не всралась эта сторона, — выплюнул он с ухмылкой, глядя в окно. — Все хотят охуенно красивого и охуевшего Йегера, который вечно творит хуйню. — Ты неправ. — Давай не будем об этом. Пожалуйста. У него больше не было сил бодаться и обсуждать что-либо. — Я ценю тебя любым, — Ривай произнёс это так естественно, так легко, что Эрена на мгновение парализовало. — И считаю тебя своим настоящим другом. Ты замечательный человек, Эрен. Один из лучших. — Спасибо, Ривай, — хотел бы он, чтобы Кирштайн однажды сказал ему что-то такое. Но этого не случится. Потому что Эрен сделал для этого всё возможное. — Это взаимно, — он тяжело сглотнул. Что-то опять подступало. — Давай до завтра? — Конечно. Тебе спасибо. Спокойной ночи. – Взаимно. Он нажал на отбой и отбросил трубку. В груди колыхалось. Эрен порывисто сжал кулаки. Словно какая-то тварь лезла наружу, царапая его грудь изнутри. «Ну давай уже, блядь, вылезай! — подумал он. — Хватит там сидеть!» И резко всё стихло. Эрен к себе прислушался — пустота. Он осторожно поднялся с кровати, сходил в туалет, ещё раз умылся, попил и вернулся в комнату. Там он завёл будильник, стянул, наконец, штаны и забрался под одеяло. Он понял, что начинается, когда по его переносице скатилась первая капля. Если с Кирштайном что-то случится, он ведь узнает об это одним из первых? Ривай обязательно позвонит. Он не оставит его в неведении. Значит, с ним всё хорошо. Он просто либо не слушал эфир, либо решил не реагировать. Эрен всем сердцем чувствовал, что поступил неправильно. Но написать Жану первым и извиниться… Он так и не попросил прощения у Лилит. И уже никогда не попросит. Так почему же он продолжает себя вести, как последний мудак?.. Эрен уткнулся лицом в подушку и тихо завыл.