If I cannot bend the will of heaven, I shall move hell

      Минхо возвращается, и Сынмин послушно ест.       Он почти ничего не говорит, но Сынмин не может избавиться от болезненного, тянущего чувства — ему хочется расплакаться просто потому, что еда вкусная.       Минхо помнил, какой он с едой. Та ужасная ошибка, которая и привела его в это положение — боль от того, что тебя знают слишком хорошо.       Доесть всё он всё равно не может — тошнота подступает слишком быстро. Он отставляет еду в сторону и, повернув голову, замечает лужу крови у края кровати. Минхо будто ничего не замечает, поэтому Сынмин сглатывает и отворачивается. — Тебе стоит уйти, — говорит Сынмин, ложась и упрямо уставившись в стену. — И оставить тебя без присмотра? Снова вырубишь меня, Сынмин? — спрашивает Минхо, и Сынмин стискивает челюсть. — Я не хочу, чтобы ты был здесь, — упрямо цедит Сынмин. — Какая жалость, а я так сильно скучал по тебе, — Сынмин вздрагивает всем телом от фантомного прикосновения ладони к щеке. Минхо всё ещё стоит через комнату. — Мой мальчик.       Это мерзкое, болезненное чувство страха сжимает ему живот уже от одного голоса Ямы. — Я никуда не уйду, — говорит Минхо, и Сынмин чувствует, как слёзы бессильной злости жгут глаза. Он сворачивается клубком, зажимает уши ладонями и крепко зажмуривается.       Минхо остаётся с ним почти всё время. Кормит его, сопровождает в ванную. Сынмин чувствует, как днём галлюцинации становятся менее навязчивыми. Но Минхо всё равно иногда нужно спать, и тогда Сынмин беспомощно лежит, пока Яма мучает его.       С Минхо рядом легче зацепиться за реальность, легче вытащить себя обратно, когда он прямо здесь — настоящий, ничего не замечающий.       Минхо почти никак не реагирует. Даже когда Сынмина выворачивает, потому что рис вдруг превращается в извивающуюся миску жуков, он не вздрагивает.

Это унизительно.

      Сынмин больше не может этого выносить. — Чего ты вообще хочешь от меня? — спрашивает Сынмин устало. Он знает, что выглядит ужасно. Чувствует это – похудел, не может нормально спать. Он измотан и знает это. — Хочешь посмотреть, как я окончательно схожу с ума? Тебе от этого легче после того, что я сделал?       Минхо поднимает взгляд от книги, которую читал. Поджимает губы и откладывает её в сторону. — Я не пытаюсь наказать тебя за что-либо, — говорит Минхо. А затем, тяжело вздохнув, встаёт. — Что бы там ни происходило, что бы остальные ни чувствовали – это уже их дело. Прощение, чувство предательства. Я не смотрю на это так.       Минхо подходит ближе. — Но я знаю, что такое насилие, Сынмин, — говорит он. — Я знаю, чего стоит вырваться из него. Мы все через это прошли, у всех нас было что-то, от чего мы бежали, и именно это привело нас сюда. Они пока этого не понимают, но мы все одинаковые. Что бы ни было между тобой и Чонином — это не моё дело. Но я делаю своим делом быть рядом. После того как я впервые убил тех ублюдков, каждый раз, когда закрывал глаза, видел их обгоревшие, изжёванные трупы. Их смерть не была обычной смертью. Она не принесла мне удовлетворения. Мне нужно было ещё. Нужно было убивать их снова и снова и снова, пока это не прекратится. Но это не прекращалось. Пока я сам не остановился.       Сынмин чувствует, как рыдание поднимается к горлу. — Тебе нужно остановиться. Нужно позволить себе рухнуть и сгореть, пока огонь наконец не погаснет, — тихо говорит Минхо. — Ты слишком долго горел. Нужно время, чтобы всё выгорело дотла.       Глаза Сынмина наполняются слезами, и он пытается стиснуть зубы, чтобы остановить их, но бесполезно. — Я не держу на тебя зла за то, что ты сделал, но и прощать тебя – не моё право, — вздыхает Минхо, словно только что не перевернул весь мир Сынмина. — Но одного я точно не сделаю – не оставлю тебя одного.       Это не исцеляет его, но вскоре Сынмин всё-таки засыпает – впервые не потому, что усталость от происходящего буквально вырубает его.       Ему ничего не снится. Пустота. Он не помнит снов, хотя просыпается несколько раз весь в поту. В темноте он замечает силуэт Минхо в кресле Феликса — ноги подтянуты к груди, голова запрокинута назад, он спит.       Сынмин глубоко вдыхает, чувствует влажность на затылке — он весь мокрый от пота — и думает: к чёрту это всё.       Он бесшумно поднимается и идёт к двери. Осторожно наблюдает за Минхо, пока тихо открывает её и так же тихо закрывает за собой.       Но стоит ему повернуться, как его резко вжимают в стену, ладонь накрывает рот.       Сынмин замирает, тело пробивает дрожь, когда он сталкивается взглядом с яростными тёмными глазами. — Куда, нахрен, собрался? — спрашивает Джисон. Лезвие ножа упирается в его горло, Сынмин чувствует его холодный укус. Это ощущение почему-то успокаивает. Слишком знакомо.       Рука исчезает с его рта и перехватывает запястья Сынмина одной хваткой, прижимая их к стене.       Сынмин стискивает зубы, злость тлеет в животе, как едва разгоревшиеся угли. — Отпусти меня, — рычит он, встречая Джисона тем же напряжением. — Не понимаю, зачем он вообще притащил тебя обратно, — выплёвывает Джисон, губы искривлены. — Мы убиваем угрозы вроде тебя. Ты навредил одному из наших. Крысам не дают второго шанса. — Так сделай это, — Сынмин вырывает одну руку и накрывает ладонью руку Джисона, сжимающую нож. — Ты же обещал.       Глаза Джисона расширяются всего на долю секунды, а хватка на ноже становится крепче. — Не думай, что я, блядь, не смогу, — шипит Джисон, наклоняясь ближе. — Вкус твоей крови сделал бы мой день. Проверь меня. — Выпусти из меня всю кровь, Хан Джисон, — медленно произносит Сынмин, горло сжимается под давлением лезвия. — Я заслужил это. Давай. Ты же знаешь, что я хорош для этого.       Лицо Джисона дёргается. Тот голод, который Сынмин слишком хорошо знает, всплывает наружу. Глаза акулы в кровавой воде. — Ты меня провоцируешь? — Джисон резко отстраняется, забирая нож. — У тебя пульс ровный.       Сынмин чувствует почти отчаянное разочарование, когда Джисон ослабляет хватку. — Если не собираешься закончить начатое – уйди с дороги, — глухо говорит Сынмин. — Я иду в душ. Можешь пойти со мной, если боишься, что я выпрыгну из окна навстречу мгновенной смерти.       Глаз Джисона раздражённо дёргается. Будто они внезапно поменялись ролями, и теперь уже Сынмин подначивает его. — Ну пошли в душ, — огрызается Джисон. — Не хочу пропустить такое зрелище.       Сынмин закатывает глаза и стискивает челюсть.       И как ни странно — это самая расслабляющая их встреча за всё время. Потому что это то, чего он ожидал. Враждебность.       А с враждебностью Сынмин знаком слишком хорошо.       Есть что-то успокаивающее в привычных движениях, когда он заходит в душ. Он знает это место. В отличие от того убежища, этот дом почти стал для него домом — слишком много ночей он провёл здесь.       Сынмин был домоседом — ему нравился комфорт своих вещей, но в какой-то момент он начал чувствовать уют и в этом пентхаусе. Будто он тоже принадлежал ему.       Джисон наблюдает, как он раздевается, пристальным взглядом, и Сынмин борется с привычным желанием закрыть грудь руками. Теперь уже поздно скрывать это.       Этот человек видел его во всех состояниях. Кроме одного — честного и открытого. — Значит, ты рассказал им про галлюцинации, — говорит Сынмин, обнажённый полностью.       Мышца на челюсти Джисона дёргается. — Они думали, что ты под кайфом, — отвечает Джисон. — Но я понял, что это не так. Я не собирался позволять тебе прикрываться наркотой. Мы уже проходили через это, помнишь? — Это твоё оправдание? Был под кайфом и поэтому не заметил? — Сынмин указывает на свою грудь. — Если бы только ты посмотрел внимательнее. Если бы заставил меня объясниться. Если бы ты только нормально запомнил. Да?       Он отворачивается и включает воду. Холодные струи бьют по пальцам. — Ты душил его, — голос Джисона холодный и жёсткий. Его рука обвивается вокруг шеи Сынмина сзади, и Сынмин напрягается. — И он даже не злится из-за этого.       Сынмин не сопротивляется. Не пытается вдохнуть, когда воздух перестаёт поступать в лёгкие. — Он сопротивлялся? — шепчет Джисон ему на ухо. — Или ты даже не дал ему шанса защититься?       Глаза Сынмина медленно закрываются. Джисон отпускает его, и Сынмин резко втягивает воздух, бросая на него мрачный взгляд через плечо. — Он хотя бы был не голым, так что твоя метафора мимо, — холодно отвечает Сынмин. — Или тебе просто так сильно хочется меня потрогать?       Джисон отворачивается, пока Сынмин наконец заходит под воду.       Сынмин с любопытством наблюдает, как тот тоже начинает раздеваться. Словно не смог удержаться от желания вторгнуться в личное пространство Сынмина ещё сильнее.       Он заходит следом, и Сынмин тяжело вздыхает — немного раздражённо, немного довольно. — Надеюсь, ты не притащил сюда нож? — спрашивает он. — А ты откуда знаешь? — голос Джисона заставляет живот Сынмина неприятно сжаться, даже сейчас. — Ты же обещал красиво меня разделать, — тихо говорит Сынмин и поворачивается к нему. — Я хочу здесь.       Он вжимает пальцы в клеймо на груди. — Может что-нибудь красивое? — спрашивает Сынмин. — Заставь меня истекать кровью.       Взгляд Джисона тяжёлый, вязкий. Желание в его глазах почти осязаемо. — Ты меня бесишь, — выдыхает Джисон. — Ты не можешь просто уйти после того, как предал свою семью. — Тогда дай мне то, что я заслужил, — голос Сынмина дрожит. Он сам не понимает, откуда знает это, но в самой природе их отношений всегда было именно это. Зверь внутри его груди откликается на хищника в глазах Джисона. — Заклейми меня. Заставь пожалеть, что я вообще вас предал.       Джисон больше не выдерживает. Он подаётся вперёд, и они целуются под струями душа.       Сынмин находит его руку — ту самую, что всё ещё сжимает нож — и прижимает лезвие к собственной коже. — Сделай это, — шепчет Сынмин ему в губы, и Джисон выдыхает дрожащий звук возбуждения.       Он целует шею Сынмина, спускаясь ниже, к груди, пока кончик ножа касается кожи. — Уверен? — спрашивает Джисон, облизывая губы. Глаза у него совсем чёрные. Сынмин кивает, а потом запрокидывает голову, когда боль разрывает его — резкая, жгучая, почти эйфорическая. Он уже возбуждён, прижат к бедру Джисона, и чувствует, что Джисон тоже.       Ему тяжело стоять спокойно. Хочется одновременно оттолкнуть его и умолять ещё. С губ срываются тихие всхлипы. Хочется тереться о тело Джисона, избавиться от боли, ползущей под кожей, но эта боль почти превращается в удовольствие.       Джисон тяжело дышит, продолжая резать. Под нос он бормочет почти пьяные похвалы, демон из фантазий Сынмина — жаждущий крови, и Сынмин не может не отдавать её ему.       Алые струйки смешиваются с водой и стекают вниз по сливу. Джисон успевает собрать кровь пальцами прежде, чем та исчезает, и проводит ими по языку. — Тебе не позволено уходить от нас, — усмехается Джисон. — Я вырезал свою любовь к тебе прямо на твоей коже.       Жгучая белая боль постепенно стихает. Джисон закончил. Сынмин отчаянно прижимается губами к его губам.       Будто право собственности на него просто передали другому. Это больно, неправильно, отвратительно. После всего, через что Сынмин прошёл ради свободы, это должно было пугать. Но почему-то кажется правильным. Словно он всегда знал, чем всё закончится.

Собственностью. Оружием. Украшением.

      Кровь и сперма исчезают в сливе, пока Джисон сосредоточенно смывает всё с их тел. Его привычная раздражающая натура исчезает, уступая место почти одержимой заботе о свежих ранах Сынмина. — Минхо меня убьёт, — бормочет Джисон себе под нос. — Ни капли самоконтроля, чёрт возьми.       Сынмин не может не посмотреть через плечо — в зеркало, запотевшее от пара. — Покажи мне, — тихо просит он, стирая ладонью конденсат. Джисон стоит прямо за его спиной, взгляд всё ещё тёмный, голодный. Гордый своей работой.       Надпись простая. Легко читаемая. Джисон идеально повторил линии старых шрамов — боль доказала это.       Красное, воспалённое, всё ещё слегка кровоточащее клеймо завораживает Сынмина.

SKZ.

      Просто. Чётко. Болезненно. И Сынмин одержим этим. — Ты наш, — шепчет Джисон ему в шею. — Я выпотрошу тебя заживо, если ещё раз попытаешься уйти.       Сынмин обмякает в его руках — потеря крови и боль делают его и без того ослабевшее тело ещё слабее. — Обещаешь? — шепчет Сынмин, когда Джисон ловит его.