Запах моего омеги

Локи ненавидел это чувство. Оно вползло в его тело тихо, почти ласково, как ядовитый плющ, обвивающий жертву. Сначала он даже не понял — списал на остатки течки, на постэффект, похожий на ломку после запрещённого зелья. Но с каждым днём становилось хуже. Оно было липким, навязчивым, как паутина, которую невозможно стряхнуть. Оно поселилось под кожей, в венах, в каждом вдохе. Оно не отпускало. Не давало забыться. Оно било током изнутри, и каждый раз, когда Локи пытался вытолкнуть его волей, злостью, магией — оно возвращалось, ещё сильнее, ещё подлее. Связь. Он не давал на неё согласия. Не ждал. Не хотел. Но его тело — его проклятое, предательское тело — приняло её. Запомнило. Закрепило. И теперь эта связь жила в нём, как паразит, которого невозможно изгнать. Он чувствовал его запах. Иногда — ярко, так ясно, будто альфа стоял прямо за спиной, его дыхание касалось шеи. Иногда — едва уловимо, как шёпот ветра среди холодных камней. Но даже этого было достаточно, чтобы Локи хотелось орать от бессилия. Он не помнил лица. Всё произошло слишком быстро. Слишком ярко. Как вспышка боли, как глоток воздуха в сердце пожара. Гон стирал память, размывал сознание, оставляя лишь обрывки ощущений — жар, касания, голос. Он даже не знал, кем был тот альфа. И всё же его организм знал. Где-то на уровне костей, на уровне самой сути — знал. И это знание было как нож, вонзённый в гордость Локи. Он бог, чёрт возьми. Не жертва гормонов. Не послушный омега, который будет тихо страдать в углу, смирившись со своей природой. Он сам управляет своей судьбой. Он всегда был больше, чем его биология. Но метка горела. Пульсировала изнутри, едва заметно, но неотступно. Локи чувствовал её, как маяк, посылающий сигналы в пустоту. Он просыпался среди ночи от этого пульса, задыхаясь, будто кто-то сжимал его горло. Тело отзывалось, хотело, тянулось к тому, кого он даже не знал. Он пробовал всё. Зелья, горькие и жгучие, от которых кружилась голова. Ментальные блоки, которые требовали часов концентрации. Руны подавления, вырезанные на коже до крови. Он даже обратился к древним артефактам из сокровищницы Одинова дворца, к тем, что хранились под заклятиями, — всё ради того, чтобы разорвать эту связь. Но ничего не работало до конца. Он всё равно чувствовал. И, что ещё хуже, он начал подозревать. Тошнота, подступающая без причины. Усталость, которая цеплялась за кости, как ржавчина. Чувствительность кожи, от которой даже шёлк казался наждачной бумагой. Еда вызывала отвращение — всё, кроме кислого и горького, что он глотал, почти не замечая вкуса. Локи, конечно, знал, что это может быть. Но отказывался думать. Он — единственный омега в Асгарде, кто скрывал свою природу почти всю жизнь. Успешно. С гордостью. Его воспринимали как равного Тору. Как принца, а не как потенциальную пару. Он боролся за это, лгал, манипулировал, выстраивал стены вокруг своей слабости. И вот теперь… всё рушится. Он не делал тест. Не прикасался к магии предсказаний. Он даже избегал зеркал, потому что боялся увидеть в отражении правду. Потому что, если он действительно… Нет. Этого не может быть. Он не был готов к этому. Он чувствовал себя одиноким — сильнее, чем когда был изгнан, сильнее, чем в пучине космоса, где звёзды молчали, а тьма была единственным спутником. Тогда у него был гнев. Была цель. А сейчас — только пустота, звенящая в груди, и тело, которое предавало его с каждым вдохом. Тор начал что-то подозревать. Он заходил чаще, чем раньше, его шаги гулко отдавались в покоях Локи. Приносил еду, которую Локи едва трогал. Спрашивал о самочувствии, стараясь скрыть тревогу за неловкими улыбками. Локи отвечал колко, цедил слова, как яд, смотрел сквозь брата, будто тот был пустым местом. И всё же внутри дрожало что-то тёплое, слабое, почти забытое. Потому что Тор не злился в ответ. Не обижался. Просто… оставался рядом, как скала, которую не сломить ни бурям, ни времени. — Локи, — сказал он однажды, стоя в дверях, — я не давлю. Просто скажи, если тебе что-то нужно. — Мне нужно, чтобы ты ушёл, — отрезал Локи, резко отвернувшись к окну. Его голос был холодным, но пальцы, сжимавшие подоконник, дрожали. — Ты стал другим. Я… Я не знаю, что с тобой, но… — Тор замолчал, тяжело вздохнул, и в этом звуке было столько невысказанной боли, что Локи невольно стиснул зубы. — Я всё равно твой брат. Хоть ты и не хочешь этого. Локи не ответил. Он смотрел в небо. Асгардское солнце било по глазам, но не грело. Оно было таким же холодным, как пустота в его груди. *** Ночью он снова проснулся от слабой боли под рёбрами. Не резкой, не сильной — просто как напоминание: ты больше не один. Оно было мягким, почти нежным, и от этого ещё более пугающим. Он сел на постели, обхватив себя руками, словно пытаясь удержать себя от распада. Его тело дрожало — не от холода, а от осознания, которое он так отчаянно гнал. Он знал. Без тестов. Без магии. Без подтверждений. Он знал. И, быть может, хуже всего было то, что часть его — крошечная, запутавшаяся, нежеланная — не чувствовала страха. Эта часть, глубоко спрятанная под слоями гнева и гордости, ощущала… тепло. И это было невыносимо. Он должен исчезнуть. Он не мог остаться в Асгарде. Не мог рисковать, что кто-то узнает. Не мог позволить брату, матери — никому — увидеть, как он ломается, как его маска рушится, обнажая уязвимого, слабого омегу. Он начал планировать побег. Тайно. Тщательно. С рунами скрытия, вырезанными в тенях. С подделанными проходами через миры. С артефактами маскировки, которые он собирал по крупицам, скрываясь даже от собственной тени. Он покинет Асгард. Снова. Он будет в безопасности. Один. Где-нибудь, где метка ослабнет. Где тело перестанет напоминать о том, что он не может контролировать. Где он сможет забыть запах этого альфы, который всё ещё преследовал его, как призрак. Он будет в безопасности. Он всё подготовит. Он справится. Он ведь всегда справлялся… правда?