Ноктюрн

День пролетает быстро и неумолимо, словно чайка, выдавшая трель под буйством яркого небосвода, распростёршего пурпурные тучи от края до края высоких домов. Лучи заходящего солнца скрашивают их панорамные окна жёлто-красными мазками. Без этого света они серы, унылы и выглядят столь же бессмысленно, как Ацуши, сидящий на траве и свесивший ноги с крутого берега над гладью реки. Пламезарная вода вбирает всполохи неба, сверкает рябью аметистов и переливается в своей незамысловатой игре. Её действия гипнотизируют, искажают уставшее сознание и почти заставляют поверить, что скоро радужную палитру зальёт багрово-красный. Тёмный, сладкий и кровавый. Он вздрагивает от своих мыслей. И переводит взгляд на мост, смотрит так, будто желает своими жёлто-сиреневыми глазами прижечь это старое винтажное сооружение, кажущееся чёрным в закате. Вдали, будто подёрнутые дымкой из кирпичной пыли, возвышаются остатки города, почти неслышно шелестят листвой бледно-зелёные деревья, но Накаджиме чудится каждый шорох ветра, любое, даже самое мимолётное движение. Он становится параноиком. Или нет. Или всегда был им. Далёкий, играючи лёгкий плеск воды заставляет всё тигриное существо скрутиться и напружиниться, будто все органы разом сжимаются и отдают вибрацией друг другу, провоцируя цепную реакцию. Ацуши вскакивает на ноги быстрее, чем успевает услышать, словно его чутьём пропитан воздух над этой узкой, ослепительно ярко сверкающей рекой. Круги на глади сводят его зрение с ума, а торчащая из воды белая гузка и перламутрово синий хвост — воображение. Вынырнув, упитанная огненная тушка утки-мандаринки с видом загадочным и крайне таинственным задирает свой рдяный клюв и, поводя немного, останавливает его в направлении берега, где уже заканчивает напрасно бесноваться всполошенный детектив, а затем протыкает его пронзительным взглядом чёрных зенек, в которых не разглядеть маленькие зрачки, но Ацуши почему-то уверен, что лукавое пламя в них насмехается над ним, пританцовывает и пышет в него едким: «а я не еду себе ищу на дне. На самом деле я суицидница и пытаюсь захлебнуться, понял?» Он вздыхает, утыкает глаза в скомканную траву грязного выдрового цвета и мнёт её ботинками, прежде чем усесться, будто хочет замарать свои штаны больше возможного. Нет, при всем своём беспокойстве, тонущую утку Ацуши спасать не полезет. Она уж как-нибудь сама разберётся. Он здесь только за одной птицей. Вернее, собакой. Бродячей и, скорее всего, мокрой, если им сегодня не повезёт. Но главное, что живой. А вот последнее уже «если повезёт». Хотя, смотря, от чьего лица вести рассказ. Дазай вряд-ли назовёт это везением, как, впрочем, и сам Накаджима, сильно не горящий желанием принижать свою кропотливую внеплановую работу вечером, направленную на устранение лишних смертей. Он слишком ценит жизнь, чтобы так отзываться об этом ответственном деле. И, сосредоточив всё своё внимание на кислотно-фиолетовой воде, Ацуши краем уха умудряется услышать шорох мягкой поступи, из-за которой сминается и без того утрамбованный газон, и развернуться с молниеносностью человека, чьи нервы резиной растягивались на протяжении целых двух часов и чуть не лопнули в последний момент. Дазай вскидывает руки в такой манере, словно этот жест капитуляции использовал чаще, чем несколько раз в жизни, и натягивает на пустое выражение до тошнотворности смиренную улыбку, глядя в сузившиеся яростные зрачки. — Ты так смотришь, будто хочешь меня съесть, — Осаму дёргает плечами в кратковременном смешке, но руки опускает, только когда глаза тигра смягчаются, и его напряжённое тело чуть отодвигается от него. Словно и впрямь опасается, — это была бы очень болезненная смерть, Ацуши-кун. Я так не хочу. Пока вышеназванная собака напяливает очередную лыбу, Накаджима наконец испытывает облегчение, цепляя глазами песочное пальто на его худом теле, книзу развевающее на ветру и обласкиваемое оранжевым светом заката. Сухое, чистое и целое, будто бы и не принадлежит ярому самоубийце. Даже странно. — Вы меня напугали, Дазай-сан, — попытка приподнять уголки губ оборачивается нервной, искажённой в скептицизме гримасой, чему способствует держащаяся, как балка на соплях, улыбка Осаму. Может, сказать ему, что она совсем не обнадёживает? Да нет, невежливо. К тому же, он сам знает. Напряжённая пауза немного ослабляет натяжение, и плечи Дазая, скованные неясным психозом, немного опускаются, разглаживая ползущие складки. Ацуши не сомневается, прежде чем ударить своего более менее успокоившегося наставника в лоб: — Вы же здесь не собираетесь… утопиться? Он чувствует холод ветра на своих оголённых запястьях, но не такой сильный, как мороз застывших карих глаз. Реакция на его слова будто немного заторможена, а сам Дазай — не немного контужен. Хватает одного нервного моргания вкупе с широким оскалом, чтобы Ацуши понял ответ на свой вопрос. — Здесь — нет. Не хотелось бы заставлять тебя снова прыгать за мной, — его искривлённое выражение должно было означать непроницаемую улыбку. Ответ, который он подумал и который получил, по какой-то совершенно непонятной Дазаю причине не нравится Ацуши, о чём говорят нахмуренные брови и до смешного серьёзный вид. Если бы он смотрел чуть внимательнее, мог бы разглядеть в его ломанной стойке ползущее по венам, подобно ядовитой змее, чувство вины, вызывающее зуд в перебинтованных запястьях и нестерпимое желание вскрыть артерию, чтобы выпустить это скользкое, чешуйчатое создание наружу. Оно заставляет его скукоживаться, нервно тереть траву мыском лакированных туфель и заламывать пальцы. Осаму чувствует, что оно где-то внутри, может проследить его маршрут, вытерпеть то, как острое, покрытое шипами туловище раздвигает его сосуды, перекрывает кровоток, и как стенки трещат под давлением… Это не змея, а он просто сумасшедший. Хмурый и обеспокоенный вид Ацуши не делает лучше, а его забота режет не хуже ножа, методично разрывая мясо на волокна. Дазай вздыхает и опережает своего так называемого ученика в словах: — Но я уже побеспокоил тебя. Снова, — проводя по виску и поднимая взгляд, будто залюбовавшись красочным холстом неба, он с надломленным уголком губ бросает запоздалое «прими мои извинения», в котором никто из них не нуждается. Накаджиму невероятно раздражают эти формальности. Они ничего не делают, потому что, вероятно, уже завтра Осаму опоздает на работу, увлечённой одними заботами о том, как её не делать и быстрее сойти с этого мира. — Так Вы всё-таки… собирались? — Ацуши смотрит прямо, взглядом впечатывается в острый профиль и даже не подозревает, насколько режущей может быть его спокойная радужка с мягким переливом. В лучах заката Осаму видит красный и в его невообразимо гипнотических глазах, подчёркнутых пепельными прядями волос. Он молчит и лишь боковым зрением наблюдает, как тигр устраивает на влажную траву свой измазанный экватор в чёрных штанах. Уже не жарко, холод пронизывает кости, и Дазай думает, что можно было бы получить цистит. Интересно, это ускорит смерть?.. Он мысленно одёргивает себя. Не сейчас. Не в присутствии Ацуши. — Да нет, что-то настроение сегодня не то, — понимая, что пауза затягивается, как можно беззаботнее отзывается Осаму и потягивается на мысках, перекатываясь обратно на пятки. Со стороны его телодвижения могли бы показаться бессмысленными мальчишескими манипуляциями от безделья, если не видеть сквозящего напряжения в глазах и скованности в конечностях, когда он, наступая на землю полностью, с подсознательным беспокойством подаётся вперёд, чтобы не завалиться спиной назад. Удивлённый взгляд, посланный ему под рёбра, Дазая почти прошивает. Это почти оскорбительно. Он бы обязательно обиделся, если бы правда о себе распространяла отвращение на окружающих. Нежная улыбка Ацуши всё-таки прошивает. — Это хорошо. Дазай нервно закусывает губу, отворачивая голову и продолжая свои махинации туловищем. — Долго ты тут сидишь? — всё-таки спрашивает он, стараясь придать тону непринуждённость, но проскочившие нотки серьёзности выдают в нём метафорический кол, вбитый в позвоночник, потому что свою неестественно прямую спину никак не удаётся сгорбатить. — М-м, — Ацуши задумывается, устремив взгляд в воду под ногами. Эта пауза ему не нравится, — наверное, когда ещё был… день? Часа два, может больше. Дазай сдерживается, чтобы не прыгнуть в реку прямо сейчас. Его останавливает только осознание, что подопечный бросится вслед за ним, а ему этого категорически не требуется. Он тщетно надеется, что Ацуши не всё время просто высматривал своего наставника в ожидании, когда тот пойдёт купаться с моста. В одежде, в экстремальных условиях, головой вниз и без баллона кислорода, чтобы только пузыри лопались на поверхности, и лакированные туфли торчали. Он правда не собирался. Хотел просто прогуляться вдоль реки в закат, и картинка новоявленного стража своей жизни разрывает его зудящую плоть поистине отвратными ощущениями. От странного, давящего тепла в рёбрах до желания эти же рёбра вырвать и проткнуть ими сердце, чтобы покончить со всем и больше не доставлять и без того замученному Накаджиме проблем. Хороший из него наставник, ничего не скажешь. Такой, что подопечному приходится отслеживать его местоположение и быть готовым в любой момент делать искусственное дыхание или жгутами затыкать артериальное кровотечение. От мысли о последнем под бинтами фантомно чешется шея. Дазай всё-таки желает проверить свою версию про цистит и не слишком изящно плюхается на траву рядом с Ацуши, но, в отличие от него, удачно спланировав на сухое место. На самый край. И ком земли с вырванными корнями бывшего дерева отрывается и скатывается под ним, смазываясь о влажную почву склона. Сердце встаёт где-то поперёк горла, и Осаму со смесью экстаза и колющими грудную клетку остатками рассудка вцепляется пальцами в траву, пока согнутая нога нещадно ползёт вниз, срывая почву. До заложенных звоном ушей доносится возглас, и чувство странной эйфории заставляет его расслабить руки, приготовившись скатиться в камыши, но резкая хватка поперёк торса выбивает из тела дух и тихий вздох не то облегчения, не то разочарования. Об выпирающие рёбра неприятно ударяется кость запястья, и рык над самой мочкой уха вызывает табун мурашек и усиливающийся зуд в шрамах. — Дазай-сан! Перед взором рассеивается пелена. Осаму вслушивается в гул своего забившегося сердца и широко раскрытыми глазами всматривается вниз, на колышущуюся в воде высокую траву и оранжево-красную утку-мандаринку, что возмущённо крякает на него, задрав клюв, обеспокоенная тем, что на её дом свалится тушка шестидесяти килограмм и ростом в сто восемьдесят. Дазай бросает взгляд на бледные, болезненно жёлтые руки в чёрных митенках, сжимающие его под рядами костей. Он часто ненавязчиво интересовался у Ацуши насчёт его самочувствия и даже искал в интернете симптомы, но в итоге Накаджима, после чисто случайного просмотра его истории поиска, провёл разъяснительную работу, заключающуюся в том, что этот цвет преследовал его всю жизнь, и чувствует он себя с ним просто прекрасно. Впрочем, пепельные волосы оправдывают его необычный оттенок кожи. …Вот только маньяку-суициднику справляться о чужом благополучии. Из груди Дазая мог бы родиться рваный низкий смешок, если бы Ацуши не прервал его горячим дыханием на щеке, заставив включиться в ситуацию. — Вы в порядке? Не поранились? …и не ощутить приятное тепло под бедром. Осаму пребывает в состоянии прострации, когда его услужливо перемещают на траву подальше от края, придерживая за талию, будто бы Ацуши боится его отпустить. В какой-то момент он дёргает правой ногой и понимает, откуда взялось это непонятное чувство. Его конечность, которая оказалась совершенно бесполезна в борьбе за выживание, покоится в перекинутом положении через бедро Ацуши, отдавливая тому ляжку. Дазай притирается к нему боком и всей правой стороной своего туловища, начиная с ноги, заканчивая плечом, и только он дёргает на себя конечность, как ладонь его подопечного слишком уж покровительственно припечатывает его колено, а другой рукой он обнимает за талию, вынуждая своего наставника шумно сглотнуть и забегать глазами в поисках чего-то, но натыкается он только на уплывающую в противоположную сторону утку, которая решает лицезреть это непотребство с безопасного расстояния. Почувствовав, что теряет над ситуацией всякий, даже мнимый контроль, Осаму спешит избавить себя от смятения хитрым прищуром и сладкой открытой улыбкой, манерно чуть растягивая гласные: — Ацуши-кун, наши служебные отношения уже вышли на такой уровень? — и он красноречиво окидывает ладонь на своём колене. К негласному возмущению Дазая, его слова игнорируют. Накаджима лишь на мгновение отвлекается от изучения своего учителя на признаки повреждений, чтобы непонимающе вскинуть брови, и Дазай заключает, что его невинный и заботливый «Ацуши-кун» просто не придаёт значения своим действиям. В какой-то мере это его даже расстраивает, а затем он мысленно всаживает себе нож в череп и перестаёт думать… об этом. — Не будьте таким безрассудным, — уставшим голосом наставляет Ацуши, и Осаму вновь ощущает это колючее чувство вины в артерии. Говорить суициднику не быть безрассудным, это… Это равносильно тому, чтобы убеждать маньяка не жаждать крови. Хотя он и в этом не в пролёте, к сожалению. Накаджима тут же прикусывает язык. Конечно, это только малость из того, что он может Дазаю сказать, но всё равно так открыто выражать своё недовольство не хотелось. Он Осаму уважает так, как, наверное, никто не уважал его за всю недолгую жизнь. Его боялись. Его остерегались, а ещё ему старались вставить нож в спину при любом удобном случае, но точно не уважали его до такой степени, чтобы это могло бы стать чем-то, граничащим с любовью. Или даже ею. Этот сумасшедший самоубийца-мафиози является для Ацуши единственной бесценной поддержкой и опорой в самых трудных ситуациях, готовый и советы давать, и проблемы разгребать, и на руках его таскать, и по щам бить… Последнее исключительно в профилактических целях, не более. Поэтому он так эгоистично боится его потерять. Без Дазая всё приобретённое станет пустым, кроме желания жить, но это было в Ацуши и до него. Впрочем, этого вполне достаточно. Осаму может не переживать на этот счёт, как бы иронично это ни звучало. Алый закат ласкает их острые, исхудалые профили таинственными отблесками. Солнце спешит быстрее спрятаться за горизонт, не в силах больше светить на эту грешную землю, а Дазай всё не торопится как-либо комментировать слова своего подопечного, продолжая нервно съёживаться в его не то объятиях, не то тисках. Он терпеливо ждёт, когда Ацуши закончит отряхивать его пальто от прилипшей земли, хотя это бессмысленно, поскольку Дазай уверен, что самое страшное произошло с той частью, на которой он сидит. Только… не будет же Ацуши ему и там помогать?.. Лучше не вставать — решает он. Он чувствует, как тонкие пальцы давят сквозь жилет в ямки между рёбрами, греют поглаживаниями его замёрзшую плоть, и в сознании отрешённо всплывает воспоминание, что рядом находится длинный шрам, рассекающий живот по диагонали и часть грудной клетки, полученный ещё когда он состоял в Портовой мафии. Кажется, тогда он сломал себе ребро, или это было не в тот раз… Осаму погружается в гущу прошлого, пытаясь среди всех моментов, когда он получал ранения, вспомнить конкретный. Задача, надо сказать, не из лёгких. — …Дазай-сан, — требовательно звучит над ухом. Ацуши осторожно встряхивает его за костлявое плечо и ведёт рукой до поясницы, заворачивая обратно на живот, чтобы отодвинуть край пальто и приникнуть к чёрному габардину. От его прикосновений свербит в лёгких. — М? Что такое? — он промаргивается, стряхивая мутный взгляд, и тянет заинтересованную улыбку, а сам косится на ладонь, что несмело поглаживает его по ноге. О, Дазай прекрасно знает, насколько приятны его чуть шершавые светлые брюки на ощупь, и тепло, пропитавшее ткань, но почему-то ему кажется, что Ацуши увлечён отнюдь не одеждой. — Вы так и не ответили, — подталкивает он и в какой-то момент слишком сильно прижимает руку к рёбрам, что Осаму не сдерживается и едва ощутимо вздрагивает. Тёмные выпячивающие полосы шрамов будто становятся рельефнее от прикосновений к ним. И хоть он понимает, что Ацуши боли не причинит, но не может заглушить набатом стучащее беспокойство, которое гонит кровь в мозг, заставляя придумывать на ходу тактики боя. — А?.. — Дазай напряжённо дёргает ногой, так удобно расположившейся на его бедре, и чудом вспоминает вопрос, — всё в порядке, Ацуши-кун. Не беспокойся, ты ведь в очередной раз меня спас, — вот только вместо милой улыбки у него получается лишь кривой оскал набок. А ему это как будто нравится, если судить по градусу тепла в ласковых глазах. Иногда Дазай совсем не понимает Накаджиму. Прямо как сейчас, когда он аккуратно и неспешно оглаживает его торчащие рёбра, лелея своего безумного наставника и вводя мозг в состояние транса. Он никогда не замечал за ним этой тактильности. Касания Ацуши были редкими, но всегда меткими и успокаивающими, с особым трепетом и надеждой, будто каждым таким движением он давал молчаливые обещания. Что-то меняется. Теперь Дазай не может забраться ему в голову и увидеть, что в ней творится. Страж его жизни внезапно делается таким неприступным, подобравшись к нему столь близко, что становится поневоле боязливо. Осаму крайне не льстит собственное уязвимое положение, но вместо того, чтобы отпрянуть и прекратить эти махинации, он придвигается поближе и кладёт голову на сухощавое плечо в белой рубашке, и вот теперь уже Ацуши принимает адекватный облик стестённого юнца, до которого домогается мафиозный шизофреник, а не наоборот. Дазаю всё-таки приходится немного увеличить расстояние, чтобы удобнее умостить тяжёлый шарабан на твёрдой, таранящей скулы платформе. Он ожидает, что это смутит его ученика, и тот наконец перестанет снимать с него кожу с одеждой своими пальцами, и несколько мгновений его тактика действительно работает: Ацуши замирает, прекращая свои методичные процедуры, но через секунду тут же возобновляет, и Осаму скрывает нервозность за движением щеки по жёсткому суставу, притираясь к нему лицом. Он стреляет в Ацуши одним глазом из-под веера ресниц, но тот отворачивается к реке, и только бледно-жёлтые скулы становятся румянее и свежее, словно кто-то розовым песком припорошил кусок мрамора, или ему так кажется из-за красных полос падающего света. Дазай шевелит коленом под его ладонью, но застывает, когда прослеживает траекторию, по которой, скорее всего, упрётся в чужой пах, если будет действовать слишком активно. Тем временем Ацуши тщательно игнорирует болтающуюся стопу между своих ног и гладит, гладит… Кистью медленно проводит от живота до груди и обратно, и Осаму чудится, будто бы горячая плоть прожигает ему мясо между костями, доводя до поджарого состояния и хрустящей корочки. Покончить собой путём самосожжения… Такое Дазай ещё не пробовал, надо взять на заметку. Он бодает Накаджиму в шею пушистой копной волос, вынудив его покрыться мурашками и обратить на своего наставника по-странному непроницаемые и в то же время нежные глаза. Дазай забывает моргнуть, вскинув на него сверкающий медью взор, и пилит его неотрывно с приступом желчи в горле из-за панического осознания, что не может понять, о чём думает сейчас подопечный, но привычная полуулыбка уже выползает на его губы, до боли растягивая мышцы. — Ты пытаешься меня согреть, Ацуши-кун? — он открывает зубы в смешке и убеждается в том, что оттенок на щеках — не свет заката. К его мягкой радужке примешивается уже знакомый скептицизм, но это не мешает Накаджиме смущённо уткнуться в камыши и вместе с тем продолжить беззастенчиво оглаживать острую коленную чашечку и худой торс, специально отодвигая пальто. Дазай ловит себя на мысли, что его эгоистичное стремление добраться до тела нисколько не отвергает его, даже… интригует. И он с лёгким волнением чувствует, как усиливается хватка на боку, и по ляжке поднимается щекотка. Ацуши неосознанно забирается пальцами на внутреннюю сторону бедра в нервной жестикуляции, сминая краешек брюк. Наверное, если бы не чужая нога, он бы сжал свою ладонь. Он смотрит слишком серьёзно на склонившегося к его плечу Осаму, который с беспечным видом трётся об него и пытается зажечь в пустоте своих зрачков такой же огонь, как во всех своих изящных и небрежных жестах. — Я просто… — сипло начинает Ацуши, проталкивая застрявший ком в глотку, и Дазай не осознаёт, с каким вниманием вцепляется в его мраморное лицо, отпрянув от облюбованного сустава. На рёбрах рука словно каменеет, а затем смягчается, проводя невесомо, будто обречённо, — …боюсь Вас отпустить. Виновато опущенные веки он не замечает. Осаму отводит взгляд и даже перестаёт дёргать ногой, которую ненавязчиво удерживают ладонью. Закусив щёку, Накаджима отворачивается в попытке скрыть блестящие глаза. При худшем раскладе можно будет списать это на освещение. Он вздрагивает всеми внутренностями, когда тазовая кость втыкается ему в бок, и на макушку ложится жёсткая ладонь. Дазай схлопывает пространство травы между ними, продвигает ногу глубже, почти касаясь коленом его правого бедра, и ровное дыхание наставника Ацуши ощущает виском. Он ласково треплет пряди, растягивает касания, пропуская волосы сквозь пальцы, и Лунный Зверь боится поднять глаза, всматриваясь в слои бинтов на шее, открытые распахнутым воротом белой рубашки. — Я никуда не уйду, Ацуши, — слова выдохом греют кожу. От его прижатого тела веет теплом, грудь, закрытая гладким жилетом, трётся о тонкую ткань и льнёт ближе, и внимательный Накаджима, не отдавая себе отчёта, перемещает руку туда, где спокойно бьётся сердце. Живо. Ацуши хочет ему верить, но не может скрыть подозрение в каждом лицевом мускуле и претенциозной интонации: — Даже на тот свет? Его улыбка робеет, а сосредоточенность взгляда смазывается о мимолётное прикосновение к воротнику. По Дазаю плачет центральная психбольница Йокогамы, но зато он может на весомом основании гордиться тем, что сегодня идея самоубийства мелькала у него только утром, когда он проснулся, и не преследовала его весь день. Причина столь радикальных перемен прямо сейчас дышит ему в кадык. Осаму, может, и жаждет ей об этом сказать, но проблема в том, что искренность, мягко сказать… Не его сильная сторона. От одной мысли, чтобы высказать нечто серьёзное по поводу своих чувств, его начинает косорожить и выворачивать наизнанку, и возникает страстное желание напялить на себя клоунскую улыбку от уха до уха и строить идиота, а потом втихаря повеситься. Да и точно ли Ацуши обрадовался бы, узнай он о том, что какой-то убийца, бывший мафиози из-за него хочет продолжать жить?.. Даже если он один из горстки, если не единственный, кто верит в его «человечность». Точнее, в её остатки. Дазай решает, что Ацуши уж как-нибудь просуществует без этой, бесспорно, необходимой информации. И будучи уведомлённым в том, что подопечный готов получить цистит на холодной земле, лишь бы спасти своего наставника от экстремального купания в речке, и в положении, где он устраивает его ногу на своём колене, Осаму честно пытается убедить себя, что это всё легко объясняется тем, что Ацуши просто не хочет потерять своего способного коллегу в опасной работе детективного агентства, а ещё лишнюю силу, которая может бесплатно потаскать на руках его, истекающего кровью. И ему почти не стыдно подозревать милого Лунного Тигра в преследовании корыстных целей. Дазай позже подумает, как к этому относятся объятия и нога на колене. К слову, он так и не шевелится, чтобы убрать её. Солнце догорает в карминном пламени неба, окрашивая воду в тёмно-фиолетовый цвет, и пронизывающий мороз прокрадывается под пальто вдоль линии позвоночника, сводя лопатки и скукоживая внутренности. Осаму невольно жмётся к пышущему жаром очагу под боком, который чувствует себя подозрительно хорошо в тонкой рубашке и закатанных на лодыжках штанах. Руки ползут по нему, придерживают под рёбрами навалившегося Дазая. Карие глаза светлеют под всполохами уходящего дня, жадно ловя последние лучи, и Ацуши забывает о приличии и в упор всматривается в золотистую карамель, нитями заполняющую тёмную радужку. — Можешь уже отпустить, — шепчет Осаму с натянутой полуулыбкой. В голове крутится: «но лучше не надо». Он сдерживает рваный вздох от осознания, как близки его касания к давно зажившим ранам. С невнятным бормотанием Накаджима нехотя ослабляет хватку и скрывает под ресницами потемневшие фиалковые глаза, но Дазай не верит в его смятение и с усмешкой покачивает перекинутой ногой, растирая худую ляжку о его жёсткое бедро. Реакции не следует, и только невесомое поглаживание перемещается на охладевшие брюки. Ацуши озабоченно хмурится. — Вы действительно замёрзли… Не хотите вернуться, Даза-.. — он обрывается на полуслове, когда наставник вдруг тыкается подбородком в его скулу, — …сан, — Накаджима выцепляет его профиль боковым зрением и передёргивает плечами, когда чужое дыхание шевелит упавшую на щёку прядь. Рука на бедре по инерции придвигается поближе к животу. Если он и допускает мысль, что нынешнее положение с самого начала довольно странное, то только на задворках сознания и очень далеко. — Замёрз, — отрешённо подтверждает Осаму, опуская веки, и выдаёт неожиданно для самого себя: — спать хочу. Ответа на его заявление не следует. Он даже начинает нервничать, пока Ацуши в застывшем состоянии пилит его внимательным взглядом. А затем вдруг улыбается с бесхитростным прищуром. — Вы впервые говорите «хочу спать», а не «заснуть вечным сном», — счастливо констатирует подопечный. Дазай распахивает глаза с чётким ощущением того, как пульсирует левое веко, — делаете успехи. Его несчастный организм охватывает иллюзия полного обезвоживания. Не хватало ещё получать похвалу за то, что он живёт, в самом деле! Осаму жалеет, что земля под ним больше не катится. — Ты издеваешься надо мной, Ацуши-кун? — с ядовитой улыбкой и на контрасте жалостливым взглядом обращается он, но, к счастью, Накаджима не видит этого противоречивого выражения. — Немного, — без раскаяния признаётся он и чувствует, как чужой лоб упирается ему в висок. Рука чешется оттянуть наставника за шелковистые пряди, но уважение не позволяет. Зато оно позволяет самозабвенно наглаживать ему ногу. Это достаточно почтительно. — Жестоко, — весёлым тоном отвечает Дазай и сглатывает кислую слюну, краем глаза наблюдая за мерными движениями руки. В раскалённом мозге всплывает совершенно ненужная мысль о том, как ярко контрастирует чёрная перчатка со светлыми брюками. — Пойдёмте, Дазай-сан. Темнеет, — без задней мысли он сводит болтающиеся над обрывом ноги и готовится встать, как только Осаму перестанет использовать его как удобную подставку для туловища. Однако тот не торопится отодвигаться. Накаджима поворачивается, спотыкаясь о его острый, несколько смеющийся взгляд, и непонимающе хмурится. — Выпусти меня для начала, — Дазай облизывает пересохшие губы, расплываясь в притворно безмятежной улыбке, и, сдерживая нервный вздох, поясняет в ответ на недоуменное выражение: — ты мне ногу зажал, Ацуши-кун. — А?.. — он только сейчас замечает странную твёрдость между бёдрами, растирающую кости, — А… Извините, — спохватившись, Накаджима разводит ноги, и Дазай аккуратно возвращает к себе распутную конечность, стараясь ничего не задеть по пути. Лёгким движением для того, чьи ягодицы морозились на влажной траве, тигр подбирает под себя уставшие члены и поднимается с земли. Его длинный ремень привычно торчит из петли, закручиваясь в воздухе на манер хвоста. По какой-то причине он никак не подберёт себе нормальный. Запоздало фонари зажигаются на улицах, и жёлтый свет отбрасывает резкие тени на белую рубашку и мраморное лицо. Ацуши наклоняется и протягивает руку с блестящей в лиловых глазах улыбкой, вынудив наставника впасть в короткий ступор обозревания. О, если бы он только знал, насколько галантно и соблазнительно выглядит… То ни за что бы не сделал так ещё раз, поэтому Осаму почти до крови прикусывает щёку, сдерживая рвущиеся наружу комментарии. Он возвращает ему улыбку, тянет руку, изучающе касаясь мягкой перчатки. Возникает почти инстинктивная потребность провести подушечкой пальца по ладони, как обычно это проворачивается с симпатичной официанткой в кафе агентства, чтобы быстрее возбудить её нажатием на чувствительные точки. Дазай вовремя одёргивает себя, — Ацуши не женщина и вряд-ли оценит такой жест. Ему по душе более… сильные действия, а не эти мимолётные жесты, над которыми ещё думать надо: показалось, нет? Накаджима не привык лишний раз выкручивать себе мозг. И Дазай уверенно сжимает его ладонь, встаёт на корточки и чуть не повисает, когда тонкие бледные пальцы с силой дёргают его вверх. Его и без того нехилый подопечный за время работы детективом неплохо натренировал хватку. Теплота плоти окутывает промерзшую кисть. Ацуши поднимает обеспокоенный взгляд, ощущая исходящий от руки холод. Поднявшись на ноги, Осаму не вырывается, не отводит взгляд, но напрягается намного сильнее, когда ноготь ненароком касается зашедших на ладонь бинтов. По застывшим глазам Накаджима безошибочно определяет скорый приступ психоделического транса, отпускает, и Дазай с противоречивыми чувствами принимает тот факт, что он научился понимать его так запросто. Отойдя назад, Ацуши принимается за усердное отряхивание задницы, и, глядя на него, Осаму впадает в отчаяние, почти физически ощущая каждую травинку на своём пальто. Закончив с собой, заботливый подопечный подходит к наставнику с самыми добросердечными помыслами, но натыкается на вытянутую ладонь и кричаще нервную усмешку. — Не надо!.. Я сам, — …нет, Дазай ещё не настолько потерял самоуважение, чтобы не суметь самому вытереться ниже пояса.

***

Он теряет самоуважение, когда чуть не растекается перед Ацуши, стоит его взгляду переместиться на белые лилии в прозрачном кувшине на таком же прозрачном столе, призывно сверкающим в тёплом свете лампы. Приводить его в свою квартиру… точнее, одну из квартир было явно плохой идеей. А всё потому, что у Накаджимы таки промокли штаны, а переть до скромной обители в общежитии агентства слишком долго и муторно с влажным экватором. Дазай не нашёл ничего лучше, кроме как привести его в своё незаконное местообитание, о котором на работе не знает даже Куникида. Из «прошлой жизни» у него осталось много наворованной недвижимости, за которую он не заплатил ни шекеля (и ни йены) из своего кармана. В агентстве же его продолжают считать нищим должником, и он не то чтобы препятствует этому выгодному общественному мнению. — Мы же здесь законно пребываем? — прямо с порога бьёт Накаджима. Нет, он определённо слишком хорошо знает своего наставника. — Ну конечно, Ацуши-кун. Неужели у тебя есть сомнения? — с укором тянет Дазай, скидывая обувь и поспешно отворачиваясь, чтобы не видеть всех его сомнений. Филигранно поставив в стойку ботинки, тигр неслышным шагом следует за Дазаем по светлому коридору, не переставая подозрительно осматриваться. Стены пустуют, паркет подозрительно чист, и в целом всё выглядит так, будто никто не навещает это зря простаивающееся помещение. Только цветы в вазе свидетельствуют о признаках жизни в этих бетонных панелях, обкленных однотонными белыми обоями. Если воткнуться носом в стену и прищуриться, можно увидеть тонкие полосы серебристых узоров, складывающихся в кленовые листья. — Что Вы сделали с прошлым владельцем? — вопрошает Ацуши скептично. Левое веко Осаму так дёргается, что норовит вскоре закрыть глаз. — Да ничего я с ним не делал! — горячо выпаливает он, всплёскивая руками, когда они из узкого коридора выходят на простор кремовой кухни. Недоверие подопечного мучительно медленно жжёт его чёрное мафиозное сердце. — Хотите сказать, что под полом не лежит труп? — Ацуши продолжает свою безрассудную миссию подтрунивания над наставником. Будто бы ему не хватило белых лилий, от которых Дазай чуть не грохнулся в обморок в переизбытке чувств. — Не лежит, — процеживает он между зубами, повернувшись к нему с перекошенной физиономией. «Но скоро будет». — А если найд… — Ацуши! — Дазай чуть ли не выстанывает его имя и строит нарочито жалостливое выражение, чтобы подопечный почувствовал себя виноватым, — а кто твердил мне, что я «хороший человек». Ты врал мне! — прикладывает руку к сердцу. Не хватает только драматичного охания в завершении. Впрочем, Накаджима и так моментально меняется с возгласом «я шучу, Дазай-сан!», пока тот плещет воду из чайника и удовлетворённо булькает в стакан. — Ладно. Штаны снимай, хватит бегать. Ванная там, — с трудом оторвавшись от поглощения водорода с кислородом, он машет в неопределённом направлении и уходит в гостиную, оставляя Ацуши самостоятельно разбираться. Из прохода доносится многообещающее: — одежда моя тебе не по росту, я тебе полотенце дам… если найду. Ванной пользуйся на здоровье, отогревайся, — за воду всё равно не ему платить. — Спасибо! — кричит он, наконец отыскав нужную дверь. До этого были какие-то кладовки, заставленные коробками с неизвестным содержимым, спрашивать про которые Накаджима не рискнул.

***

Под шум льющийся из душа воды Осаму незаметно, как вор, прокрадывается в ванную, оставляя на крючке упорным трудом найденное полотенце и чуть не запутавшись в валяющихся на полу штанах. Ацуши за мутной пеленой шторы зависает под струями тёплой воды. Разглядывая его тёмный неподвижный силуэт, Дазай от чего-то нервно комкает в руках длинную рубаху, прилагающуюся в комплекте с полотенцем, и застывает с пустым взглядом, направленным в никуда. — …Ацуши, — хрипло зовёт он. Подопечный чуть ли не подпрыгивает от неожиданности и быстро убавляет напор, вслушиваясь в происходящее, — я тут принёс тебе… — Осаму опускает взгляд на серую ткань, словно впервые видит нечто подобное, и неосознанно сжимает сильнее: — одеж… Ну, э-э, что-то, что ты можешь надеть, — очнувшись, он тщетно пытается расправить мятую тряпку. — А… Спасибо, Дазай-сан, — силуэт поворачивает к нему голову. Он может представить эту лёгкую улыбку на его бледных губах, и нутро тут же сжимает невидимая змея в чреве, кольцами сдавливая органы. — Я высушу штаны, — уведомляет Осаму и поджимает губы — это не то, что он хотел сказать. Получив ещё одно убивающее «спасибо», он бесшумно вздыхает и с той искренностью, какая только осталась в его ядовитой натуре, начинает быстро шептать, словно в бреду. Ацуши приходится совсем выключить воду, чтобы что-то расслышать в этом нечленораздельном потоке: — на самом деле, ты не должен благодарить меня. В конце концов, в случившемся виноват только я, потому что вынуждаю тебя делать все эти… вещи. Иными словами, беспокойство обо мне вредит тебе, — губы Осаму растягиваются в психической усмешке, — знаешь, Ацуши, я никакой тебе не наставник. Просто необходимость, потому что кто-то должен был контролировать твою способность. Сейчас ты куда самостоятельнее… Меня. Да, намного… И я… — резкая вспышка боли дёргает вену, обрывая его на полуслове. Дазай обращает растерянный взгляд на свою кисть, которой сжимает перебинтованное запястье. Под трением пальцев сдирается защитная плёнка, прокалывая бугорки тонкой кожи, и тёмное пятнышко расползается на внутренней стороне руки. Жгучий зуд шипастыми комками встревает в сосудах, свербит до самого локтя, и нестерпимое желание расчесать руку до мяса вбивает гвозди в череп. Кашель, который должен был быть смешком, вырывается из глотки надрывно и болезненно. За шторой молчат, и тишина давит на его плечи, звенит в ушах. Чувствуя дрожь в ногах, Ацуши дважды отфильтровывает полученную информацию, прежде собраться с мыслями. Импульсы в нейронных связях скачут как бешеные, и собственный голос звучит удивительно ровно по сравнению с разжигающейся агонией в мозге. — Подождите меня в гостиной. Я оденусь и приду, — Накаджима прикрывает глаза, касаясь спасительно прохладной плитки ладонью, — и ничего не делайте с собой. Сядьте на диван и ждите, — он прислушивается — по ту сторону ни единого намёка на жизнедеятельность, — Вы меня поняли, Осаму? Приходится немного повысить тон и использовать главный козырь. Дазай отмирает, будто произношение своего имени проворачивает некий клапан в его черепе. — Да… — он кивает, сжимая губы в тонкую полоску. Пальцами сковывает предплечья, бесшумно уходя в коридор. Тихий звук закрывающейся двери, шлепок стопы о мокрое дно. Ацуши бьётся лбом о стену.

***

Лампа не горит. Ступая в полутьме, Накаджима на ходу застёгивает последние пуговицы несуразно длинной рубахи. В светлой ткани, зловеще освещённый луной он выглядит как сбежавший из сумасшедшего дома, хотя настоящий безумец сидит рядом на диване. Не шевелясь, со сдвинутыми ногами и руками на коленях, одной из которых он держится за запястье. Чуть сгорбившись, Дазай бессмысленно втыкает в букет белых лилий на столике напротив, не моргая, и Ацуши, боясь потревожить, подходит осторожно, оценивая положение маньяка-суицидника. «Какой послушный», — с иронией заключает он, неслышно вздыхая. Взгляд цепляется за плечи, не укрытые светлым пальто. В рубашке, стянутой жилетом, в напряжённой позе его тонкая фигура смотрится до абсурда беззащитно. Он присаживается рядом. Достаточно близко, чтобы видеть каждую эмоцию на лице, но недостаточно, чтобы касаться коленями. Вспомнив о том, что людям свойственно моргать, Дазай переводит на него сфокусированный, вполне осознанный взгляд, и к облегчению Ацуши на его губах нет той обычной ничего не выражающей полуулыбки. — Насчёт того, что Вы сказали… — неуверенно начинает он и тут же ругает себя, прикусывая щёку. Осаму его не перебивает, смотрит внимательно и непроницаемо, но чудится, будто зрачки его наполнены болью, как стеклянный шары водой, что вот-вот треснут, и содержимое выльется наружу, — Вам не о чём переживать, ведь я сам решил, м-м… проследить, чтобы с Вами всё было в порядке, когда Вы даже не собирались это делать, что очень радует меня, — Ацуши поднимает уголки губ, и от его выразительной улыбки у Дазая крутит в животе. Он хочет открыть рот, но покорно молчит, улавливая намерение продолжить. Подопечный теребит край одежды, тяжело сглатывая. Карие глаза невольно цепляет движение кадыка, — и промокшие штаны совершенная мелочь, Дазай-сан. Невинность его голоса заставляет Осаму хмыкнуть, наметив усмешку, которая быстро исчезает. Перебирая в пальцах потеплевший от крови край бинта, он безжалостно царапает оголённую вену ногтями и вновь устремляет взгляд в раздражающе чистые белоснежные цветы, будто бы сияющие в лунном свете. — Дело не только в штанах, Ацуши… — он прикрывает глаза, пытаясь выдавить на лицо что-то, не настолько напоминающее оскал, — я говорю в целом… — Я понимаю, — опережает Накаджима и косится на скребущие запястье пальцы. Силясь не дрожать, он протягивает ладонь и мягко, но настойчиво смыкает на кисти, костями ощущая напряжённые сухожилия, и почти виновато следит за резко поднявшейся грудной клеткой. До тянущей боли за рёбрами его пилят уставшие, проницательные глаза Осаму, — Вам не за что извиняться… И, пожалуйста, прекратите, иначе я Вас свяжу, — серьёзно кидает он в ответ на дёрнувшиеся к бинтам пальцы. Желание побередить рану вдруг возрастает. Поперхнувшись, Дазай посылает ему игривую, но, как кажется Ацуши, совершенно глупую улыбку. — А ещё меня извращенцем называл! — уголок губ лезет вниз из-за силы, с которой сжимаются пальцы на руке, но выражение лица Накаджимы стоит того. — Ч-чего?! — он вытаращивает зеньки и тут же зажмуривается, потирая свободной рукой переносицу, — что у Вас в голове, Дазай-сан… — Хочешь знать? — задав себе шальной настрой, он немного расслабляется и позволяет не так плотно сводить ноги. — …Не уверен, — Ацуши невесомо проводит подушечкой большого пальца по ладони и, дождавшись, когда Дазай ослабит бдительность, разворачивает его запястье к себе. Центр кромки бинтов темнеет на светлом фоне, обмазанный кровью под бугорками ладьевидной кости. Взгляд Осаму, направленный на чужие пальцы, ощущается почти физически. Накаджима игнорирует его, озабоченно нахмурившись, и спрашивает без особой надежды: — здесь же есть аптечка? Он медлит с ответом, и по этой задержке уже становится понятно: — Нет. Я здесь редко появляюсь, — внимание тигра устремляется на цветы, и, не глядя, Дазай чувствует его направление фибрами подсознания, — всё в порядке, Ацуши-кун, — подобие нежной улыбки наконец выползает на его лицо, пытаясь скрасить ситуацию. Он слишком чётко осознаёт бессмысленность своего заявления. К счастью, Накаджима больше ничего не спрашивает, а Дазай не смотрит в его глаза, боясь напороться на заточенный кинжал скептицизма. Его тёплая рука греет и нервирует, но он сидит смирно, насколько позволяют крупицы рассудка. Случайно или нет, палец проводит прямо по середине ладони, и Осаму хочет рассмеяться от этого жеста и сжать ноги сильнее от щекотки, странным образом отдающей внизу живота и вызывающей панику. Никогда бы он не подумал, что его излюбленную манипуляцию для невинных дев будет использовать на нём собственный подопечный. Интересно, женщины, которых совращал Дазай, испытывали такие же ощущения?.. Периферическим зрением он следит за Ацуши, пытаясь понять, специально он это сделал или нет, но по его отрешённо сверкающим в темноте глазам ничего не разобрать, и Осаму настолько завлекает блестящий нежно-сиреневый отсвет в желтизне, что он не реагирует, когда тихий голос разрезает тишину. — Вы их не выкинули. — М? — он смаргивает мысленную пелену, отрываясь от бездумного рассматривания. Требуется меньше секунды, чтобы смущающий букет лилий встал в оболочке сетчатки, — ты считал, что я мог избавиться от них? Собственные слова оставляют неприятный осадок в желудке. Ацуши смотрит на цветы тоскливо, несколько равнодушно, но за его странным спокойствием Дазай разглядывает сомнения. — Просто у Вас было такое лицо тогда… Я решил, что Вам не понравилось. Ацуши обращает на него настороженный взгляд, услышав сдавленное кряхтение. Плечи с острыми концами рубашки вздрагивают не то от смеха, не то… — Дазай..? — Мне не не понравилось, — обрывает его, зажмурившись. Просто в тот день он чуть не потерял сознание, увидев сияющего Накаджиму с пышным букетом в руках, и его растерянное выражение действительно можно было трактовать по-разному. Осаму посылает лёгкую улыбку и блестящий причудливой лаской взгляд, — белые лилии дарят на похороны, Ацуши-кун, — и не давая ему слова вставить, продолжает: — так что… если ты хотел меня разыграть, у тебя получилось. — Н-но ещё их дарят на свадьбу невестам! — в чувствах возражает Накаджима и тут же захлопывает челюсти, осознав, в какое шаткое положение только что поставил себя. По ту сторону век темнеет, и резкий прилив горячего стыда к щекам чуть ли не валит его с дивана, пока Осаму молча таращит зеньки, что он делает, надо сказать, довольно редко. Его удивлённое выражение агентство лицезрело лишь один раз, в тот день, когда невинный «Ацуши-кун» решил довести своего наставника до белого каленья неожиданным подарком. — Хочешь сказать… — многозначительно тянет Дазай, но замолкает, когда Накаджима в экстазе отпускает его руку и машет перед лицом. — Нет-нет, я не это имел в виду! — Значит, похороны? — лишь железной силой воли он не смеётся, глядя на кидающегося из крайности в крайность зверя. — Белые лилии означают чистую любовь, — на выдохе отвечает Ацуши, и смущение удивительным образом покидает его лицо с мягкой улыбкой, лишь беспокойство полыхает на дне глаз при виде застывшего наставника, — только не падайте, Дазай-сан… Не снова, — для верности он берёт его за руку и перехватывает вторую, когда Осаму тянется, чтобы ущипнуть себя за окровавленное запястье, — не надо… Выкладывать такое психически неуравновешенному человеку довольно рискованно, но, к счастью, Дазай не отличается любовью к гневу, и его безумство обычно ограничивается попытками самоубийства и мазохизмом — вытекающим из неудачных попыток, которое сопровождается навязчивой мыслью: «а боль мне ведь не нравится». Он преступник, убийца, а так, в целом, совершенно безопасный для общества гражданин… Который, к тому же, работает в Вооружённом детективном агентстве, направленном на устранение проблем в мирской жизни. Потрясающе. Пожалуй, Ацуши единственный, кто искренне верит, что Дазай способен сделать что-то нормальное, а не всадить кому-нибудь пулю в лоб и после утопиться, в то время как сам Дазай не особо верит в это. Но он действительно пытается быть, что называется, «хорошим», по крайней мере, пока при делах Ацуши, даже заставляет себя сесть за составление отчётов и вспомнить, как меняется английская раскладка на японскую, а потом ловить озадаченные взгляды Куникиды, который целый час бесился, потому что услужливый коллега поставил на его компьютере китайскую и взломал систему, чтобы её нельзя было переключить. Но несмотря на некоторую халатность и регулярные припадки, в детективном агентстве Дазай всё ещё остаётся незаменимым сотрудником из-за своих связей с Портовой мафией и парадоксального умения предугадывать ходы противника. Впрочем, разума это ему не прибавляет, как и доброты. Поэтому он точно не заслуживает этих лестных признаний и белых лилий в квартире, полученной незаконным путём. Такому как Ацуши сейчас бы одаривать психически здоровую девушку и держать её за руки, просто потому что хочет, а не потому что она может разодрать себе вены ногтями. Дазай вздыхает рвано, так, будто не дышал всё это время, и выговаривает хрипло, прочищая горло. — В следующий раз связывай меня, прежде чем говорить нечто подобное, — он криво улыбается, лицезрея это обеспокоенное лицо. Обеспокоенное его, Осаму Дазая, состоянием. Какой же абсурд. Ацуши, кажется, облегчённо выдыхает, рисуя просветлевшее выражение. — Думаю, хватит того, что я держу Вас, — Осаму на это заявление громко хмыкает, однако не может отрицать очевидный факт, что любые касания и поглаживания Накаджимы действуют на него гипнотически успокаивающе, будь то колено, ребро или рука. Его ладони сводят вместе, давят на кисти рядом с мышцами, что сгибают большие пальцы, и кладут на колени. Ацуши не видит ласкового взгляда, которым наставник лобзает его, но зато чувствует холод чужих рук и усердно пытается согреть их. Дазай подаёт голос спустя время, когда дрожь отпускает натянутое существо, и говорит сипло, крайне безрадостно. — Ацуши, ты ведь хотел подшутить надо мной, — не то спрашивает, не то убеждает, а в голове крутится лишь одно слово — «жестоко». Дазай ненавидит свой эгоизм, но обидеться за такой «розыгрыш» хочется непреодолимо. И он придвигается ближе, касается тёплого бедра и чувствует зуд в ноге, которая не может забыть горячие поглаживания на берегу реки. Осаму скрывает расплавленную карамель под ресницами, ощущая, как отступает холод под массирующе разогревающими движениями пальцев. Всё ещё возникает подозрение, что Накаджима делает это бездумно, не отдавая отчёта, потому что слишком уж легко. — На самом деле, не только… — сцепив ладони одной рукой, он осторожно касается колена, и Дазая прошивают мурашки сквозь ткань, проскакивая вдоль бедра, и он сам не замечает, как чуть сильнее раздвигает ноги. Нет, Ацуши точно издевается над ним, превращает его в какую-то влюблённую девственницу, одну из тех, которую томными вечерами изводит маньяк-суицидник, — я хотел поблагодарить Вас за… всё. Жжение в запястьях становится почти невыносимым. Осаму щемит где-то в груди, пока Лунный Зверь сжирает его глазами, полными умиротворения и белого света, падающего из окна. Его душа будто пресыщена этим холодным спокойствием, благородной мастью лилий и тишиной воздуха. Дазай думает только о том, что благодарить здесь должен не Ацуши. А ещё, что ради благодарности можно было выбрать и другой… подарок. Не такой смущающий. — Теперь ты мне должен за то, что я чуть не упал в обморок, — он легко улыбается уголком губ, расслабляет плечи и немного откидывается на спинку, пытаясь скинуть напряжение с лопаток. Всё-таки присутствие Ацуши успокаивает, что бы он ни делал, и рука привычно тянется потрепать светлую макушку, разрывая оковы цепких перст. Он жмурится довольно, как ласковый кот, и смотрит тепло, непоколебимо. Его пепельные волосы кажутся в полутьме самыми яркими после жёлтых глаз и цветов в кувшине. Синий бархатный диван перестаёт казаться таким жёстким, когда Дазай позволяет себе распущенно помассировать кожу головы и задержать взгляд на бледных изогнутых губах. Боль простреливает вены, кровь выступает из разреза, пропитывая бинты, но он не обращает на это внимания и сгибает пальцы, выдавливая алую каплю. Под тканью набухают синие нити, краснеют стенки сосудов, распирая полотно кожи. Дазай закусывает губу, пытаясь не ёрзать на месте, но противное чувство вынуждает тереть носки о белый ворс ковра и двигать задницей по сиденью, пока Ацуши не прижимает его рукой на колене и не забирает в плен чуть дрожащую кисть. Дазай замирает в предвкушении и неясной интриге, пока под мышцами ладони расползается тёмное пятно. Зрачки тигра сужаются, пульсируют, вновь увеличиваясь. Он поворачивает запястье к себе под заинтересованный взгляд, смотрит долго, и Осаму начинает опасаться, что за этим последует только очередное пустое изречение, но… — Дазай-сан, я должен признаться, у меня есть странная мысль… — выкладывает несмело, и у суицидника глаза расширяются в экстазе, и язык пересыхает во рту. — Какая же, Ацуши-кун? — облизнув губы, интересуется нарочито безмятежно и сдерживает откровенно громкий вздох, когда пальцы Накаджимы крадутся на ляжку, на миллиметр отрывая её от дивана. Не дожидаясь ответа, Дазай до будоражащей точности понижает голос: — чтобы ты ни задумал, просто сделай это. — Вы уверены? — в неверии переспрашивает Ацуши, будто никогда не смел надеяться на такое доверие наставника, — это действительно странно… Он лишь утвердительно прикрывает веки, подавляя маниакальную улыбку, и тут же передёргивается нутром, когда горячее дыхание опаляет центр, где переплетаются вены, бледнея на кисти. Место, где кровь маленьким, чуть застывшим сгустком раздражает кожу под тканью, и откуда новая жидкость скатывается по руке, пересыхая алыми дорожками. Ацуши касается его губами, и пальцы рефлекторно поджимаются не только на руке, но и на ногах от резкого, выкручивающего чувства и мокрой щекотки разорванных сосудов, пульсирующих в плоти. Хочется вырвать запястье из хватки, но в то же время опьяняющая волна, ударившая по кровотоку в мозг, окончательно лишает сил, раздражая и убаюкивая разум. Дазай понимает, как странно это выглядит со стороны, но проблема в том, что как раз таки всё ненормальное привлекает его куда больше. Ацуши легко касается языком бинтов, слизывает металлический привкус и выворачивает наизнанку мягким движением, ласкающим будто бы кости, но Осаму не отворачивается, не жмурится, только смотрит пристально, ловя каждый круг кончика, сминающего плотную потемневшую ткань. Боль растворяется в его лёгких, мажущих касаниях, призрачный не то поцелуй, не то давление губ забирает остатки рассудка, и Дазай внезапно осознаёт, как тяжёлая пелена сна застилает мозг, такая приятная и долгожданная, что слепляет веки и остужает мысли. Он приходит в себя, когда сталкивается грудью с Ацуши, и тот мягко подхватывает его, сжимая талию. Метнув настороженный взгляд в стену, Осаму замирает в поглощающем вакууме собственной уязвимости, цепляясь за исходящее от тела тепло, и скованно кладёт подбородок на макушку с преследованием раздражающей дрожи в плоти. Слишком близко, слишком шатко. Он дышит с перерывами, не в силах полноценно вдохнуть из-за давления в лёгких. Жилет словно стягивает кости, и сердце избитой птицей затихает внутри клетки, стуча глухо и будто перемещаясь в запястья, каждым ударом выкачивая кровь из вен. — Простите… — доносится шёпот до уха, и Дазай лениво промаргивается, медленно поднимая болтающиеся руки, чтобы огладить изгибы худой фигуры и не определиться, куда их положить. Он вопросительно мычит с ощущением разжимающей челюсти потребности зевнуть, но усмиряет себя из последних сил. Поток воздуха колышит топорчащиеся пряди на макушке, и Осаму бездумно приглаживает их пальцами, вызывая у Ацуши пекло в щеках. — Занимательные ощущения… — задумчиво тянет он, опуская ладонь на его плечо, — не скажу, что неприятные. Однако это усиливает подозрение, что ты хочешь съесть меня, — Дазай по-доброму усмехается и от неожиданности ойкает, хмуря брови, когда тычок прилетает под ребром, прямо по грубому рельефному шраму, — вот так лучше не делать, Ацуши-кун… — бесцветным тоном выговаривает он и довольно хмыкает, когда это место тут же приглаживают пальцы. — Не мог сдержаться, — сознаётся Накаджима неловко и обнимает наставника, положив руки на спину, вынуждая его полностью опереться на себя. — Я настолько соблазнительный для тебя? — заигрывающе начинает Дазай и, перебарывая свербёж между костями, принимает это негласное приглашение, повиснув в тигриной хватке. То, каким податливым он становится рядом с ним, начинает не на шутку беспокоить, но Осаму вновь душит в себе сомнения, приобнимая в ответ за острые лопатки, — почему ты захотел сделать это? — не тот вопрос, который волнует его прежде всего. Внутри клокочет «а почему я захотел?..». Ацуши пожимает плечами, радуясь тому, что наставник не видит его глаза. — Вам было больно… Мне просто хотелось сделать… — он шумно сглатывает жгучий ком, как горящий фитиль, что падает обратно в пищевод и прожигает тонкие стенки. Нужное слово рассасывается соком и волдырями вскакивает на внутренностях, как порождения яда. — …приятно? — услужливо подсказывает Дазай и наклоняется плотнее от того, как резко идёт кругом голова. Кивок Ацуши вызывает в нём истеричный, неозвученный смешок, эхом разносящийся по черепу. Звон в ушах на миг обезоруживает, и приступ сонности, которому он не может найти оправдание, бескомпромиссно валит на близсидящего человека. Накаджима что-то бурчит, вероятно, смущаясь, но Дазай слушает это словно из-под толщи воды, открытыми глазами бессмысленно изучая поблёскивающие серебристые узоры на обоях. Жилет прижимается к телу на спине под ладонью, что поглаживает позвоночник, и вот это он чувствует слишком отчётливо, прогибаясь в пояснице, когда она опускается ниже. Тёмные ресницы трепещут, наконец прикрывая уставшие глаза. Осаму давно не ощущал себя так… хорошо и плохо одновременно. — …Вам стоит пойти поспать, — выносит вердикт Ацуши, уже, наверное, замученный держать своего наставника. Его голос тихий и приятно оседает в мозге, не тревожа расшатанные нервы. Дазай с сожалением крутится, продавливая Накаджиме голову своим острым подборком. Тот что-то невнятно шипит, легко постукивая по спине, но не даёт отстраниться, и он облизывает пересохшие губы, начиная в полной мере ощущать своё положение. Ацуши жмётся к нему и жмёт к себе его, обнимает, а ещё чувствует, какой наставник прямо сейчас податливый, — Дазай уверен в этом, и внезапно ощущает то, что не испытывал уже очень давно, — чистейший стыд, прожигающий внутренности и питающий огнём свернувшуюся в желудке змею. Он тяжело сглатывает, прежде чем с улыбкой в голосе спросить то, что вызывает в нём и смех, и омерзительную липкость кожи. — К кровати не будешь привязывать, Ацуши-кун? — Осаму почти физически улавливает изменившееся настроение в гостиной, а ещё какое-то шаткое недоумение Накаджимы, заставляющее его взбодриться и забыть про сон. Руки, медленно поглаживающие, становятся каменными для него. — Вы бы смогли так уснуть? — подозрительно серьёзно спрашивает он, чуть наклонив голову, избегая таранящего подбородка, и Дазай опускает пронзительные глаза, сталкиваясь с непроницаемыми тигра. — Если бы не смог выбраться, то да, — с задержкой отвечает он, высматривая что-то, видимое только ему, в зрачках Ацуши, и приподнимает уголок губ, — ты слишком задумчив. Уже представляешь, как сделаешь это? Накаджима будто бы бледнеет ещё сильнее, его глаза бегают, когда он яро мотает головой, и Дазай со смешком кладёт на неё ладонь, останавливая. — Спокойно. Открутится ещё, — и в подтверждение своих слов надавливает на неё, заставляя подопечного вспомнить, что его наставник не просто шизоид, а ещё и бывший мафиози-убийца. Сила в пальцах заставляет отклониться назад и смотреть только в тёмные глаза. Просвет между их телами увеличивается, и Ацуши в свою очередь притягивает за талию к себе, не замечая, как выгибает чужую спину. Дазай отпускает его, проскальзывая по светлым волосам, и на лице, обмрамлённым вьющимися каштановыми прядями, отображается диковатое опустошение, когда смотрит он достаточно участливо, чтобы продолжать диалог. Ацуши решает по полной воспользоваться им. — Я хочу задать не очень удобный вопрос… — он двигает рукой сверху вниз по спине, пуская складки на жилете, в надежде сгладить тем самым то, что собирается спросить. Дазай утвердительно кивает, бросая на него заинтересованный взгляд, — а Вы когда-нибудь, кхм… лечились? Я имею в виду… — Ацуши обводит гостиную глазами, силясь зацепиться за то, что поможет ему выразиться более завуалированно и внутренне уже жалея, что спросил именно это. — Лежал ли я в дурдоме? — помогает ему Осаму голосом, не выражающим эмоций, — да. Каждый день в нём просыпаюсь, потом иду на работу, пото-ом… — он замолкает, увидев два скептических омута, засасывающих его существо, — нет, не лежал. И, вынужден признать, не имею при себе такого желания, — как и любой уважающий себя шизоид Осаму не жалует психиатрические больницы и всё, что с ними связано, включая психиатров, таблетки и, самое главное, успокоительные, вместо них предпочитая лезвия под кожу. Наглаживая его, Ацуши лишь опускает взгляд, не сомневаясь в ответе, и тычется носом в шею, вдыхая запах спиртового раствора от бинтов. Между гландами царапается вопрос о самочувствии, но ни звука не успевает вырваться — связки словно коченеют и отваливаются, потому что пришла очередь Дазая спрашивать. — Уже хочешь сдать меня, Ацуши-кун? — он всё так же улыбается, и его вопрос можно было посчитать шуточным, если бы не холод в лице и столько заледеневшей боли в глазах, что Накаджима содрогается. Не от страха. От понимания. Уже не надеясь получить ответ, Осаму вздрагивает от нежного прикосновения к волосам, ползущего по затылку. Ногти скребут чувствительную кожу, пальцы цепляют волнистые пряди, вынудив его наклониться и нутро замереть от порции незнакомых ощущений. Ацуши почёсывает его осторожно, будто крайне опасную собаку. Впрочем, так оно и есть. — Дазай-сан, помните, как мы давно, ещё когда я только вступил в агентство, разыгрывали комедию, где я был идиотом, а Вы — простаком, — неожиданно произносит Ацуши, заводя поглаживание за ухо. Приятная, чуть шершавая ладонь касается недоуменного лица. — Ещё бы, — весело фыркает Дазай, — почему ты вдруг вспомнил об этом? — он наклоняет голову, глядя с некоторой интригой и ещё настороженностью, которая постепенно ускользает от прикосновений к коже головы. Опрометчиво. Ацуши позволяет себе нагло проигнорировать и продолжает: — У меня не получалось, и тогда Вы сказали мне изобразить самого тупого человека, которого я когда-либо встречал. Я изобразил Вас… — Осаму сдерживается, чтобы не закатить глаза и не вставить комментарий, всё ещё гадая, почему подопечный завёл этот ностальгический разговор, — знаете, — не унимается Накаджима, поднимая на него светлые, ласковые глаза, — хоть я и начал Вас уважать, но моё мнение нисколько не поменялось. — Ну, спасибо, Ацуши-кун, — скрипит зубами Осаму. В его остывшей душе даже поднимается волна возмущения, — и что ты этим… — …поэтому я считаю, что нет смысла куда-либо сдавать Вас, — феерично заканчивает он, и пространство гостиной застывает вокруг них, ввергая в транс. Дазай глупо хлопает глазами и забывает об осязании, пока Ацуши всё продолжает вычёсывать его с бесстыжей гримасой полного равнодушия, только уголок губ незаметно дёргает вниз. Осаму же, находясь в состоянии полной прострации, с пустыми глазами и приоткрытыми губами пытается осознать услышанное от своего милого Лунного Тигра, нетвёрдо балансируя на стадии принятия и чудом не падая с неё. Если трактовать его изречение ещё прямее, то выходит: «Дазай-сан, Вы настолько идиот, что Вас даже больница не исправит. Живите с этим». — …Я буду плакать, — первое, что декламирует он после затянувшейся паузы, к несказанному облегчению Ацуши, который успел подумать, что они так и просидят в тишине до утра. Тигр опускает глаза, и на его губах возникает — о, вы только гляньте на это! — виноватая улыбка! Осаму вдруг слышит покорный лепет своего подопечного. — Дазай-сан, я… — Лучше бы ты сказал, что сдашь меня в дурдом… — обречённо шепчет он с открытой улыбкой, срываясь на смех, и в мыслях свербит сомнение в том, что он не расплачется прямо здесь. Для верности касается пальцем века, проводя по раскрасневшимуся лицу. — Ну, вот видите, Вас уже не так сильно это расстраивает! — с выражением неуверенного счастья произносит Накаджима и, поджимая губы, тянется к макушке, но Дазай вырывается, уводя глаза и улыбаясь в истерическом экстазе. Ладонь на пояснице ускользает. — И почему же ты, Ацуши, уважаешь такого идиота, как я?! — откидываясь на спинку дивана, с ещё какой-то надеждой вопрошает Дазай, утыкая бессмысленный взгляд в потолок. — Ну, наверное, потому что я сам такой же… — честно отвечает Накаджима. Со стороны раскинувшего руки мафиози доносится стон, — Дазай-сан?.. — …Я с тобой больше не общаюсь, — заявляет он, более менее успокоившись, и демонстративно шмыгает носом, дожидаясь какой-то реакции от тигра. В ответ всё то же бездушно прямолинейное мурло и тишина, — и носить тебя на руках не буду! — Дазай-сан, простите! — Ацуши хватает его за ладонь, ощущая на себя прожигающий, по-странному нежный взгляд, — можно я скажу, что пошутил? — Можно, но я тебе не поверю, — Осаму отмахивается от него, чувствуя, как пальцы переползают на запястье, и свободной рукой утирает фантомную влагу с глаз, — признаться, я не ожидал от тебя, хотя в твоей откровенности никогда не сомневался, — он бросает взгляд на белые лилии, сияющие в лунном свете, будто смеясь над ним. «Чистая любовь». Тёплые пальцы мягко растирают ладонь, а сам Ацуши выглядит до смешного провинившемся, как нашкодивший щенок, что у Дазая рука чешется потрепать его по голове, но он сдерживается просто из принципа, потому что, на минуточку, ранен до глубины души. — Обижаетесь? — неловко спрашивает он, поднимая глаза, и у Осаму в груди разливается соблазн придуриваться и как следует пожурить его, но вместо этого он серьёзно отвечает: — Нет, — карие глаза устремляются вперёд, а лицо приобретает выражение крайней отрешённости, — надо признать, в чём-то ты прав. — Да? В чём же? — заинтересованно тянет Ацуши, и лёд Дазая даёт трещину. — В том, что ты идиот, конечно же, — ухмыляется он, и Накаджима дарит смеющийся взгляд в ответ. Расчувствовавшись, он подносит его ладонь к губам, замазывая кожу целомудренным поцелуем, и тут же разрушает чистоту влажным языком, от чего кадык Осаму врезается в челюсть, а после тяжело возвращается на место. К счастью, это остаётся незаметным для подопечного. Он давит на раны через бинты, но Дазай едва ли может обращать внимания на жжение, когда ласковое прикосновение лишает сил соображать, закидывая его голову на спинку дивана. Ацуши отвлекается от своего занятия, чтобы посмотреть убивающе трепетно и прожечь дыру сиреневым ободком, заполняющим радужку. Своим спокойным цветом он напоминает ему лилии. — Я бы никогда не подумал отдать Вас, — изъявляет таким тоном, словно раскаивается, и лимонная кислота затапливает его ставшие лиловыми омуты, — что я буду делать без Вас, Дазай-сан? — этот риторический, немного отчаянный вопрос категорически не нравится ему, но он молчит, потому что пронзительно любящий взор, которым Ацуши незаслуженно награждает его, ослабевает. — Эгоистично, — лишь хмыкает Осаму, скалясь, — мне нравится. Но не хватай так моё запястье. Это довольно болезненно, — он морщит нос, в один момент ощутив, как все сосуды сжимаются в приплюснутой форме, чуть не слипаясь стенками, и давят друг друга в ожесточенной борьбе. Пора бы уже завязывать с этим, так можно и без рук остаться. А без них самоубийства неудобно совершать. Ацуши поспешно отпускает, бросая покаянный взор, но почему-то ему кажется, что он извиняется не за боль. — У тебя на лице странные мысли, — комментирует Осаму, и Накаджима выгибает бровь, мол, «кто бы говорил, Дазай-сан», — о чём думаешь? — непринуждённо интересуется он, впрочем, не надеясь услышать правду или вообще что-то. Тигр ожидаемо скрывается, уныло прикрыв глаза, и мажет по разветвляющимся прожилкам в лепестках. Дазай повторяет за ним в попытке отвлечься от неуютной, объявшей его тишины, которая в один момент врезается в череп. — Можно поцеловать Вас? — причудливо безэмоциональный голос отскакивает от стенок мозга и бьёт прямо в центр комка съёжившихся нейронных связей. Заряженный импульс, не зная, куда ему деваться, так и продолжает хаотично прыгать внутри, пока не ударяет в хрусталики, вызывая резкое помутнение. Осаму не меняется в лице, не дёргает ни единым мускулом, когда отвечает так же равнодушно, включая защитную реакцию своего поломанного сознания. — Разве ты не сделал это только что? — его поза остаётся прежней, только руки нервно перемещаются на колени, разглаживая приятную ткань брюк. Он всё-таки обращает внимание на подопечного, глядя на него незаинтересованно из-под пушистых ресниц, только ожесточившийся прищур выдаёт его чувства — не столь свежие, скорее покрытые коркой запёкшейся крови. Запястье фантомно покалывает в том месте, где его смазывал щедрый язык. — Не совсем… — на щеках Ацуши смущение, а в глазах — покой, словно ему не о чем больше переживать в этом мире. Дазаю даже становится печально от осознания, сколько тревоги пропустил он через себя, умудрившись оставить сердце целым. Рассудок только не уберёг. Не до конца. Круговое поглаживание ладони гипнотически успокаивает. Он вроде и держит глаза открытыми, но кажется, будто ничего не видит перед собой, когда Ацуши, тихий Лунный Тигр, крадётся по воротнику к шее, отодвигая край от бинтов, и ведёт руку за затылок, наклоняя к себе. Дазай не подчиняется — он просто будто не здесь, когда обветренные, оказывается, совсем не мягкие губы, осторожно прижимаются к нему самой каймой. Беззвучно. Сдержанно. И почти бесстрастно. Он замирает, вжимаясь спиной в диван, и чувствует, как тяжелеет голова, и надламывается от усталости шея. В касании, столь непримечательном, раскрывается поразительное число оттенков, сколько Осаму не впитывал в самые грязные обсасывания, каких у него было не так уж и много. В конце концов, сколько бы персон он ни пытался совратить, а далеко не каждая была настолько слепа, чтобы не заметить перебинтованных запястий и его наигранного, отнюдь не профессионального поведения. И чем он заслужил это касание, ему совершенно неясно. Ацуши оставляет чужие губы, даруя несмываемый отпечаток на подкорке мозга и едва уловимый запах лаванды от… чего бы то ни было. То ли зубной пасты, исходящий изо рта, то ли от самой его кожи, а, вероятнее, от больного воображения Осаму, запомнившего только, что этот аромат успокаивает, хотя его состояние далеко от умиротворения. Оно балансирует на грани оглушения и взрывом крови в венах. Когда тело наклоняется вперёд, Накаджима, уже привыкший, что его наставник по неизвестным причинам любит падать в обморок, кладёт ладони на плечи, укладывая его обратно на спинку, и тут же отводит глаза, боясь смотреть в опустошённое лицо. На языке крутится лишь «простите». А по щеке Осаму катится скупая, бездушная слеза. Эта бессмысленная влага раздражает, и само её происхождение непонятно до того момента, пока он не делает вдох, потом ещё один, а потом он слышит обеспокоенный шёпот Ацуши и шуршание ткани, будто не рядом с собой. И это всё так нервно, так дёрганно, так… Искренне, что в горле становится мерзко от кислой желчи, полившейся из пищевода. А затем он хрипит, раскрывая рот, и тонкая струйка горькой слюны всё-таки стекает по губе, не выдерживая прорвавшегося кислорода. Свежесть фонтаном стреляет в голову, дышать неожиданно становится легче, и начинают чувствоваться пальцы на груди. Давление с рёбер спадает вместе с жилетом, что Ацуши торопливо расстёгивает на нём, продавливая тонкую ткань рубашки острыми фалангами. — Дазай-сан… — он вздыхает так рвано, словно это его только что душили, и скидывает с плеч элемент гардероба, что, по правде сказать, играет последнюю роль в припадке, — прошу, простите… Вы в порядке? Открыть окно? — и не нуждаясь в ответе, вскакивает с места, но в последний момент Дазай удерживает его за руку, всё ещё поразительно сильно сомкнув пальцы. — Не нужно. Холодно будет, — на автомате выдаёт он, пусто пялясь перед собой, и разжимает хватку, ощущая, что может потерять контроль и вывернуть кисть такими темпами. На мраморной коже тут же расползаются красные пятна, но Ацуши не говорит ни слова. Не сказал бы и со сломанной рукой. Лишь смотрит раскрытыми беспокойными глазами и безутешно проклинает себя. Дазай болен. Дазай убийца и самоубийца по совместительству, желающий в этой жизни только смерти. Чего было к нему лезть? Если Ацуши не сделает этим хуже себе, то точно навредит ему, подкинув очередной повод выйти в окно. Он сжимает губы и, несмотря на убеждения здравого смысла, наклоняется к наставнику, пребывающему не то в нирване, обретши смысл бытия, не то в прострации, только что его потеряв, и берёт за худые, контрастно крепкие плечи, ненавязчиво прижимая к дивану. Позвонки тихо хрустят, грудная клетка раскрывается, и Дазаю приходится поднять голову и посмотреть в глаза. Его взгляд немного туманен, но отголоски рассудка ещё прорываются наружу, сверкая слабой сосредоточенностью. — Дышать… не забывайте, — заботливо напоминает Ацуши, нависая над ним, и мерными надавливающими движениями массирует мышцы. Губы кривит нервная улыбка, но облегчение вырывается из лёгких, когда Осаму промаргивается, приходя в себя. Его вздох звучит в такт с ним, — что с Вами? Ацуши чуть не подскакивает от обледеневших рук, что цепляют его запястья, впрочем, никак не останавливая. Дазай смотрит на него прямо, осознанно, а ещё, кажется, злобно. Обманчиво — скорее, слишком серьёзно. — Сделай так ещё раз, Ацуши, — он слегка высовывает кончик языка, смазывая верхний ряд зубов и край приоткрытых губ, но это не выглядит кокетливо или заигрывающе, как могло быть. От этого жеста Накаджиму бросает в дрожь, а ещё от отсутствия привычного «кун», смягчающего любую ситуацию. Наставник выглядит до боли мрачно, а ещё совершенно измученно, что Ацуши невольно начинает винить себя в его состоянии. — …Вам плохо? — безапелляционно вопрошает он, и Дазай наконец-то усмехается, рисуя гримасу своего обыденного образа. Накаджима чувствует, как поднимаются под ладонями плечи. — Просто не выспался, — на что подопечный вскидывает брови. И как только объяснить Дазаю, что нормальные люди от простого недосыпа не задыхаются и не впадают в прострацию, когда их целуют? И уж тем более не просят потом «ещё»… В голове Ацуши всплывают похожие фразы: «просто не доел», «просто не допил», «просто чуть-чуть перепил»… К слову, сегодня от него не пышет тошнотворно-сладким запахом дешёвого саке, что крайне удивительно. Зато несёт фимиамами спирта и крови. Не одно, так другое. Хоть не всё вместе. — Тогда лучше пойти спать, Дазай-сан. Не думаете? — Ацуши старается сделать выражение ободряющим, а голос мягче, придавая себе такую интонацию, какой слабоумные психиатры общаются с такими же душевнобольными. Судя по прищуренным глазам, Осаму такой подход к себе не устраивает. Может, он и шизоид, но он умный шизоид, и подход должен быть соответствующим. Плохой из Ацуши мозгоправ. — Нет, — спокойно возражает Дазай, и Накаджима хочет спросить, имеет ли он в виду, что не думает в данный момент или не думает в принципе никогда. Наставник сбивает его мысли неожиданным заявлением: — только если ты свяжешь меня. На обкусанных губах красуется беспечная улыбка, пустые глаза всматриваются в удивлённо раскрытые. Он забавляется, смеётся, но голос, хриплый, чуть надломленный, поселяет в Ацуши сомнения насчёт этой шутки, от которой странное волнение бежит по венам. Осаму чуть ёрзает на диване. Накаджима плотью проживает движения его суставов, от которых резко пересыхает во рту, будто есть что-то запредельное в том, чтобы быть так близко к человеку, чувствовать даже шевеления внутри тела. Дазай не то сопротивляется рукам, прижимающим его, не то играется, не то… Борется с чем-то невидимым. Ацуши так и не отпускает его, аккуратно продолжает раскрывать рёбра. Ладони на запястьях перестают быть такими холодными, постепенно высасывая из него тепло, и делают их не такими горячими. Осознание этого вызывает у Дазая ироничный смешок. Вся его сущность в том, чтобы у кого-то что-то забирать. Раньше это была жизнь, а нынче энергия и время. Их он отнимает у собственного подопечного, слишком доброго и заботливого, чтобы не помочь такому жалкому червю, как он, ничего не знающему, кроме тысячи и одного способа убить человека и ещё тысячи — как эффектно уйти из этого мира. И когда Ацуши всё-таки касается его вновь, он испытывает такое душераздирающее чувство, будто его сердце сейчас разорвётся изнутри, треснет по швам и забрызжет кровью рёбра, прольётся сгустками в лёгкие, примешивая трубки артерий, которые застрянут в трахеи, и он умрёт от отказа системы и быстрого удушья, которое не успеет застать. Самая замечательная, самая мучительная смерть, самая сладкая, ведь Дазай так ненавидит боль. Именно поэтому его набухшие, готовые прорвать полотно кожи вены такие красные, такие искорёженные, и плоть его такая изрезанная, отравленная, гадкая, скользкая, что в моменты тяжёлых обострений он хочет по кускам срезать её с костей. Сквозь мутную пелену Осаму чувствует смятение Ацуши. Он изводится, не имея ни малейшего понятия, что делать со своим безумным наставником, чей застывший взгляд пилит его скелет. Он касается тонкими пальцами подбородка, трепетно приподнимает и что-то тараторит, пытаясь привести в сознание, но Дазай, сидя перед ним в совершенно спокойной позе, не слышит. Его глаза и горло режет от желания захлебнуться в соплях прямо сейчас, разрыдаться до потери пульса, но собственные слёзы слишком раздражают, чтобы он позволил им вылиться наружу и стянуть и без того зудящую кожу. Не хватало ещё, чтобы подопечный начал его утешать и слюни вытирать. Этого он точно не выдержит, сожрёт изнутри от отвращения к самому себе. Когда Ацуши бился лбом об асфальт в припадке отчаяния и собственной бесполезности, Дазай не нашёл ничего лучше, кроме как смачно шлёпнуть его по щеке, с треском и застрявшим воздухом в горле возвращая в реальность. И пускай это помогло, он не переставал ненавидеть себя до, в момент и после него. У Ацуши были такие глаза, словно… Словно он посчитал, что заслужил удар, и это самое ужасное, что только Осаму мог ощутить на собственной шкуре. Это не то, что он хотел донести. «Перестань жалеть себя». Нет, не то. Сейчас Дазай не желает такого же удара. Если бы его присохший язык мог отлипнуть от нёба, он бы попросил Ацуши всадить ему нож над ключицей и прорезать плоть, вести медленно, чтобы лезвие касалось кости, чтобы кожа рвалась и слезала с жёлтой трубки, чтобы кровь, как водопад, равномерно стекала по груди. Вот тогда бы он очнулся, разорвал себе связки от крика, захотел бы сломать череп от боли, и стало бы легче. Он бы снова почувствовал себя целым, когда каждую нервную клетку прижгло агонией. Он ненавидит боль, потому что это единственное, из-за чего он чувствует себя живым. И сейчас, запертый в своём разуме, скованный онемением и с одеревеневшим языком он не в состоянии попросить даже о ней. Хоть в этом всё равно не было бы толка, — Ацуши не смог бы сделать это, слишком уж адекватный всё-таки. Какой-то чудом не парализованный нерв дёргается от настойчивого давления в области щёк, прямо между рядами зубов, раздвигая челюсти, и губ касается что-то приятно прохладное, твёрдое, а затем язык отлипает от коснувшейся его жидкости, будто она смывает клей, на котором он держится. После слизистой затапливает гланды, и мышцы инстинктивно сокращаются, сглатывают, от хлынувшего потока сжимается горло. Дазай слышит кашель будто со стороны, давясь от холода живительной воды, питающей его иссохшие внутренности. Она течёт вниз, пробуждает до такой степени, что он может ощутить руку на затылке, наклоняющую его голову, чтобы сплюнуть остатки на белый ковёр. Вода пронизывает между рёбрами, вдыхает в плоть недостающий кислород. Осаму так и замирает с приоткрытым ртом, ловя спасительный воздух. Встревоженный голос бьёт по барабанным перепонкам, пока Ацуши возвращает голову наставника в исходное положение, прихватив за подбородок. В свободной руке блестит гранёный стакан с застывшими каплями на стенках. Дазай так долго просидел в окоченении, или тигр так быстро сгонял на кухню? Неприлично громкий звук стекла об стол протыкает вакуум звенящей тишины. Он не успевает сориентироваться, когда Накаджима садится перед ним на корточки, кладёт ладони на его бёдра и смотрит снизу вверх столь сочувствующе, столь понимающе, что Осаму рискует снова провалиться в беспамятство от этого незаслуженного блаженства, окутывающего мозг. — Ацуши… — он прокашливается. Голос выходит сиплым и совсем не пленительным, как и весь его вид. Только в жёлто-сиреневых глазах Накаджимы он остаётся привлекательным в любой ипостаси. Это пугает самого Дазая. Он пытается что-то сделать со своей физиономией, придать обаяния, но Ацуши не обращает внимания на его попытки, поглаживая по бёдрам, и лишь предупреждающе бросает на приоткрывшиеся губы: — Только не просите «ещё», Дазай-сан. Он вытягивает лицо от удивления и срывается на хриплый смех, прикрывая пальцами губы. — Забудь, — тихо, чуть отчаянно бормочет Осаму, и в груди неприятно колет. — Нет… Это ведь я первый полез… — неловко затягивает тигр, но оказывается нетерпеливо прерван. — Только не извиняйся, Ацуши-кун, — кривая усмешка совсем не ободряет, и в ответ на оскал Накаджима дарит мягкий блеск радужки, открывая невидимый люк в подвал под ногами Осаму, в который он скатывается кубарем, по пути переломав себе конечности. Его подопечный чересчур мил для такого, как он, прожжённого, гниющего изнутри и крайне лживого, только и ожидающего чудесного мгновения, когда змея в желудке наконец-то парализует все жизненно важные органы и заберёт его в объятиях по ту сторону полотна. Он такой же скользкий гад, как это невидимое, душащее его существо. Он так же может притаиться, чтобы наброситься и ужалить в самый неподходящий момент. Это, в целом, всё, что он может. Ему больше ничего не дано, кроме красивого лица и харизмы, чтобы влюблять в себя женщин и получать скидки в борделях, а ещё привлекательной обёртки в виде песочного пальто, ставшего чуть ли не второй кожей. Его образ создаёт ощущение, будто под этим ярким фантиком скрывается карамель в шоколаде, когда на самом деле это просто бумажка, сложенная таким образом, чтобы придать иллюзию объёма. Под ней ничего нет, кроме изуродованного шрамами тела, прямо как его чёрствая душа, которую Дазай не привык называть так. Он резко выныривает из патоки густых размышлений. Ацуши машет рукой перед его лицом, ловит ускользающее за хвост внимание. Осаму вновь смотрит на него, и в голове возникает мысль, что в этой длинной рубашке он очень напоминает санитара в психбольнице. — Не уходите… — желудок сводит жалобным голосом, которым его упрашивает подопечный, сверля своим отяжеляющим волнением. Он сжимает руками ноги, трёт, и Дазай очень хочет взмолиться не делать так, потому что это вызывает в нём отнюдь не те идеи, которые должны быть у наставника. Но они отступают, когда Накаджима выкладывает простое и логическое предложение, от которого у самоубийцы кишки перекручиваются, — Дазай-сан, я понимаю, что Вы это не любите, но… может быть, врача? — он слышит этот подсознательный страх в голосе, будто Ацуши боится, что за такое его сразу же возненавидят навечно. Осаму лишь усмехается. Любой более-менее компетентный медик, только увидев его, безо всяких прелюдий коленом под зад отправит к специалисту, а оттуда и до жёлтого дома недалеко, чего ему категорически не хочется. А ещё «тёмное» прошлое… Он не рискнул бы вообще светиться у врачей, у которых нет предварительной договорённости с детективным агентством «не мяукать». — Это мне не поможет, сам сказал, — Дазай натягивает весёлую маску, которая уже где-то лопается с треском, и напарывается на опечаленное мурло у своих ног. Ладонь сама ложится на пепельные волосы, взъерошивая испорченную укладку, — мне уже лучше, Ацуши-кун, правда. Он ему не скажет. Никогда не скажет, что из-за него с ним случаются эти приступы, а точнее из-за переживаний, которые Лунный Тигр пробуждает в этой, казалось бы, пустой оболочке. Дазай столько раз был в отношениях со столькими людьми, столько раз его образ был любим и ни разу — он сам. В его сознании просто не укладываются чужие действия и эти невыносимые лилии, пылающие на заднем фоне, как бельмо на глазу. Конечно, Ацуши любит его небезосновательно. Дазай последние силы отдал, только бы стать этому сироте хорошим наставником, бросался в самое пекло и давил из себя человечность вместе с гноем из смердящих ран, сдирал мёртвую корку, пуская свежую кровь, и срезал живую, оголяя плоть. Он жил, потому что Ацуши требовалась помощь. Он же в ответ пытался и продолжает помогать, постоянно думает, что недостаточно и не подозревает, что от одного его ласкового взгляда становится немного лучше, а его вера в то, что Дазай «хороший человек»… Его слова об этом вызывают в убийце такие же чувства, как у сумасшедшего, которому твердят, что он адекватный. Блаженство. Облегчение. Эта такая сладкая ложь, и Ацуши выглядит так невинно, когда говорит её, что Осаму хочет, нет… Жаждет в неё поверить и отказывается принимать факт, что Накаджима считает это правдой. Разумеется, он не убивал никого из его близких, не наносил ему вред, но одних неполадок в психическом здоровье (а точнее, его полного отсутствия), постоянного артистичного поведения и даже четверти сведений о его прошлом любого заставили бы не приближаться. По этой причине Дазай обрывал отношения, когда они заходили слишком далеко, и он чувствовал, что может сделать лишнее. В агентстве все уже давно не обращают внимания на выкрутасы безумного коллеги, только Куникида иногда заботится и желает разбить ему затылок об стену в одно и то же время, но и он не будет играть в няньку и бегать за ним, хотя бы потому что своих дел навалом. Лишь Ацуши умудряется быть достаточно терпеливым и жертвенным, чтобы любить такого шизофреника. Поэтому он единственный, кто кинулся откачивать Дазая, когда тот в офисе наелся мухоморов… Но это уже совсем другая история. Осаму тяжело сглатывает от прикосновения к косточкам таза, выпирающим из-под брюк. Ацуши не даёт ему снова провалиться, обводит с чувством, трогает, изучает и осознанно ведёт касание по колену, прижимая сильнее, от этого дрожь пронзает живот, и опьяняющее тепло скапливается между ног, ввергая здравый смысл в экстаз. Дазай знает, что от него хотят, и устремляет пронзительный взор во внимательные жёлто-сиреневые глаза, моргает, показывая, что находится в этом мире. Он хотел бы улыбнуться, но каменная физиономия не поддаётся, потому что все эмоции тратятся на происходящее ниже пояса. Возбуждение, вызванное Ацуши, делает из него неожиданно серьёзного человека. Он хаотично перебирает варианты развития событий, пытаясь не разводить ноги, когда большие пальцы Накаджимы особенно метко давят на внутреннюю сторону бедра. Это самая шаткая ситуация для самоубийцы, из которой нельзя выйти привычным путём и неизвестно, что предпринять. Сказать ему встать? Продолжать молчать? Отодвинуться? Чепухи намолоть? В действительности у него много идей, но ни одной не позволено быть воплощённой или даже озвученной. Все его мысли грязные, все его желания отвратительны, и он щедро поглаживал себя по голове, удоволетворяя их до тех пор, пока ничего не чувствовал от этого. С Ацуши, с человеком, который ему кровь греет в венах одним присутствием, всё совершенно не так. Он не может просто наклониться и обсосать его бледные губы, не может бессовестно навешать лживых комплиментов и насладиться сладко улыбающимся лицом. Ацуши не будет так делать, не будет пытаться его соблазнить — ему это просто не нужно. Только ждать, когда Дазай сломается и сам что-нибудь сделает. Это обязательно произойдёт, ему только нужно смириться, что чувство, которое он испытывает — ни что иное, как ненавистная любовь, из-за которой у Осаму в прямом смысле отключается мозг. И от глаз Ацуши, бесконечно спокойных и напоенных дурманящей нежностью, становится так приятно и до онемения не по себе, будто он находится не в своём теле, потому что его фантик не может быть таким привлекательным в порванной состоянии, когда только заплатки налеплены на дырках, и начинка уже вытекает через них, раздавленная, в самом своём неприглядном виде. Ацуши любит его такого, больного, ошалелого и по-детски потерянного, бросающегося из крайности в крайность. Это ненормально, но Дазай так боится спугнуть, боится сделать что-то неправильно, боится разочаровать. Он не может представить, что сделает с собой, если Ацуши перестанет верить в него. Останется ли смысл выворачивать себя наизнанку, если он в любом виде будет только презираем? Если никто не потешит эго, не похвалит, не скажет ласковых слов, мол, «какой ты хороший»… Всё это так низменно и… по-человечески, что Осаму не может не впасть в холодное отчаяние, только думая об этом. И не развести ноги, убеждая себя в том, какой же он всё-таки немощный. Ацуши на миг замирает, собирая под пальцами гармошку ткани, и Дазай, сфокусировав расплывающийся взгляд, отмечает бесполезную информацию о том, что светлые брюки всё-таки намного темнее его рук. Песчинки рассудка выветриваются из головы, когда мягкие кончики пальцев, дойдя до коленной чашечки, очерчивают по кругу выступ и неспешно возвращаются обратно, чтобы повторить всё заново. Наблюдения за методичной последовательностью этих актов погружают Дазая в состояние сродни медитации или наркотического опьянения, — он не разбирает, но по крупицам отдаёт всего себя этому чувству, противится и снова тонет, истекая в собственном разуме. Он не видит — слышит почти неуловимый шорох по ковру, мягкий удар, сглаженный ворсом, и чуть ли не смеётся от осознания. Как мышь, осторожно двинувшись, Ацуши опускает одно колено прямо между его ног и даже не представляет, какую дикую смесь непередаваемых эмоций вливает в своего дорогого наставника просто от факта, что, пытаясь свести бёдра, он натыкается на твёрдую кость и сухое тело перед собой. Он не знает, как трактовать это ощущение, не привлекая томную дрожь и укол страха в вену, и вместо этого всматривается в лицо ученика, но тот предусмотрительно прячет взор. Вот только не учитывает, что это самый явный признак. Отрицать бесполезно. Грудную клетку переклинивает от подтверждения, что Ацуши, милый и невинный Ацуши, взаправду делает это специально. Принять то, что их извращённые помыслы совпадают, невыполнимо. Дазай думает, что портит подопечного. Накаджима думает, что оскверняет наставника. В итоге, они оба неправы. Дазай не портит, потому что Ацуши такой с самого рождения. Ацуши не оскверняет, потому что человека никто не может осквернить, кроме самого себя. А Дазай с этим справляется очень хорошо. Даже слишком. Его белоснежные носки скользят по полу. Он вытягивает ноги, чтобы пятками упереться в ступню Накаджимы и аккуратно «обнять» его тело, заключая в оковы своих конечностей. Ненавязчиво, слегка заинтересованно и… волнительно. Осаму тянет живот от близости рук к своему паху, но в последний момент они всегда возвращаются к коленям, оставляя его мучиться в желании. Таком низменном, таком недостойном и приторно-сладком, заставляющим пальцы поджиматься, и здравый смысл окончательно потеряться. Осторожные руки всегда самые жестокие — думает он, когда они снова поглаживают его, невесомо щекоча ногтями внутреннюю сторону бёдер и подползая в пространство между диваном и ляжками. У Дазая язык чешется вогнать Лунного Зверя в ступор каким-нибудь пошлым замечанием по поводу его смелых действий, но вовремя вспоминает, что такой неуверенный и наивный, как Накаджима, с большой вероятностью посчитает, что поступает неправильно, и прекратит. Никогда в жизни Осаму не простит себе этого. — Дазай-сан, — тихий голос мягко вырывает из мыслей. Ацуши смотрит на него робко и даже виновато, будто делает что-то против чужой воли, и смотреть в его светящиеся сквозь поволоку глаза невыносимо, но и оторваться невозможно. Дазай не разгибает шею, и та уже начинает затекать. Всё своё внимание он слепляет в ком, чтобы направить на тигра, ластящегося у его ног, и то, что он никак не ожидает услышать, разрезает всё его представление о своей жизни на куски: — не молчите, пожалуйста. Ацуши не просит. Ацуши требует. Дазай не помнит, когда в последний раз кто-то не затыкал ему рот, а наоборот, открывал. В переносном смысле, конечно. В буквальном уже было. С другой стороны, он действительно поразительно долго молчит, слишком долго для привычного расслабленного Дазая, но он совершенно не знает, что сказать, в голове вертится только: «продолжай», когда горячие руки прожигают ткань брюк своей неподвижностью. Ему приходится плотно сомкнуть челюсти, чтобы это не вылетело изо рта. — Извини, я, кажется, очень устал. Прямо язык не шевелится, — как можно безмятежнее отзывается Дазай, наконец разгибая шею, и та трещит пронзающе до лопаток. Он ведёт плечами, пытаясь расправить заклинившие позвонки в спине. Сейчас бы очень не помешали крепкие руки Ацуши на пояснице, проминающие её до самого копчика… Дазай удивлённо промаргивается, искажая физиономию в нервной ухмылке. Эти мысли… сведут с ума, если ещё не свели. Он ловит недоверчивый взгляд, которым его снизу вверх сканирует подопечный. — Вам точно нужно врача… — от иронии фразы Осаму хочет закатить глаза, но сдерживается. Это бы точно не вписалось в его образ. — Много дерзишь, Ацуши-кун, — только и отвечает он, улыбаясь краем рта. Ему нравится, но такая чуть раскрепощённая форма тигра делает его, напротив, напряжённым. — Ну, Вы же мой наставник, — видимо, сегодня Накаджима отрывается по полной со своей искренне нежной физиономией, которая будет являться Дазаю в кошмарах. Или ему кажется, или четвёртое слово подчёркнуто больше, чем последнее. «Мой»… Столь собственнически это звучит, что в животе становится неприятно, и осадок песком скребёт подкорку мозга. Осаму не чей-то. Принадлежать кому-то означает принять свою сущность, смириться с ней, ещё и жить, что самое страшное. Это не входит в его планы. Может, поэтому так всё и получается. Он никогда не принадлежал кому-то, и никто не принадлежал ему. Мимолётные романы, которые он заводил ради самоудовлетворения, ничего не давали, как и должного наслаждения, даже если удавалось затащить кого-то в постель. Всё было не тем. Некоторые девушки, которых соблазняло подтянутое тело детектива, и вовсе разочаровывались, когда вместо ожидаемого им предлагали истощённую забинтованную оболочку, изрезанную шрамами самого интересного происхождения, и далеко не все из них получены в борьбе за справедливость. Но если отвращение Дазай принимал, то жалость он просто ненавидел. Эти слезливые глаза и сопливые лица роняли его на самое дно вместе с тем, что поднималось ниже пояса. Желание сладострастия отбивало напрочь, зато появлялось желание дать пенделя и самому скинуться с крыши. Ацуши не смотрит на него так. В отражении его глаз Дазай эгоистично видит себя полноценным, кем-то, кто может стоять наравне с нормальными людьми, а не гнить в разлагающейся плоти своих жертв или висеть в петле в окружении изумрудных бутылок из-под саке. И это слишком хорошо, чтобы быть правдой. — Просто мне спокойнее, когда Вы не молчите так долго, — с долей смущения делится Накаджима, отведя глаза, и в противовес неловкости одной рукой скользит вдоль ноги, поглаживая голень. Осаму мотает головой и скидывает шелковистую прядь с глаз. На самом же деле ему нужно быстро «стряхнуть» вылезшее выражение и надеть другое, которое не так сильно выдавало бы его. — Я и так много болтаю, — с улыбкой произносит Дазай и зажимает слизистую в зубах от щекотки пробежавших под коленом пальцев. Надеясь, что желваки не играют на щеках сейчас, он отрывает ногу от пола с намерением прижать её к дивану и резко сдавливает горло, не позволяя неприличному аханью вырваться наружу. Берцо падает в услужливо раскрытую ладонь Накаджимы, и сухожилия сжимают икроножные мышцы, чуть не скручивая сосуды хваткой. — Давай… — у Осаму дыхание спирает в зобу и, переведя дух, он силой воли непринуждённо давит из себя: — лучше ты поговоришь о чём-нибудь, — «к примеру о том, что ты делаешь прямо сейчас». Он выдыхает, но поднятая нога так и не касается пола, поддерживаемая согнутой в локте рукой. Подопечный между ног, бесстыдно лапая его, выглядит таким невозмутимым, что у него поднимается волна негодования. Почему он может вытворять такие вещи со столь спокойным лицом?! А потом Дазай вспоминает, что он его наставник, и всё встаёт на свои места. Выучил на свою голову… Надо сказать, Ацуши действительно не обделён женским вниманием, что иногда Осаму даже завидно становится, вот только он совершенно не желает пользоваться своими возможностями. Теперь понятно, почему. — Я?.. А… — Ацуши как ни в чём не бывало прижимает его ногу к себе, и Дазай не может избавиться от необходимости потереться об его бок мыском. От тела приятно веет теплом и терпковато-сладким запахом шампуня с нотками корицы, дурманящими мозг. Моясь этим средством, Дазай не припоминает ни единого случая, когда хотел грохнуться в обморок, только обнюхивая себя. Удивительно. Накаджима думает буквально ещё полсекунды, прежде чем затянуть долговечный монолог про наглое подорожание отядзукэ за последние десять лет. С разговорами у него всегда всё было в порядке, как и с импровизацией. Под его спокойный голос Дазай мог бы уснуть, если бы не волнение, охватившее всё его существо. Притираясь к телу, он чуть приподнимает ногу и медленно опускает, будто наглаживая, а сам мечется от незнания, куда эту конечность деть, и в один прекрасный момент бьёт Ацуши в подмышку. Заехав уже на тему кухни, тот на миг прерывается и, не растерявшись, шустро хватает его пальцами за голень, боясь передумать. Осаму забывает дышать, сдавливая грудную клетку, когда, пригнувшись, подопечный с новой порцией пустых изречений плавно, будто бы так и надо, укладывает его ногу на своём плече. Пальцы горячо поглаживают от колена до лодыжки… Дазай силой воли сохраняет маску непринуждённости с ощущением закипающей крови и разваривающихся мозгов в черепной коробке. Ацуши всё-таки срывается, голос на миг подрагивает, и это окончательно вводит его в экстаз. Нет, игнорировать такое невозможно. Он вскидывает мягкий взор сиреневых глаз, обрамлённых сияющей золотой каймой, и выглядит таким смущённым и одновременно пленительным, что Осаму хочет расползтись по дивану и желательно упасть ему в руки, которые мерно гоняют застывшую в венах кровь, улучшая приток к ледяным изрезанным рукам. Столь честного проявления чувств он не получал уже давно. И как бы сказать Ацуши, что, хватая кого-то за ноги, нельзя смотреть так робко и нежно, потому что можно спровоцировать инфаркт. Именно это и ощущает Дазай, когда рёбра впиваются в сердце. Горло дерёт так, будто из него в рот льётся кровь, желудок сворачивается в пульсирующий ком, и невольно Осаму задумывается, это ли испытывают женщины, когда он находится на месте Накаджимы. Если бы он стоял на полу и закидывал на свои плечи изящные ножки дамы… Что бы он сделал? Пока Ацуши трепется про лапшу, Дазай погружается в сексуальные фантазии. Скорее всего, подполз бы ближе, склонил голову и притёрся щекой к внутренней стороне бедра. Там горячо, приятно, кожа очень чувствительная, и он бы прижался плотнее, дразня, обдал дыханием и поцеловал… На её ногах брюки, и это неудобно, но так даже интереснее. Он бы высунул гибкий язык, твёрдо промял ткань, оставляя мокрое пятно, и прихватил зубами… Хотя у Ацуши тигриные клыки, и он бы скорее всего поставил дырки, но Дазай бы вряд-ли тогда обратил на это внимание и ещё… Позвонки резко расправляются, ударяясь друг о друга. Он так и замирает, с омерзением ощущая, как склизкая влага раздвигает один очень важный канал и скапливается между ног. Кожа трётся о мокрую субстанцию, и это вязкое чувство заполняет без остатка, пуская горячую жидкость по сосудам в ямки черепа. Он что, представляет себя на месте женщины? В этот момент Дазай дико хочет одного — как можно быстрее сомкнуть ноги, а ещё сдавить свой раздражающий жизненно необходимый орган, чтобы эта влага перестала вытекать и смачивать его рассудок, разбавляя серое вещество. — Ацуши… — последний слог выходит змеиным шипением, и он тут же прикусывает язык. Нога на плече дёргается, и её поглаживают, будто успокаивающе. Это не усмиряет. Осаму хочет извиваться и царапать ногтями колени. Накаджима старательно смотрит только на него, только вверх, и это даже умиляет. То, как он не хочет смущать своего наставника, препарируя его стояк. Если бы действительно не хотел, то не сидел бы сейчас на полу перед ним, как преданный супруг перед женой, и не ласкал горячими руками, вызывая помутнение в голове. Он реагирует на своё имя, но вместо того, чтобы спросить каким-нибудь «да?» или просто подать голос, Ацуши в очередной раз дёргает натянутый нерв. — Вы больше не впадаете в ступор. Стало легче? — интересуется невинно. Дазай не знает, чего хочет больше — плакать или смеяться. У него скоро инфаркт случится, а он тут ещё и издевается! — Ацуши-кун, ты садист, — сквозь слёзы весело выговаривает Осаму, дёргая плечами, — нельзя так делать, — и он в этот же момент кладёт на бёдро ладонь, а другую на голень, прижимая ногу к шее, да ещё и смотрит так уверенно в упор, что новая порция смазки тянется из уретры. Дазай ёжится, чуть ли не шипя, но не перестаёт выглядеть расслабленно, хоть внутри у него всё трещит по швам. Правда… С какой-то стороны это действительно расслабляет. По крайней мере, определённые железы, которые он очень хотел бы закупорить. — А Вы мазохист, — хмуро парирует Накаджима, задевая глазами потемневшую кромку бинтов на запястье. От его взгляда становится неуютно, и будто жжение под кожей увеличивается. Осаму рисует улыбку. — Хорошая команда, да? — он смеётся, но очень коротко, глядя в омрачённое лицо, — я не слишком жалую боль, Ацуши-кун, а сейчас, должен признать, ты делаешь мне немного больно… — и здесь он не врёт. В штанах и впрямь не слишком-то приятно, а начать зажимать себя ногами он не может, хотя бы потому, что Накаджима держит его. Свалить всё на него гораздо проще. Глаза тигра обеспокоенно округляются. — Где?.. А… — спускаясь ниже, он покрывается румянцем стыда и отворачивается, когда здесь явно кто-то другой должен сгорать от позора. Но Ацуши быстро объясняет причину дрогнувшим голосом: — Я бы мог… кхм… я бы мог избавить Вас от этой боли, — трясущаяся рука сжимает бедро. Он зажмуривается и вздыхает, перебарывая себя, — если Вы, конечно, не против… — он поднимает взгляд на приоткрывшиеся губы, — Дазай-сан? Только не отключайтесь. Снова… — Ацуши хмурит брови, похлопывая его по ноге. Возникает мысль положить ладонь на живот, но наставник ещё не давал разрешения на такие… действия с собой. Психическое хихиканье вылетает на выдохе. — Ацуши… — Дазай жмурится, открывая зубы в улыбке, и это выражение делает его лицо по-странному нежным. Несколько раненым и уязвимым. Он прикрывает веки в прищуре. Бесхитростным, скорее болезненным, не переставая лыбиться, и вопрошает на уровне громкого шёпота: — это… правда то, что ты хочешь?.. Ацуши кивает без промедлений. — Хочу, но важнее, хотите ли Вы… Хотел бы он почувствовать себя женщиной?.. У Дазая скручивается нутро. Он столько раз был инициатором разных извращений, но чтобы кто-то пытался совратить его, да ещё и собственный ученик… О, милый «Ацуши-кун»… Его узкие ладони поглаживают с усилившимся напором, разносят тепло, согревая плоть между ног. Голень свешивается с плеча, отдавливая крепкий сустав. Дазай чувствует твёрдость его тела, надёжность тонких пальцев и понимает, что хотел бы им подчиниться. Попробовать заботу Ацуши на вкус. — Я уже давал ответ раньше… — произносит он хрипло, когда подопечный уже начинает волноваться, — делай, чтобы это ни было. — Вы не знаете всего, что я хочу… — вдруг с обречённым вздохом делится Накаджима, будто бы данный факт разочаровывает его. — Я хочу узнать, — заявляет Дазай, впрочем, не слишком-то уверенный. От мысли, что подопечный может взять его, в горле скапливается ком, а голова тяжелеет. Желает ли он такой ласки?.. Ацуши будет нежен, он не сомневается, но вопрос в том, выдержит ли он этой нежности, не содрав ногтями корку с заживающей артерии. Если бы Ацуши действительно был садистом, всё было бы проще. Осаму не боялся разочаровать такого же бездушного червя. Он бы давно плавал в реке кверху пузом, остывший, с замершим сердцем навсегда и так и непролитой слезой. — В таком случае… — Накаджима делает вдох и выдыхает, прикрывая глаза, — успокаивает своё сердцебиение, — и обращает на него взгляд глубокий, мягкий и беспощадно пронзающий до костей. От смешания чувств у Осаму дрожат заболевшие запястья. — Прилягте. Сейчас… — он осторожно обхватывает ногу на плече и плавно перемещает на пол. Это бережное отношение нервирует, но он не осмеливается разинуть рот — боится, что тогда Ацуши всё прекратит. Дазай бросает взгляд на синий бархатный диван, манящий своим удобством и пушистой обивкой, и категорично предлагает: — Давай на пол. Накаджима удивлённо вскидывает брови, но молча кивает и отползает назад, освобождая пространство. Осаму отрывается от поверхности с намерением подняться, но его останавливают протянутые к телу руки, и он с намёком на улыбку повинуется этой шалости, тянется к ним, но опять делает не так, как надо. Встав на колени, Ацуши увиливает от его ладоней и резво хватает за талию до судорожного вздоха, сминая рубашку, и опрокидывает на себя. Дазай вцепляется в его плечи намертво, наваливаясь всей массой, и коленями плавно приземляется на ковёр, с какой-то гордостью и восхищением отмечая, что прямая, как кол, спина Накаджимы ничуть не горбится под ним. Он замирает так на мгновения, обняв за лопатки и ткнувшись носом в висок. Дыхание режет тишину. — Ты и впрямь стал сильнее, Ацуши-кун. Даже страшно находиться рядом с тобой… — шутливо лепечет он и отстраняется, но подопечный с цоканьем жмёт к себе, оглаживая спину. — Не без Вашей помощи, Дазай-сан, — любовный голос касается мочки уха, и кожу знобит желанием возразить. Всё Ацуши делал сам. Всегда. Он не успевает озвучить эту мысль — следующая фраза выбивает пол из-под ног. — Если я сейчас поцелую, Вы не отключитесь?.. Дазай не сдерживает шумный, горький выдох, возвращая лицо на уровень с ним, и прикрывает глаза, желая смотреть куда угодно, но не на него. — Ты сможешь вернуть меня в сознание, — от искренности голоса Ацуши переводит непонимающий взор. Он преподносит этот факт столь интимно, откровенно, будто говорит о том, что любит мастурбировать по вечерам на его фотографии…(а это правда). Такое доверие… Льстит и искушает. — Тогда… — Ацуши перемещает руки на плечи, ласково, но настойчиво давит, вынуждая положить ягодицы на ноги, и сам садится перед ним, — поцелуйте меня. Прошу. Дазай распахивает веки, глядя с интересом и лёгкой… Накаджима не знает, как это описать, но похоже на вуаль некой благодарности и смущения. Первое он не представляет, как объяснить, а вот второе явственно ощущает сам. Живот колет иглами огня, в голове каша, веки всё норовят прикрыть бесстыжие глаза, а щёки пылают, припудренные розовым, будто вся кровь в организме старается сделать из его жёлтого лица что-то, напоминающее крепкий иммунитет. Дазай не торопится, облизывает губы, вспоминая десятки раз, когда засасывал кого-то и не имея ни малейшего понятия, как целовать Ацуши. Как женщину?.. А которую из них? Он к каждому мог найти подход, каждому знал, как сделать лучше, но что нужно Ацуши, остаётся загадкой. Осаму размышляет, что сделал бы подопечный, окажись в такой страшной ситуации с выбором, и решает спросить прямо, не боясь показаться умалишённым. По его мнению, если бы Ацуши мучился таким, он бы не побрезговал с привычным скептицизмом поинтересоваться, ещё и протянуть своё излюбленное: «чего?», посмотрев на него, как на «самого тупого человека, которого когда-либо встречал в своей жизни». От последних двух пунктов Дазай решает отказаться. — Как тебя поцеловать?.. Только произнеся это, он всё-таки осознаёт, как по-идиотски звучит даже с учётом того, что пытается придать голосу кокетливый настрой. Нет, с этим, пожалуй, ещё хуже. Размышлять, как поступил бы Ацуши, оказывается не самой лучшей идеей… — Не знаю? Как угодно, — не теряясь, он только пожимает плечами и продолжает движения руками, которые оглаживают не только выпирающие позвонки, но и неловкую для Дазая ситуацию. …А может быть, не такой уж и плохой с учётом того, что Лунного Зверя нисколько не смущает данный вопрос. Дазай берёт всю свою прямолинейность в кулак, чтобы серьёзно взглянуть в глаза и честно спросить: — Как пылесосом или бабочкой? — …Чего? — Ацуши даже останавливается, чтобы смерить его подозрительным взглядом. — …Забудь, — Осаму тут же отмахивается и, пока он не пришёл в себя, впечатывается в него резким поцелуем, от которого Накаджима не падает на спину только благодаря рукам на лопатках. Шершавый, тёплый язык мажет по губам, и те невольно приоткрываются, встречая вторжение. Посаженный на гвозди Ацуши расслабляется, опускает плечи и, вернув ориентацию в пространстве, сам чуть не валит наставника на ковёр. Ощущение склизкой мышцы во рту, трущей дёсна и гладкую ткань внутри, непривычно и неоднозначно, однако он быстро вспоминает, с кем делает это, и с охотой отвечает. Дазай играется, не поддаётся, но Ацуши уже понял, как следует поступать. Меткий тычок в бок, возмущённый вздох и благополучно перехваченный контроль. Он выталкивает уязвимо поджавшийся язык, заползает в щель, не давая челюстям закрыться, и лижет по зубам, щекочет нёбо, пытаясь чуть ли не в горло запихнуть. Осаму с показательным недовольством смотрит в его глаза, прищурив веки, но удовлетворённо мычит, стоит подопечному, окончательно распоясавшись, схватить его за копну шелковистых волос на затылке и оттянуть голову. Приходится сгорбиться и чуть опуститься, чтобы тигр мог наброситься и растерзать слизистую, проходясь по внутренней стороне щёк, продавленной ямками от укусов. Мозг у Дазая плавится, но его отрезвляет резкое касание чего-то тонкого и твёрдого к языку, играючи давящего на него. Он тут же сворачивает ценный орган, без которого не сможет трепаться, и осознаёт с пробежавшим холодком по спине. Клыки. У Ацуши действительно клыки, и они острее и опаснее, чем должны быть у человека. «Лунный зверь» так и рвётся наружу, что заставляет Дазая насторожиться. По идее, его обнуляющая способность должна контролировать тигра, но по какой-то непонятной причине не действует сейчас. Или, может, потому что он в целом не контролирует ситуацию?.. Ацуши сбавляет обороты, ощутив отсутствие обратной связи, и устремляет беспокойный взгляд, отрываясь от поглощения чужой слюны. Прозрачная ниточка лопается в воздухе, и капля скатывается по его подбородку. Осаму отвечает виноватыми глазами, приподнимая уголки губ. — Если я останусь без языка, то как буду рассказывать анекдоты про немца, русского и японца… Заходят, значит, в бар… — А… Извините, я правда не знаю, как их убрать… — с растерянным выражением Ацуши лезет пальцем в рот, ощупывая длинный стержень клыка, и быстро вытаскивает, чуть не проколов подушечку, — странно… — Сало, наверное, удобно есть… — задумчиво тянет Дазай, пытаясь разрядить обстановку. — Да… «Вот только минет делать тебе нельзя», — понимает он и передёргивает плечами от представления, что будет с членом, если его случайно окарябают такие гвозди. Впрочем, он не слишком расстраивается данным фактом. Эту часть можно взять и на себя, если дойдёт… — Я буду осторожнее… — выдыхает Ацуши в губы, прежде чем вновь слиться с ними, и что-то в его трепетном обещании волнует внутри Дазая. Будто бы он что-то хрупкое, что нельзя лишний раз задеть. Как раз таки можно, даже нужно, иначе треснет быстрее в этой пустоте невероятно горячей температуры, разлетевшись на осколки. Он берёт его за плечи, проводит руками по спине и трётся запястьями, но Ацуши боится схватить, тотчас одёргивает себя, мимолётно коснувшись гладкой поверхности бинтов, и обходит зону шеи, позволяя трогать лишь ключицы. Это не даёт Дазаю покоя. С ним не нужно нежничать, его только сжать до хруста, сдавить руки до бела, чтобы там, где пальцы, слиплись стенки вен, и забурлившая кровь вылилась через трещины в плоть, разбежавшись красивыми фиолетово-зелёными синяками… Нет, он не мазохист и совсем не любит боль, а это так, обычное возбуждение. Ацуши тихо вздыхает, когда Дазай позволяет себе вольность припасть к бледной шее, раз уж никто не хочет тревожить его раны, и пощекотать языком под челюстью, слизывая запах шампуня с кожи. Горячая рука ползёт ниже, и он прогибается отзывчивее, выпячивая задницу, и не может прекратить сравнивать себя с женщиной. Попадавшие к нему в постель вели себя точно так же. Интересно, он тоже на следующий день будет забыт, как и те любовницы на одну ночь?.. Ацуши настороженно косит глаза, когда Осаму, не удержавшись, фыркает в шею и срывается на кашель. «Те, кто сделал зло, ожидают зла от других», — вспоминает он свою собственную фразу. Всё-таки он подонок, самый настоящий. За что его можно любить?.. Наглости спросить не хватает. Может, Ацуши со своими лилиями просто придуривается, всего лишь желая присунуть какому-нибудь парню приятной наружности, а наставник самый близкий и доступный из всех. Если так, то ему действительно стало бы легче. И он вылизывает линию подбородка как ни в чём не бывало и чувствует пальцы на груди, тянущие рубашку, чтобы расстегнуть первые пуговицы. Осаму же, глядя на эту несуразную тряпку, болтающуюся на теле Накаджимы, готов зубами повыгрызать всё чужеродное и ненужное. — Извини. У меня здесь правда не так много одежды. Я бы дал тебе что-то получше… — он всё-таки кусает около ворота, будто и впрямь собираясь разорвать. Ацуши его быстро отодвигает, не радуясь перспективе остаться без единственного сухого шмотья. — Что Вы, Дазай-сан… — пытаясь ответить на ласку, рисующую узоры на коже, он на пробу прихватывает мочку уха и осторожно касается зубами, помня о своих звериных наклонностях. Судорожный вдох служит наградой. Осаму припадает грудью к нему и замирает, сгорбившись и уперев подбородок в плечо. Стоять на коленях утомительно. Всё-таки Накаджима хорошая подставка. Крепкая и надёжная. — Здесь… — лизнув языком, он выдерживает неловкую паузу, пытаясь произнести это непривычное слово: — нравится?.. Дазай активно кивает и удобнее поворачивает голову, силясь привлечь внимание ещё и к шее, но Ацуши бессовестно игнорирует его. — Очень, — он выгибается, трётся напряжёнными сосками о ткань, и тигр как кстати проводит там ладонью. Осаму прижимается к тёплой коже с излишне томным стоном, почти ненастоящим, которым старается подтолкнуть Накаджиму к более сильным действиям. Его пальцы лишь осторожно поднимаются с лопаток на шею, невесомо проводят по бинтам и накручивают спадающие пряди. Дазай прикрывает глаза, тычась носом в лоб, и терпит раздражающее натяжение в брюках. У его новоиспечённого любовника ситуация не лучше, неужели ему не хочется что-нибудь сделать с этим? Барабанные перепонки натягиваются от голоса, вибрирующего где-то в районе щеки. Губы касаются кожи, а язык чуть ли не мажет, пока тянется пауза. — А где ещё… — Ацуши неопределённо крутит в воздухе кистью и ловит недостающее слово, сжимая пальцы, — …приятно? Его мягкая кайма скользит поцелуем по виску, теряясь во вьющихся волосах. Ожидает ответа, но Дазай может только натужно выдохнуть, будто грудная клетка утрамбовывается в один пласт со спиной. И сковать запястье лучше любых кандалов, используя только большой и указательный, но Накаджима уже чувствует несгибаемую сталь в напряжённых сухожилиях, и как синяя вена выпячивает из-под кожи вместе с плотью, сдавленной с двух сторон. Цепкость наставника не перестаёт поражать. Лунный Зверь в который раз думает, что такими железными пальцами можно ломать кости безо всяких инструментов. Он даже не представляет, насколько прав, но может явственно вообразить, как заскрипела бы его кисть, если бы все пясти в ней, выворачиваясь, сдвинулись с места и раскрошились друг о друга. Неприятные ощущения — думает он, и его многострадальная переломанная нога, уже давно исцелённая регенерацией, начинает фантомно ныть, отзываясь капризным плачем на эти воспоминания. Медно-карие глаза блестят льдинками в холодном свете, пальцы стискивают до синяков. Зыркнув на окровавленные бинты, Ацуши с тоской думает, что Дазай снова причиняет себе боль, так сильно напрягая свою кисть. На изменившееся настроение он почти не обращает внимания, но опасная грация в том, как плавно наставник приближает к себе его ладонь и с тихим хлопком придавливает к рубашке чуть ниже шеи, заставляет тигра в голове перевернуться со спины на пузо и беспокойно заозираться, оценивая обстановку. Кожу продавливают маленькие прозрачные пуговицы. Подушечкой пальца Ацуши оглаживает по краю одну из них и вздрагивает от холодного голоса, царапнувшего ухо. — Расстегни, — он отстраняется, дыхание прилетает едва ли не в губы, и тон, не терпящий возражений, мысленно подготавливает к чему угодно. Дазай шуршит тканью, сжав на груди так, будто у него болит сердце, — я покажу, где мне приятно. От этой смакующей ледяной интонации Ацуши становится дурно. Уверенность и слабая, чуть тёплая злость закипает в нём кипятком, и то ли зверь в нём рычит, то ли он сам вспоминает про клыки. — Уберите руку, — он искренне надеется, что не звучит так твёрдо. Нет ничего приятного в том, чтобы разговаривать с наставником таким тоном. Судя по скользнувшей тени на лице, он нисколько не мягок, но Дазай не раскрывает рот и даже не улыбается. Взгляд его, потемневший и бегающий, будто смущённый, упирается в подбородок, пока он медленно опускает подрагивающие руки на колени. В его оробевшей фигуре Ацуши видит лишь безумие, вспыхивающее в карих глазах буро-красными прожилками. Торопливым движением он прикладывает ладонь к груди через горячую ткань, предчувствуя, что ничего хорошего наставник ему не покажет. Сердце загнанно бьётся в волнении, и он не сразу понимает, чьё именно, пока дрожь чужого всполошенного тела не пройдёт сквозь пальцы и не осядет в венах, вибрируя изнутри. Пуговица выползает из петли. Ацуши берёт его за плечо, другой медленно, словно завороженно раздвигает планки, открывая разбитый фарфор тонкой, испещрённой кожи. Дазай дёргает кистью, желая самому расстегнуть ненавистную ткань, но сухожилия словно не шевелятся, каменея рядом с фалангами Накаджимы. Он покрывается липкой плёнкой омерзения. Безумная затея уже не кажется Осаму столь заманчивой, он хочет закрыться, но вместо этого резко сдёргивает рубашку с плеча, оставляя болтаться на локте, и, гонимый больным предвкушением, вскидывает выжидающий взор суженных зрачков. Ладонь Ацуши сдавливает так крепко, что он зажмуривается и на миг забывает обо всём. Боль плавно растекается по телу истомой. Резко похолодевшие кончики пальцев раскалённым металлом прижигают нежную вспученную плоть, обтянутую чем-то красно-синим, только издали напоминающим кожу. Невесомое касание длится вдоль всей ключицы, и, с подсознательным страхом приоткрыв глаза, Дазай будто специально подаётся плечом вперёд, чтобы Накаджима точно увидел, как грубое чёрно-жёлто полотно трещит на трубке, покрывая блекло-розовыми извилинами плоть, и одна плечевая кость будто сильнее выпирает, заостряясь от игры света и свежей, ещё не сформировавшейся дермы с коркой запёкшейся крови. — Здесь, — вкрадчиво шепчет Осаму и запоминает каждый дрожащий вздох, когда сжимает чужие пальцы, уже мягче, почти нежно, чтобы вдавить ногтями в облезлую распорку скелета и сцепить зубы от прострелившей электрической вспышки. Он смотрит в его ярко-золотые глаза, почти вытеснившие фиолетовый ободок вокруг точки зрачка. Ацуши опускает веки, и его пронизывающий, полный боли взгляд лезвием вонзается в исцарапанную кость, прогрызая почти насквозь. Дазаю не нужно лишней секунды, чтобы пожалеть о своём решении. А что он хотел? Страх на его лице? Ужас, отвращение или, может быть, удовольствие?.. Последнее вынуждает до шуршания струпьев всадить ногти в живой пласт, защищающий исполосованную трубку. Сквозь принятие увиденного Накаджима пытается убрать захват наставника со своей руки и, больше не жалея чужой крови и задетых вен, свободной кистью сжимает запястье и давит в центр настолько, чтобы он не сдержал тихого шипения и расслабил, наконец, железные сухожилия. Пальцы перемещаются на сгиб локтя и фиксируют, сигнализируя нервной системе о крайнем неудобстве. Дазай смотрит холодно и в то же время по-детски обиженно, желая всё происходящее обратить в шутку, будто в этом есть хоть капля веселья. — Это… — голос Ацуши неожиданно хриплый, скребущий внутренности чем-то до мяса будоражащим. Пальцы попадают в проём между ключицей и лопаткой, массируют натянутый навес кожи и, ощупывая распорку, натыкаются на самую жёсткую и глубокую трещину, идущую по всей длине кости, — …Вы сделали с собой? Бессмысленный вопрос. Он уже знает ответ, но Осаму утвердительно прикрывает веки, едва заметно кивая, словно ему страшно реагировать. Он раскрывает глаза, когда горячий поток воздуха обжигает грудь. Ацуши склоняется перед ним с лицом, не выражающим эмоций, и вопрошает тем же спокойным, охрипшим голосом, будто порвал связки несколько минут назад. — И это было… — он прерывается на глоток слюны, не в силах поверить, что произносит нечто подобное, трогая драный кусок плоти, — …приятно? От своих слов Накаджиме становится дурно, а от расползающейся маниакальной улыбки наставника — ещё хуже. Локоть под пальцами дёргается, вынудив сжать сильнее, а ключицы под кожей приподнимаются, растягивая холст бугристых струпьев. Дазай не то смеётся, не то сипит, взглянув на Ацуши шальным, удивительно игривым взглядом. — Приятно? — переспрашивает он ядовитым шёпотом, — мне было просто дьявольски больно. Так больно, что казалось легче выломать кость, чем продолжать. Я почти слышал скрип ножа, когда он касался её, разрезая… — тон голоса уходит вниз, пока совсем не растворяется. Дазай обрывает себя, встретившись с хмурым, взволнованно-сочувствующим взглядом, и силой воли удерживает зрительный контакт. Смотреть на Ацуши физически неудобно. — Зачем тогда Вы сделали это? — задаёт он самый простой и самый логичный вопрос, на который у Дазая есть такой же ответ. — Ну… — он ведёт глазами по серым в полутьме стенам, размышляет недолго, прежде чем понять, что любые его слова будут пусты, и развести руками, легко освобождаясь от чужих пальцев, улыбаясь совершенно расслабленно: — просто я идиот, Ацуши. Вот и всё. От констатации факта лучше не становится. Накаджима глубоко вздыхает, посмотрев на него со смесью усталости и ласки, и Дазай в очередной раз задумывается, как он может терпеть кого-то вроде него. Будь на месте его кто угодно, давно бы отвязался от такого наставника, лишь обретя самостоятельность. Но, к собственному несчастью, Ацуши слишком преданный и благодарный. — Хорошо, что Вы это признаёте… — выговаривает он, пытаясь выдавить что-то похожее на усмешку, но его голос равнодушен, а голова пуста от эмоций. Осаму видит это прекрасно и не двигается, когда Лунный Тигр плавно подаётся ближе, ведёт ладонью по плечу, освобождая тело от рубашки. Блаженный стон оседает в лёгких приятным туманом, устремляясь в мозг, стоит ткани соскользнуть с локтей, оголяя шрамы и полосы бинтов на животе. Длинная изогнутая линия выглядывает из-под повязки, извиваясь дорожкой по выступающим рёбрам и теряется рядом с грудью. Дазай рывком сбрасывает лишнюю материю на ковёр, ощущая на себе пронзительный взор. Ацуши вновь касается изрезанной ключицы, ладонь кладёт на поясницу и, обдавая дыханием плечо, спрашивает неуверенное: — Могу я… — Можешь, — Осаму перебивает чересчур твёрдо и выдыхает облегчённо от понимания, что у подопечного нет таких склонностей к манипуляциям, как у его наставника, иначе за свою нетерпеливость он бы дорого заплатил. Ацуши только давит на плечо, вынуждая склониться набок. Дазай чуть сопротивляется, не желая поддаваться так легко, и, подверженный возбуждению, не сразу чувствует кисть между бедром и голенью, которой его дёргают под коленом. Выпрямляя ногу, Накаджима заваливает наставника на ковёр и заботливо поддерживает за талию, вклиниваясь вплотную к паху. Голая кожа сталкивается с мягким ворсом, вызывая инстинктивное чувство незащищённости. Подавляя эмоции, Осаму взирает самым пленительным, обманчиво робким взглядом из-под длинных ресниц, ухмыляется краем рта и шевелится под нависшим над ним, как скумбрия на берегу, глотая последний растворённый кислород, но результат от манипуляций оборачивается невидимым планктоном, и в конце концов он замирает, стирая это неуместное выражение. Ацуши пилит его слишком серьёзным взором, сканируя бледно-коричневые ленты в коже, червяками ползущие по косым мышцам, и кладёт ладонь на низ живота рядом с бинтами, вырвав тихое шипение. — Больно? — тут же следует закономерный вопрос. Дазай старается не ожесточать физиономию, отвечая: — Всё в порядке. Там просто шрам и след от пули, — на что Накаджима посылает слегка надменное выражение, устав от беспечной интонации, и вздыхает несколько обречённо. Он наклоняется ближе, опирается на руки, не позволяя себе лечь сверху. Перспектива выдавить из наставника побольше крови не радует. Он же как надутый шар — нажми, и всё через щели вытечет… А у него действительно течёт и даже не эта жидкая среда из плазмы и клеток. Подопечный совершенно бесстыдным образом ставит свои колени между его ног, и Осаму не представляет, куда себя деть, утрамбовывая ковёр под спиной. Он перестаёт трепыхаться, когда осторожная рука ложится на неровный бок. Неторопливо поглаживая, Ацуши очерчивает большим пальцем мягкую розовую линию с кое-где содранной коркой, идущую из-под брюк на бедре, и никак не может прервать созерцание чёрной плоти на кости. Серебристый свет гладит пожелтевшие струпья, подчеркивает синеву на груди и делает пятно заживающей кожи ещё темнее, а выступы — острее. Ацуши чувствует почти животную необъяснимую потребность. Во рту скапливается слюна от желания сгладить твёрдую кромку, смочить и растворить в касаниях, слизав боль, как сметану с ложки, будто бы это действительно возможно. Будто бы кому-то станет лучше. Он видит бездну в пустой, изрезанной на прожилки радужке и проводит по губам языком, тут же поймав чужое застелённое внимание. Ацуши в неуверенности отводит взгляд, продолжая с невинным видом давить угловатой чашечкой в пах. Дазай не может прочитать по его лицу, специально или нет, но в любом случае ему становится плохо, омерзительно липко и вместе с тем возбуждающе до тянущего внутренности чувства. Он раскрывает рот в тот момент, когда подопечный решает прильнуть к шее и нащупать нервно дёрнувшиеся пальцы руки, аккуратно сжав. Осаму от этого жеста сдвигает рёбра и невыносим щемит, но он сгибает окаменевшие сухожилия в ответ, храня в голове одну мечту — сделать что-то со своей скользкой физической оболочкой. Или чтобы Ацуши сделал. Не успевает он подумать об этом, как где-то под челюстью раздаётся голос. — Если так… Вы ведь пошутили, когда говорили, что здесь… — подбородок тычется в плоть ниже плеча и чуть не царапается об углы корки. Накаджима ласкает вибрацией глотки кожу с хриплым завершением: — приятно?.. На этот интересный вопрос он тут же находит ответ. Ацуши быстро убеждается в этом из-за больного блеска в чёрных неподвижных зрачках. — Проверь, — вот так просто. Ровно и с вызовом. Требуется пара секунд, чтобы сглотнуть вязкую слюну и переварить сказанное. Его посещает досадная мысль, что наставник не слишком-то серьёзно относится к его словам, не представляя, какая клейкая каша варится в черепе подопечного. Но Осаму доказывает обратное. Вовремя моргнув, он наконец придаёт себе образ осознанности и смеривает так выжидающе и бесстрастно, что у тигра в пасти клыки чешутся и, кажется, удлиняются. Неугомонное туловище под ним прогибается, трётся бинтами о ткань рубашки. Ацуши проводит указательным под кромкой белой повязки, перекрывающей почти весь живот, и настойчиво давит ладонью на грудь, удерживая себя на коленях и локте, уже порядком онемевшим. — Не двигайтесь, Дазай-сан, — шёпотом просит он и, пока наставник не нашёл остроумный ответ, падает на согнутые руки и врезается губами в рифлёную кость, заставив тихо вскрикнуть. Осаму от неожиданности сводит ноги, сдавливая Накаджиме бёдра, и вцепляется ногтями в его предплечье, ощущая каждой струной нервов кончик языка, проехавший в трещине между кусочками струпа, живого, с розовыми нитями в твёрдых сгустках. Сквозь мелкие пластинки он касается нежной кожи, и Дазай, извиваясь, мычит неприлично громко, плотно сомкнув челюсти. Ацуши отстраняется, чтобы осторожно провести верхушкой слизистой по разрезу над ключицей, растягивая тонкую дорожку слюны вдоль грубых краёв раны. Он будто не обращает внимания на взвинтившегося наставника, ловя перепонками едва слышный скулеж. Ощущение как от слизняка на коже, мягкого и шероховатого, но отчего-то не противного. Стоит ему облизать по кругу длинный выступ и заползти в проём между плечом, как Дазай размыкает челюсти, и его кряканье вперемешку с хриплым смехом останавливает напрягшегося подопечного. — Хва-атит… — Вы… — Накаджиму резко обрывает схватившая за пряди рука. Хватка мигом слабеет, и ладонь проскальзывает по плечу, безвольно падая на ковёр. — Это… щекотно, Ацуши-кун, — щурясь, он бьёт по сетчатке хитрым блеском и лепит беззаботную улыбку, но она пропадает, стоит коленям разъехаться впритык к нему, беспощадно раздвигая его ноги. Тигр очень неудобно крутится между ними, и Дазай, сцепляя зубы от натяжения мышц, сжимает пальцами его плечи и выдавливает со смешком и болью: — если ты хочешь поупражняться в гимнастике, то этот подход довольно… радикален. Я, знаешь ли, давно не практиковался, — он красноречиво опускает веки, устремляя взгляд на нижнюю часть подопечного, и со смешанными чувствами замечает недвусмысленный бугорок на ткани своей рубашки. Ацуши действительно нравится это? Эти шрамы, кровь и пропитанная ядом, пустая оболочка под собой, которая даже смущение не может нормально показать. Лицо искажается в оскале в очередной раз с ощущением влажной слизистой на нежной, оголённой плоти. Он аккуратно прихватывает кость зубами, как настоящий дикий зверь, касаясь клыками, и Дазай не может не открыть губы, закрутив по ним языком от ударившего в голову оглушающего удовольствия. Пустив слюну скатываться между углублениями раны, Ацуши причмокивает ртом, оставляя немного колючий поцелуй. Осаму чувствует себя так, словно ему только что распороли рубец и залечили заново. Вся сторона, с которой дерма была содрана ножом, горит и блестит влагой. Эйфория, накрывшая пылающий мозг, резко устремляется в одну точку ниже живота, плывя по внутренностям, как кровь из повреждённых органов. Она проникает в ткани, режет изнутри, разрывает давлением, и член дёргается в ответ, болезненно упираясь головкой в ткань брюк. Дазай успокаивается сразу же, и щекотка перестаёт быть таковой, стоит чему-то серьёзному и опасному проникнуть в голову. Это чистое возбуждение, граничащее с какой-то давящей нежностью в груди, стучит в мозге, по ощущениям, в центре, до самого гипофиза. Кажется, будто череп пульсирует и вот-вот разорвётся изнутри. Его отпускает с сильным тычком колена. Он вздрагивает и поднимает взгляд в суженные, чересчур внимательные зеньки. Лунный Зверь будто хочет вскрыть его силой зрения, разобрав на клетки, и эти попытки проникнуть ему под кожу Осаму даже умиляют. Он хотел бы позволить, но совершенно не властен над собой, и сказать об этом не может, только тянуть пустую беспечность. — Мне убрать? — спокойно интересуется Ацуши, глядя теми же искрящимися золотом глазами, и Дазаю в голову неожиданно приходит образ настороженного тигра, обмахивающегося длинным полосатым хвостом. Именно так выглядит он с этим прищуром и напружинившимся туловищем, будто перед прыжком. И эта интонация… К собственному удивлению, Осаму находит в ней лёгкий мазок хищной бдительности, почти незаметный на разукрашенном кремовом холсте. В его бесстрастном голосе и подёрнутых смятением глазах он почти чувствует эту тонкую нить власти и маленькой, совсем маленькой манипуляции. Дазай чувствует, как у него сводит бёдра от осознания, что и «нет», и «да» он сказать не может, и губы трогает несколько горделивая улыбка в сочетании с томным взглядом, который он пытается не испортить искрой озорства. — Учишься играться, Ацуши? — Дазай намеренно произносит его имя на выдохе, понижая голос до громкого шёпота. Это будоражит, он будто заползает в самые уши, а оттуда — в мозг, сосредоточённо плавя остатки рациональности. Подопечный вспыхивает моментально, и с губ срывается растерянное «я…» с готовым продолжением «…просто спросил!», но в последний момент Накаджима передумывает, медля лишь секунду, прежде чем попробовать намазать издёвку на своём холсте. — …учусь у лучших, Дазай-сан, — но, по мнению Ацуши, у него не получается, и выражение остаётся обычным. Он даже не представляет, какой эффект оказывает простосердечная, чистая улыбка с прозрачным намёком на лукавство. Осаму думает только, что «ученик превзошёл учителя», потому что эта невинная физиономия выглядит куда более искушающе, чем все прикрытые веки и обкусанные губы с кривым оскалом. Обводя полосы косых мышц, Ацуши ползёт руками по испещрённому царапинами животу, старательно не задевая зону бинтов. Тело под ним упругое, растянутое, как резина, и совсем не мягкое. Ещё и худое — ущипнуть не за что. Этот факт его расстраивает больше всего, пока он пальцами проверяет бока и талию на уязвимость. Рука останавливается на кромке брюк, чуть надавливая на низ живота. Дазай шумно втягивает воздух через нос и, поднявшись на локтях, манит пальцем к себе. Ацуши наклоняется к нему, не в силах не подчиниться, и запирает в груди вздох от чужого резкого движения, — наставник почти накидывается на его рубашку, удивительно метко попадая по пуговицам. Пальцы орудуют быстро и чётко, так же и Накаджима раздвигает колени пошире, вынудив Осаму сбиться и скорчиться, и пальцами натирают член через брюки, сжимая выпирающую часть. Приятное натяжение сплетается с горячим удовольствием, обжигая нервы и вены в плоти. Тигр кладёт ладонь на бедро, нещадно отводит от себя и одновременно жёстко проводит по бугорку. Дазай чуть ли не стонет, хватает его за спину, до боли вдавливая большие пальцы в лопатки, и усмехается сквозь лаву блаженства и чувства, что Ацуши, прежде чем порвать задницу, сначала разорвёт ему мышцы бедёр. Конечно, это преувеличение. Его нога только касается холодной ножки столика, и Дазай сам сгибает её, чтобы обойти препятствие, и откидывается на ковёр, утаскивая за собой подопечного. — Садист… — с наслаждением шипит он, встречаясь с неловко отведёнными глазами и губами, едва-едва приподнятыми, и ухмыляется, — хорошо, я не буду ничего делать. Всё в твоих руках, Ацуши. Беря обтянутый тканью член ладонью, он с иронией смущённо закусывает щёку, прежде чем осмелиться посмотреть в тёмные глаза. Наставник выглядит растёкшимся и довольным, но ощутимая кожей тревога зудит в его твёрдом животе, в пальцах, перебирающих ворс. Она есть даже в отсутствии сопротивления. Ацуши специально с нажимом проводит по внутренней стороне бедра, не получая ничего, кроме секундого подрагивания и неоднозначного взгляда в свою сторону, который тут же переводится в потолок. — Я точно не делаю что-то… эм, лишнее? — с затаённым нежеланием слышать ответ спрашивает Накаджима, наблюдая за тем, как наставник поворачивает голову набок, спутывая волосы на затылке. Он хмыкает как-то многозначительно, словно ждал этого вопроса. — Ты жестоко мучаешь меня, Ацуши-кун. А ещё не снимаешь штаны, — и второе действительно неудобно. Дазай жмурится от того, как намокает головка, потираясь о липкие трусы. Он сводит ноги обратно, насколько позволяет подопечный между ними, и, приподняв, «обнимает» его чуть выше тазобедренных суставов, тут же ощутив тёплые руки на коленях. Брюки приятно трутся о кожу под ладонями, крепко удерживающими, и Осаму даже не уверен, что хочет их снимать, но к сексу в одежде он однозначно не готов. Грязно и неудобно. Ацуши поглаживает рядом с пахом по гребенчатым мышцам, рассыпая мурашки по коже, и с каким-то нервным вздохом касается ширинки. Приподнявшись, Дазай неотрывно наблюдает за ним, получая необъяснимое удовольствие от созерцания его очаровательно пугливых глаз. Но руки, в отличие от них, уверены в действиях. Они не дрожат, когда Накаджима ведёт бегунок вниз, не дёргаются и когда стягивает ткань, забираясь под кромку брюк. Осторожно, но сильно они двигают его ноги, удобно стягивая брюки. Эти руки спасали его. А ещё так спокойно сжимали пистолет и давили на спусковой крючок. Слишком спокойно для человека с глазами, полными отчаяния и невысказанной ярости. Ацуши мог творить абсолютно разные вещи. Убить, защитить, а потом взять и спасти своего врага, рискуя жизнью, или вытащить самоубийцу из петли. На все свои действия у него нашлись бы объяснения, но если бы кто-то попросил дать честный ответ, у него не нашлось бы ничего, кроме «захотел». Ацуши становится эгоистичным, когда дело касается дорогих ему людей. Он жаждет любви, жаждет свободы и сейчас, изо всех сил выражая заботу и глубокую признательность, думает лишь о собственном удовлетворении. В своём эгоизме он прекрасен, как и в попытках его преодолеть. Где-то в глубине души Дазай всё-таки не хочет, чтобы Ацуши менял что-то в своём сознании, иначе никто больше не спасёт его из реки, боясь остаться одному. И тогда… тогда, возможно, он наконец умрёт, закрыв глаза навсегда. Думать о смерти во время прелюдий для Осаму не является чем-то неприемлемым, но он соврёт, если скажет, что не загорается предвкушением от того, что Накаджима может его от этих мыслей избавить. Хотя бы на время. Хотя бы на ближайший час невыносимого ночного времени, за который мозг успеет выпотрошить сам себя и оставить крошиться в пыль, а потом заново собраться… Дазай вздрагивает от прострелившего запястья давления. Он уводит взгляд от потолка и обнаруживает свои руки на груди, бесконтрольно цепляющимися друг за друга, в пальцах Накаджимы, склонившегося над ним с нежной, но измученной улыбкой. — Вы снова делаете это, Дазай-сан. Медленно моргнув, он отрешённо всматривается в грязный кончик ленты, свисающей с запястья, и опускает веки нарочито виновато, бросая тихое «извини» с таким же видом натянутых уголков губ. Ацуши хотел бы сказать, что извиняться стоит не перед ним, но сдерживает порыв и плавно, преодолевая скованность в локтях, прижимает его запястья к ковру. Дазай не противится — противится его разум, который не поддаётся контролю, и им двоим приходится с этим что-то делать. — Сосредоточьтесь на ощущениях. На мне, — Накаджима ластится к нему, обдувая дыханием грудь, и боязливо, полагаясь только на свою интуицию, касается языком топорчащегося соска, щекоча слизистой верхушку. Даже не прижимаясь телом, он может почувствовать, как быстро бьётся его сердце, и скручивается живот. Он поднимает взгляд и ласково, так, как только может, вопрошает в той же манере слабоумного психиатра: — сможете, Дазай-сан? …но не так приторно, даже чуть властно, и это удивительным образом работает. Он просто кивает, елозя головой по ковру, и подкрепляет ровным «да» без всяких улыбок и оскалов. Такое непроницаемое выражение даже пугает. Ацуши думает, что и вправду самый настоящий эгоист. Всё-таки стоило отправить его спать, но размышлять об этом, когда на нём одни трусы с носками, не считая бинтов, и возбуждение пульсирует, явно поздно. И он снова припадает губами к ореолу, обводя по кругу, и усиливает хватку, когда тело под ним пробует вырваться. Под пальцами бьётся участившийся пульс, и размотавшийся бинт открывает подсохший коричнево-красный слой, о который пачкается край подушечки. Застывшая кровь осыпается с кожи пылью. Дазая не волнует боль, только осознание, как хорошо его держат, и он сипло, прерывчато стонет, теряясь в незамысловатой ласке. — Простите… — Ацуши быстро отстраняется из-за того, что искренний звук удовольствия, издаваемый им, со стороны звучит ничем не лучше хрипов при рыдании или в муках. У него действительно нет сил притворяться. Ласкай его любой другой человек, он бы тотчас разлился в сладостных мелодиях, как пианино под умелыми пальцами, но Накаджиме нет смысла врать. Он бы всё равно не поверил. Не желая объясняться, Дазай просто хочет убиться об стену, утомлённо прикрывая глаза, и тянет уголок губ в мимолётной усмешке. — У меня нет смазки, — неожиданно произносит он, заставив подопечного сглотнуть в припадке смущения от того, о чём именно заходит речь, — в ванне на раковине тюбик крема стоит. Возьми, — и он тут же поднимается на ноги, оставив ёжиться от холода на запястьях, согретых теплом, — и, Ацуши… — Осаму задерживает его, ловя участливый взгляд, и не может не растянуться в лукавом оскале, — прихвати свой ремень. Накаджима замирает на пару секунд, в ступоре глядя на него, но наставник предусмотрительно закрывает глаза, показывая незаинтересованность в продолжении разговора. По пути до ванны и обратно он только и делает, что старательно отгоняет представления, зачем конкретно им может понадобиться ремень. С кремом такого не возникает, с ним всё достаточно… однозначно. Ацуши мягкой поступью заходит в гостиную, объявляя о своём присутствии нервным стуком ногтя по тюбику. В другой руке у него покоится вдвое сложенная кожаная змея, даже в таком состоянии слишком длинная. Замечательно, чтобы удавить кого-нибудь кольцами. Дазай остаётся в той позе, в которой его бросили, и локти не разгибает, будто ему вовсе лень шевелиться. Накаджима пользуется случаем рассмотреть его с высоты, и взгляд непроизвольно цепляется за мокрое пятно на оттянутом нижнем белье, а оттуда уже идёт по стройным ногам. На его бедре беспорядочные полоски совсем разболтавшихся бинтов, и какой-то общипанный кусок марли, грязный по середине, выглядывает из-под них. На колене чернеет не то гематома, не то ожог, — света с улицы недостаточно, чтобы рассмотреть, но в любом случае ничего хорошего. Кожу шпарит его вниманием. Дазай приподнимает веки с одним желанием — согнуть ноги и зажаться ими, хоть немного уменьшив пекло в промежности. Ацуши смотрит просто невозможно открыто, пронзительно и так по-детски бестактно, что это могло бы очаровать, если бы не пульсация внизу живота. Тюбик крема приземляется рядом с ним, туда же отправляется и ремень, вызвав щелчком пряжки содрогание в мозге, и сладкое, тягучее предвкушение, вибрирующее в органах до режущей боли. Резко вдохнув, Дазай распахивает глаза от прикосновения к запястью и поворачивает голову, лицезрея сбоку от себя тигра на коленях, с трепетом кружащего над его истерзанной веной. Он смотрит долго за тем, как, обхватив пальцами его руку, Ацуши старательно заправляет болтающийся край бинта под слой повязки, при этом делаясь до комичного сосредоточённым, но этот вид не вызывает ни крупицы веселья, только стыд и усталость. Осаму отворачивается, мечтая лишь, чтобы тишина наконец перестала быть такой звенящей. — У Вас бедро течёт… — между делом уведомляет подопечный, наклоняя голову в сторону ног. Не совсем понимающий ситуацию Дазай хочет поправить, что течь у него сейчас может только одно место, но прерывается, стоит немного подвигать конечностью и ощутить, как от натяжения бинтов затвердевший кусок марли вдавливается в раскрытые порезы, раздражая нежное мясо. Шустро уходя из-под ослабленной перевязки, алая капля скатывается наискосок, оставляя след позади себя, и прежде чем она коснётся белоснежного ковра, Ацуши размазывает её пальцем по коже и за неимением альтернатив просто слизывает языком, очищая фалангу для дальнейших действий. Осаму так и не произносит ни слова, вытягиваясь на полу струной, которую можно задеть и услышать надрывный скрип или писк. По крайней мере, так он ощущает себя, когда Ацуши самозабвенно распробовывает на вкус его кровь, словно в этом есть что-то хоть на долю привлекательное. Но он тяжко сглатывает металлическую слюну, ещё раз облизывая палец, и Дазаю этого хватает, чтобы в горле пересохло, и в гостиной стало ещё жарче. Он остаётся недвижим с раздвинутыми ногами и согнутыми руками у головы, словно ожидая, когда Лунный Зверь вцепится в них, блаженно сдавив надоедливые сосуды и плоть. — Здесь сместилось… Видимо, когда я снимал брюки, — виновато лепечет Ацуши, и от этого тона Осаму чувствует себя ещё более совестливо. Уверенность в том, что такие склонности души ему недоступны, рушится с каждым мгновением. Стыд — такая же прекрасная, как и ужасная вещь в этом мире, прямо как свербёж в разодранной плоти или покалывание под кожей, особенно из-за чьих-то рук… — Извините… Одну секунду, я сейчас поправлю, — он торопится, и, едва осознав чужие действия, Дазай чудом не подскакивает на спине — Не-не! Не трога..! — и, клацнув зубами, сильно бьётся затылком об пол, не слишком смягчённый тонким ковром. Дёрнув за свободный бинт, Ацуши так восхитительно стягивает марлю, что её грубые от крови волокна сгибают воспалённые края, которые ошмётками тряпки болтаются из стороны в сторону и раскрывают впадины шире, до тёмно-красной гущи в глубине. Жидкая среда, так необходимая организму, стремительно наполняет слои салфетки, сопровождаемая гневным скрипом резцов. Осаму жмурится до цветных кругов по ту сторону век, скребёт ногтями ладони, пока порезы, вспученные по границам, накрывают полотном сверху, крепко прижимая. На секунду становится легче, и раскалённая лава боли со смесью удовольствия сжигает вены хлынувшим потоком, сворачивая их в трубочки, как липкий слизняк, давящий ему на… Дазай с удивлением слушает собственный стон, раздирающий глотку. Тяжёлый, протяжный и откровенный. Наперекор жжению, он сводит бёдра, но наталкивается на чужие руки и непонимающе, с каким-то отдалённым страхом пялится на розового «слизняка», кружащего по головке через нижнее бельё. Ацуши затягивает бинт, вслепую закрепляя концы, и одновременно ласкает его с горящими щеками и плотно закрытыми глазами, словно боится умереть от смущения, если посмотрит. Затылок пронзает уже фантомной болью, и Дазай падает обратно от резкого спазма, сдавливающего желудок и трахею, не давая вдохнуть. Его что… так пытаются отвлечь? Таким… таким образом… Он мечтает просто заорать и вытащить себе кишки от выедающей желчи. Тошнота скукоживает пищевод и стенки глотки, оставляя им миллиметры свободного пространства. Последнего дыхания едва хватает. — Не надо… — как в бреду шепчет он и пытается уйти от настойчивого языка. Ацуши в тот же миг прекращает, устремив удивительно осознанный взгляд, и Дазай щерится не то ему, не то себе с обречённым хрипом, — не приучай меня к боли. Он не видит эмоций на чужом лице, но может представить тонкую полоску губ и мучающего осознания в глазах. — Я совсем не… — поникнувше начинает подопечный, но его обрывает протянутая ладонь. Дазай лежит, и Ацуши сам тычется в неё лбом, жмурясь от хватки у корней волос, и беспокойно вопрошает, — я не слишком туго затянул? — Отлично, — он не утруждает себя подробным расписыванием, вместо этого отпускает его начёсанную голову и выпрямляет вторую руку, соединяя запястья, — затяни меня так же и здесь. Наблюдать ошарашенно-недоверчивые глаза забавно ровно до того момента, пока они не перемещаются на перебинтованные руки. Накаджима хмурится в стеснении и озабоченности. — Это будет больно. — Будет больнее, если ты это не сделаешь, — Дазай довольно облизывается, выслеживая в смутных сомнениях упорно подавляемое желание и сладко добавляет: — ты же хотел связать меня, Ацуши-кун, — он медлит полсекунды, придавая тону капризность, — или уже не хочешь? — Дазай-сан… — по его лицу ясно читается, что провокация засчитана. Тот с улыбкой переворачивается на бок и дёргается от жара, когда его тормозят и за талию возвращают обратно. Вздыхая, он устремляет на подопечного ожесточённо-прищуренный взгляд и молвит лениво, но в приказном порядке: — Бери ремень, Ацуши. Как твой учитель, я обязан провести тебе инструктаж. — А технику безопасности? — звучит безнадёжный вопрос. Накаджима сжимает двумя руками ремень, сгибая его пополам с целью проверить, насколько сильно он будет давить на раны, и Дазай внизу тяжелеет только от этого зрелища. Ответа Лунный Зверь предсказуемо не дожидается, как и начала инструктажа, продевая свободный конец в пряжку, чтобы получить петлю, и запихивая его обратно. Под немым руководством у него формируется кожаная восьмёрка, и Осаму, наблюдающий за этим с затаённым дыханием, наконец-то не выдерживает: — Занимательно… У меня назрел интересный вопрос, Ацуши-кун. Откуда ты знаешь, как делать наручники из ремня?.. Оборачивая длинным хвостом по кругу вторую образовавшуюся петлю, Накаджима бросает короткий взгляд на внезапно притихшего наставника, внимательно следящего за его действиями, и ностальгически улыбается, предаваясь, видимо, очень приятным воспоминаниям. — Меня этому обучил Куникида-сан. Правда… — просовывая конец в шлёвку, он обводит ремнём вокруг первой петли, — он показывал мне, как связывать ноги… — Ацуши незаметно сверяет обхват запястья с размером получшихся дырок и, удовлетворившись, кивает самому себе. Дазай напрягается на ковре, пока чужой спокойный тон вбивается в мозг, — он говорил мне, что если я когда-нибудь стану начальником, то обязательно должен использовать это на бездельниках, которые сбегают с рабочего места… Не знаю, мне кажется это довольно радикальным… Ацуши оценивает свою работу, не обращая внимания на побледневшего наставника. Нервный смешок раздаётся снизу. — Какой Куникида-кун молодец… Учит тебя полезным вещам… Единственный бездельник в детективном агентстве, который «сбегает с рабочего места», — это он, Дазай Осаму. Уже полностью убеждённый в этой полезности, Ацуши подтверждает кивком и вытягивает перед ним восьмёрку, сделанную из несколько раз сложенного ремня в пряжке. Свободный, всё ещё длинный конец болтается в воздухе, гипнотизируя покачиваниями из стороны в сторону, как маятник. — Ну, кажется… готово. Попробуете? — совсем немного вожделенно спрашивает он, но взгляд так и цепляется за грязную ткань на запястьях. Вместо ответа Осаму просовывает руки в петли и отчего-то сильно сглатывает, почувствовав соприкосновения кожи. Ацуши берёт его рукой чуть ниже локтей, прижимаясь к плотным, эластичным бинтам, и медленно тянет «хвост», наблюдая, как его восьмёрка неспешно и мучительно сковывает запястья, убирая просветы и сминая повязку рядом с ладонями. — Не туго? — хочется ещё спросить «не больно?», но это было бы абсурдно и смешно. Грудная клетка Дазая приподнимается, будто рёбра норовят выйти на свободу. Он хмыкает, даже находя что-то приятное в тисках ремней. По крайней мере, они пережимают вены, а значит кровь не прольётся наружу. Если, конечно, исцарапанные сосуды не лопнут в другом месте… — Посильнее, — он прикрывает веки, смотрит слегка опьянённым взглядом и выдирается на поверхность с громким ойканием, бесконтрольно вырвавшийся, словно икание. Петли вцепляются в его плоть, как клыки в обнажённое мясо, будто и нет никаких бинтов и кожи. Ацуши явно резко дёрнул, с каким-то раздражением, но Дазай не чувствует ничего, кроме вспышки безумного экстаза, а ещё бешенства от тянущей боли в мышцах. Злость приятна. Оно возбуждает и в какой-то мере удовлетворяет, особенно когда Накаджима ставит колено между ног, и Осаму съезжает ниже в попытке наткнуться на него. А потом он, словно учуяв (а может, просто из непонимания) переставляет обратно. Хочется возмутиться, но распалённое нутро успокаивается, будучи в хорошо охраняемом поле зрения Лунного Зверя, созерцающего все его пустые метания. — Я развяжу в любой момент, — Ацуши аккуратно касается его пальцев, чувствуя лёгкое подёргивание в ответ, и накрывает запястья свободной рукой, — только не молчите, хорошо? Он смотрит наставнику в глаза, и тёмная патока засасывает его подозрительно осознанным видом, даже изучающим. Чутким. Дазай соглашается без промедлений, улыбаясь привычно широко. — Мне придется, Ацуши-кун. Чтобы выбраться самому, понадобится время… Минут пять, — он дёргает на пробу скованными руками и сжигает прищуром свободный конец, лежащий на своём животе. Накаджима, будто отхлебнув его концентрированного внимания, тут же перехватывает ремень и чуть тянет на себя, заставив Дазая оторвать голову от пола и сверкнуть шальными зеньками, — понравилось? Бесплодный вопрос, ничего никому не дающий, но Ацуши, потирающий в шершавых подушечках ремень, выглядит слишком серьёзно, словно действительно обдумывает его. — Если так подумать… — он перехватывает кожаную змею покрепче, наматывая на кулак, и Осаму приходится со вздохом и хрустом упереться затылком в пол и выгнуть спину, потому что тянет сильно, а напрягать живот в шрамах, чтобы удержать себя на весу, не прельщает. Ацуши ныряет рукой под поясницу, уменьшая нагрузку, и ослабляет «поводок», потому что кисти рук неестественно краснеют от прилива крови, которой некуда деваться. Отведя глаза, он задумчиво продолжает свою мысль, когда наставник падает ему в ладонь, — это ведь не так плохо. Со связанными руками нанести себе вред сложнее. Дазая его словами как кипятком ошпаривает. Он замирает на мгновение, не дыша, проваливается в темноту, а после стекленеет и разбивается фарфоровой куклой о каменное дно. Шальной, безумный оскал и пустые шарики-зрачки впиваются тигру в шкуру. Он слишком хорошо знает это (не)выражение на его лице — злость, смертельная, как кинжал в прямой кишке. — Мне уже стоит начать опасаться, Ацуши-кун? — он молвит мягко, смеясь, но его тихий голос похож на шипение кобры. Дазай приподнимает руки с новым натяжением, наблюдает, как пальцы скользят по чёрной коже, и видится ему сейчас не гостиная в интимном полумраке, а ржавеющая изнутри пыточная Портовой мафии, только там, где не связывал — цепями сковывал он. Бинты под ремнями трут, в пыль крошат корку и вгрызаются в надувшуюся плоть, но Дазай мечтает о ноже. Ноже, который Ацуши воткнет ему в чрево, ноже, под которым будут булькать его кишки, и жадно чавкать печень. Ноже, который сдерёт с него кожу и злость, выплеснув кровью чувства. Он ненавидит боль и в ней жаждет утопиться. — Ничего подобного… — Накаджима ощутимо паникует, но старается весело фыркнуть из последних сил, — к кровати не буду привязывать, Дазай-сан. Нет, хочется только к столбу. Металлическому, чтобы лязг цепей считал секунды, и возбуждение горячей медью остыло в венах с последним ударом сердца. Он бы трепыхался, орал и бился в агонии в надежде лишиться рассудка, чтобы не осязать никогда больше. Боль искорёжила бы мысли, опустошила мозг, заставила думать только о себе, только о резе в теле, только о стали в желудке, только о дурманящем запахе крови… Ацуши не топит его в ней. Он окунает головой в лаву своей бессмысленной, но такой уничтожающей нежности. Дазай морщится страдальчески, когда, бросая «поводок», его обхватывают руками за исполосованную спину, гладят и перемещают удобнее под выдох облегчённый и в то же время разочарованный. Из-под полуприкрытых век Осаму с любопытством зырит на руку, что берёт его кисти, и въедливо скалится, а сам незаметно сводит бёдра, желая немного облегчить себе жизнь. — Не скажешь мне, что ты хочешь сделать, м, Ацуши-кун? — он упивается растерянностью в глазах и стойкостью, с которой подопечный держит над собой контроль. Но Дазаю это категорически не нравится, — или, может, ты хочешь, чтобы я что-то сделал? Сладко, почти приторно. Накаджима краснеет и вдруг уверенно прижимает связанные руки над головой наставника. Тот лишь от неожиданности напрягается, поджав пальцы, и сглатывает. Кажется, на ключице трескаются струпья… — Если это сложно, я не заставляю… — не успев толком ничего сделать, Ацуши уже сомневается и тушуется, вызывая непрошенную улыбку. — Меня абсолютно всё устраивает, — мурлычет Осаму и в доказательство разводит ноги, предоставляя прекрасную возможность усесться между ними. Колени мягко касаются промежности, и он жмурится от вылезающей влаги. Наличие нижнего белья невероятно раздражает, но язык не в состоянии двинуться, чтобы озвучить это заключение. Дазай невольно ищет взором тюбик на ковре и коротко, задушенно стонет от одного тёплого прикосновения к оголённым ногам. Хриплый звук оседает в ушах Лунного Зверя, сделавшего его крайне настороженным. Подушечки пальцев наталкиваются на драную, ребристую поверхность, и холод сжимает низ живота прежде, чем приходит осознание. Ацуши не нужно всматриваться, чтобы понять о незначительности одной повязки — белый пергамент кожи такой бугристый, будто на него лили воду, и серые выпуклости горизонтально расчерчивают его, красуясь застывшими песчинками крови или своей блеклой формой. Ацуши кидает взгляд на кусающего губу наставника и сам прихватывает зубами щёку, болезненно щурясь, когда взгляд бегает по зубчатой плоти. Он ведёт по шрамам, едва касаясь, и мысленно ругает себя за неосторожность. Сильно трогать и наглаживать Дазая, пока тот был в брюках, было весьма опрометчиво. И неизвестно, за что схватить. Вблизи это всё выглядит до ужаса детально и плачевно, ни одного живого места: то чернота на колене, то бинты, то порезы, то… Оглаживая внешнюю сторону бедра, Ацуши «падает» ногтем в неглубокую лунку, ямку, с едва ощутимыми пупырышками внутри — след от очень удачно пролетевшей пули. Даже не глядя, он определяет его чересчур точно. Но что-то в этом есть. Касаться повреждённой кожи по-странному приятно: она гладкая, нежная, потому что все шероховатости растянуты, как на шаре. Ощущение при надавливании тоже схожи. Будто внутри неё бултыхается вода, и достаточно тонкой иглы, чтобы плёнка лопнула, и наполняющая жидкость с треском вылилась. Она будет течь постепенно, мучительно, узким ручейком, пока не опустошит оболочку до конца, пока ничего не останется. Ацуши ловит себя на мысли, что наставник подозрительно долго молчит, и переводит на него глаза, но не успевает всмотреться в лицо — видит ползущий по груди ремень. Дазай сжимает пальцами ладони, ёрзает, и кожаный хвост натирает ему кожу, продвигаясь то к шее, то, наоборот, к животу… Выше и снова ниже, выше и ниже, и снова выше… Осаму покрывается мурашками от ногтей, чиркающих очень близко к соску. Подопечный рывком оказывается у него на прессе, сгребает болтающийся без дела лоскут и задумчиво, очень задумчиво смотрит в глаза, так, что хочется неуместно пошутить и прыснуть от этого подёрнутого выражения, но привычное желание почему-то затмевается. Улыбка не лезет на Дазая. Он застывает, не дышит и млеет от приятного касания внизу живота, там, где пульсирует скрученный ком, но и этого не хватает, чтобы отвести взгляд от ремня в руке, а затем наблюдать за прыжком тигра, как в замедленной съемке. Он не желает даже дрогнуть, когда его натягивают, придвигая к холодной ножке стола, — температуру измеряет острые фаланги, — и молниеносный манёвр, с которым «поводок» обкручивается вокруг подпорки, скрежетом по дереву отдаёт в заложенных ушах. Дазай дышит. Ацуши почти улавливает шум внутри него, вибрацию в гортани и на мгновение ему становится стыдно за созерцанием слабых попыток отдёрнуть запястья, которые теперь привязаны к столу. Тяжёлый, режущий взгляд наставника обрушивается на него, и мгновенно вскипает нужда промотать назад, расцеловать щёки в горячих раскаяниях и сказать, какую глупость совершил, но… Больные зрачки косятся куда-то в сторону (или вверх), а затем ладони потираются друг о друга, слегка расшевеливая путы. Дазай говорит не ему — в небытие, пусто уставившись в потолок. — Ты только что сильно усложнил мне задачу, Ацуши-кун… — действительно. Миссия «Минут пять» вдруг оборачивается невыполнимой за ближайшие полчаса. Ацуши хочет неловко рассмеяться, но Осаму вдруг тянет уголок губ, даже гордо, а не лукаво, и щурится. Кажется, из последних сил сдерживает смех, — быстро учишься. Даже страшно. А вдруг теперь так всегда будешь привязывать, м? От его речей накидывается озноб и дразнящего, искушающего «м», сказанного точно чтобы раззадорить. Наставник спрашивает его об этом уже не в первый и даже не во второй раз, будто надеется выбить из него признание. А признаваться есть в чём. В том, что на него хочется нацепить ошейник, укоротить поводок, связать для надёжности ноги и запереть где-нибудь, желательно, в спальне, чтобы раз и навсегда забыл обо всех своих способах самовыпилиться, включая речку, верёвку, ножик и мухоморы… И всё остальное. Ацуши ненавидит себя за это, за все свои навязчивые мысли. Он не имеет права. Не имеет право желать кому-то жизни из собственного эгоизма. Это низко, недостойно и… прекрасно. По-человечески, до слёз и крови, как и все эти абсурдные чувства. Накаджима рисует озабоченность, хмурит брови, тщетно пытаясь надавить на наставника серьёзным тоном: — Если вы снова будете пробовать уйти из жизни… — но голос теряет твёрдость, стоит приподнять бровь и лукаво улыбнуться. — В таком случае я просто не могу не попробовать, А-цу-ши-кун, — Дазай по слогам смакует имя, перекатывает на языке и чуть ли не урчит от прикосновения рядом с кромкой нижнего белья. Подопечный выглядит до лживого вспыльчиво и надуто, когда съезжает с его живота на бёдра, через рубаху чувствуя неровности кожи, и упирается взглядом в обтянутый тканью член. От пристального внимания сводит пальцы и скулы. Осаму пытается силой мысли влить обратно каплю, щекочущую края уретры. Влага приносит дискомфорт, особенно мокрый хлопок на головке, — тут же возникает желание впихнуть что-нибудь крепкое между ног и упереть в пах, а ещё лучше вставить в… Дазай напряжённо дёргает руками от осознания, как же сильно трясётся и ноет желудком в то время, как Ацуши мягко ведёт ладонями по его коленям и не предпринимает никаких попыток ослабить мучения. Этого хочется дико. Он никогда бы не подумал, что идея протаранить свой кишечник может так возбудить, хоть он и ни раз пробовал, сгорая от стыда, в позе эмбриона, достать себя пальцами. Это не было для него слишком приятным, скорее, крайне неловким, даже с учётом того, что он был один, и никто не уделял ему навязчивого внимания в тот момент. Настоящего проникновения он на себе не испытывал, хоть и ощущал интерес к этой теме. И вот повод как снег на голову. Дорогой и пушистый, как шуба из тигра, подопечный, одаривший его лилиями чистой любви, хочет грязно и жёстко извратить и без того извращённого наставника. Он убеждает себя и всех своих личностей, что дело в обычном любопытстве. Не в Ацуши, который будет растягивать его стыд и кишку. Не в его тёплых касаниях, способных отвлечь. От желания убить себя. Осаму закрашивает кистью улыбки стеснение, бегая за взглядом Накаджимы, который шарит по нему хищно, опасно-заинтересованно, как по трепыхающейся жертве. Но он слишком осторожен для зверя, и у Дазая лишь на секунду мелькает ассоциация, которая тут же кучкуется внизу живота, оседая приятным волнением между ног. Расшевеливая руки в ремне, он прижимает фаланги к ладоням, дотрагивается кончиками пальцев до кожаных петель, и внимательный взгляд просверливает вены на запястьях. Никакие действия не остаются незамеченными, кроме откровенных мучений с его стороны. Дазай резко выдёргивает ноги из-под Накаджимы, от чего тот падает на копчик и тихо ойкает, обратив непонимающий взгляд. Согнув в коленях, Осаму притягивает их к груди и ступнями упирается в чужой торс. — Дазай-сан, что Вы…? — Ацуши заторможенно оглаживает лодыжки, обхватывая и разводя в стороны, и напарывается на мрачные, пронзающие глаза, прикрытые веками. У Дазая сводит кости, кровь загнивает от яда, кипятком бурлящего в разрезах. Он думает, что нет человека жёстче, чем любящего. Жёстче, чем любящего Ацуши. Зверь рычит у него в мозге, скалится, брызжа слюной. Накаджима всё так же спокоен, невинен, как дитя, никогда не державшее нож в руке. Он смотрит с интересом следователя на связанного убийцу, не трогает, но угрожающе машет раскалённой сталью перед носом. А Дазай плавится под воткнувшимся остриём, как ломтик отслаиваемого масла, и воображает, что это смятая кожа слезает с его плоти, медленно сползает с рёбер и с мягким шлепком плюхается на пол, растекаясь кровавой кашей под ногами. Он плавится от понимания — Ацуши хочет не тело. Ацуши сам не знает, чего хочет, и эти лилии — явное тому подтверждение. Но он ошибается. Ацуши просто пробует всё новое, что ему предоставлено. Он не торопится, потому что, в отличие от Дазая, наслаждается, он ценит жизнь и вкушает любой сладкий миг в муках, зубами вырывая их с корнем. Дазай не рвёт. Он даже не хочет. Но ошпаривающее жжение ему не нравится, и он демонстрирует это, нетерпеливо топча его грудь. К слову, всё ещё скрытую под рубашкой, когда его драная оболочка раздета, выставлена напоказ и протекает сквозь щели. И это… настолько унизительно, насколько и возбуждающе. Он уже открывает рот, чтобы пожаловаться на бессердечность ученика, но тот предугадывает его слова раньше, чем они повиснут в воздухе: — Я… вижу, Дазай-сан, — и скрывает ресницами смущение. Лёгкий румянец умиляет, но раздражённый Осаму только хлопает глазами и едко ухмыляется. — А ты, оказывается, очень любишь терзать своих любовников, да, Ацуши-кун? — секунда, и его физиономия меняется на испуг такой искренний, что Дазай не выдерживает и ласково щурится, задушивая смешок в горле. — Вовсе нет! Вы не так поняли… — активные руки сжимают бёдра, вынудив скукожиться от прикосновения к бугоркам шрамов. Ацуши закусывает губу, выглядя зло и смущённо, но в то же время невероятно соблазнительно. В нём плещется звериное вожделение, жажда, топкая нужда и умопомрачительная похоть, ещё глубже, чем у мафиозного безумца. Но у Лунного Зверя, как бы иронично это ни звучало, человечности намного больше, чем в нём, поэтому его греховное метафорическое болото сверкает холодным светом, так красиво переливаясь в ночи, поэтому огонь не жжёт его изнутри, а мягко обнимает, греет, мучает, но не его. Клыки поглаживают кожу на бедре, будоражат остротой, и Дазай чуть ли не пищит, когда язык щекочет огрубевшую плоть, как он наивно полагал, совсем не чувствительную, а на деле — обнаженную, открытую для раскалённых ножей или заточенных стержней и совершенно беззащитную перед тёплым, сжирающим чувством. — Ты съешь меня, — скорее утверждает Осаму и задорно бьётся затылком об пол, резко поднимает и опускает скованные руки, стараясь привлечь чужое внимание. А язык всё ползёт к бинтам, слизывает дорожку въевшегося в поры красного песка, влажного, липкого, с металлическим привкусом, и останавливается. Дазай не в силах смотреть на то, как шаловливый розовый кончик скользит по губам, и снова тяжело сглатывает. Пошлая фраза «я попробую тебя на вкус» в его голове обретает отнюдь иной смысл, холодящий нутро и возбуждающий до молотка, пробивающего череп. Не должны его такие действия заводить. Не должны. — Я чист, — вдруг высказывает Дазай с одной целью — подтолкнуть к действиям, — и шепчет сладострастно мягко, низко, показательно дрожа в ногах, — ну же, приступай, А-цу-ши-кун. О том, благодаря чему он сейчас «чист», он решает тактично умолчать. Почему-то не кажется правильным рассказывать о своих способах самоудовлетворения наедине, будто бы он так принизит себя больше, чем принизил уже. Будто бы станет похож на женщину, которая стимулирует себя изнутри в гордом одиночестве. Дазай мысленно даёт себе пощёчину, однако не может не признать, что сейчас очень напоминает себе одну из своих любовниц. «О, что же ты делаешь со мной, Ацуши?» С этими мыслями он натужно стонет, словно кто-то давит ему на живот, и сводит ноги, стоит Ацуши выпустить раздражённый член. Лёгкая прохлада касается плоти, обдувая, и Осаму морщится от соприкосновения голых ягодиц с ковром. Накаджима снова нависает над ним, изучает, и Дазай не отрывается от попытки пронзить его глазами, стараясь смутить, хотя на деле нуждается в ином — чтобы его пристыдили, обласкали, закутали в кокон мягкого, обволакивающего голоса. Он обнимает его ногами за поясницу и вздрагивает от того, как отзывчивая плоть трётся о грубую ткань. — Сними, — Дазай впервые за долгое время хмурится, и Ацуши покорно тянется к груди, расстёгивая пуговицы, до которых загребущие пальцы не смогли достать. Серая материя сползает с его плеч медленно, неспешно оголяя мышцы предплечий и дразнящий рельеф бледного тела, будто выточенного из мрамора. Ровное, холодное в свете луны, прямо как сам Зверь, но упругое и податливое, стоит только захотеть. Он желает этого, и Дазай тоже, всем существом нуждаясь в том, чтобы к нему склонились ближе. Живот оголяется не так охотно. Ацуши замирает на длинные секунды, спустив рубаху на уровень груди, но под внимательным и даже несколько настороженным взглядом он перешагивает через себя и сбрасывает ткань полностью, представляясь высеченной из камня статуей, но с рубцами, оставленными будто бы неумелыми руками. Три широкие, шершавые вмятины, вспученные чёрными волдырями и багровой дермой, резко и будто иррационально рассекают песок матовой кожи, тянутся синими щупальцами в животе и корябают отрывистыми штрихами рёбра. У Лунного Зверя регенерация прекрасная, любой бы позавидовал. Сколько Дазай видел его в бою, а после резни и перестрелок на нём не оставалось ни ссадины — зарастали любые раны, даже смертельные, и кости, крошившиеся в пыль, собирались заново, по крупицам, гематомы рассасывались, и кровь разбегалась по венам, ещё недавно вырванным из тела, как провода из вилок. Только пули он драл из себя с мясом, чтобы они не въелись в него, слипаясь с плотью, но и с багровыми ошмётками под чёрными ногтями Накаджима выглядел всё ещё не трупом. Единственный изъян этого розового волшебства — боль не уходит в бездну, только если на время, расходясь по углам черепа, чтобы в состоянии расслабления скопиться и ударить, будто бы заново выкручивая и ломая кости, разрывая вены и высасывая кровь. Иллюзорно. Но это небольшая плата за возможность исцеления, поэтому Дазай злится, злится от понимания, по какой именно причине следы от раскалённой кочерги, нанесённые ещё в приюте, не сходят с Ацуши. Они даже не становятся бледнее, всё такие же насыщенные и свежие, будто бы даже горячие. Кажется, если дотронуться, можно обжечься… Дазай знает ответ, он в прошлом, затерянный в рассудке, слепленный с мыслями, отвратительный, но всё ещё тёплый, как желудочная слизь. От неё не избавиться, она необходима, и она же наносит вред, вытекая наружу. Воспоминания. Вот только если за Ацуши ползают они, червями кроша мембраны мозга, то Дазай сам выкапывает их, вырывает из земли гвозди и протыкает ими ступни, а после бежит, поскальзываясь на собственной крови. Мазохист ли? Нет, слабо. Он выше, он просто шизоид, ведь Дазай ненавидит боль. Дазай ненавидит всё, что так или иначе доставляет ему удовольствие, всё такое скользкое, как червь, и мерзкое, как и вся его жизнь. Отстранённо он думает о том, что Ацуши, скорее всего, упрекнул бы его за эти слова… «Не жизнь отвратительна, а её образ. Жизнь — самое прекрасное, что может быть». Самое прекрасное. Он хрипит, как в наркотическом трансе, распахивает влажные глаза и смотрит страдающе, режуще и сучит ногами по ковру в тщетных попытках найти менее болезненное положение. — Вам неудобно? — подключается Ацуши, заприметив его метания. Дазай ухмыляется и косит глаза вниз, смещая внимание на одну из причин «неудобства». — Посмотрите, он ещё и издевается… — Осаму выстраивает обиду, но не успевает скуклиться, как нечто метафорическое и острое протыкает висок: что-то опасное проскальзывает на дне его расширенных зрачков, в мышцах застывшей мимики и задрожавших фалангах. Тигр подхватывает его под коленями и поднимает на уровень груди, не останавливаясь… — Так будет лучше? — и закидывает его ноги на плечи, придерживая ладонями. Дазай отмирает через секунду от шороха, сопровождающего поиски тюбика крема, и трясётся, перед тем как упасть в лихорадочных конвульсиях. Конечно, упасть в рассудке. В осязаемом настоящем он и так уже лежит. — Да… Да, Ацуши-кун. Так… лучше, — он давит из себя слова. Ком смущения и стыда встаёт поперёк горла, но на лице светится бездушная гримаса чего-то приветливого, вроде любящего. Звонкий щелчок оповещает. Дазай ощутимо вдавливает кости в лопатки, но Ацуши не жалуется: выталкивает шарик густой субстанции на пальцы, задумчиво размазывает между ними и всё время выглядит таким строгим, просто до ужаса. — Дазай-сан, а Вы когда-нибудь… — Накаджима непроизвольно подкидывает продолговатую упаковку вверх от безделья и утруждающих размышлений, чтобы после вспомнить пьяную формулировку, которая его спокойной душе не нравится до скрипа зубов, но которая кажется единственной… верной, — до-... Долбились в зад? Дазай громко хрюкает и кашляет от слюны, попавшей не в то горло. Теперь-то тигр понимает, что сморозил… — Ацуши-кун! Что за выражения? Вот нахватался со своими Акутагавами и прочими… — наставник упрекающе качает головой и хмурится в попытках не залыбиться раньше времени. — Но Вы ведь сами так говорили… Не помните? — Накаджима вслед за ним двигает головой, наклоняя вбок. Осаму перестаёт притворяться и непонимающе хлопает глазами, выскрёбывая из головы остатки сознания. — Когда это?.. У меня даже таких слов в лексиконе нет! Уж не знаю, кто там тебе… — Ну как же, — Ацуши включается в придуманную наставником игру, — а бар не помните? Вы были пьяны, рассказывали мне про девушек, и… Если бы сейчас была такая возможность, Осаму приложил бы пальцы к своим губам, но руки связаны, и он только жмурится с наигранной растерянностью. — Это… это ты не со мной пил, значит. — С кем, если не с Вами? — подопечный забавно приподнимает брови. Дазай фыркает в ответ. — Откуда ж мне знать, сколько у тебя собутыльников! Может, с Кёкой-тян… — Ей четырнадцать… — Я не осуждаю тебя, — суицидник глубокомысленно прикрывает глаза, — Кёка-тян достаточно взрослая для таких разговоров… — Вы!.. Какой же Вы… извращенец, — в порыве недовольства Ацуши мажет прохладными от крема пальцами по горячему бедру. Осаму вздрагивает и хитро прищуривается, прислоняя ногу, чтобы «вложить» её в ладонь. — Разумеется. Это ведь я собираюсь, как ты сказал, «долбить в зад» своего наставника, — без раздумий бьёт по больному, но Лунный Зверь отважно принимает удар и соскакивает с темы. — Вы не ответили, — он придвигается ближе, чтобы лодыжки не соскальзывали с плеч, и задирает его колени выше. Дазай прогибается в спине, закрепив себя в этом положении, и уточняет с каким-то тяжёлым, неоднозначным взглядом, контрастирующим с общей беззаботностью: — Тебя это интересует, Ацуши-кун? — он дёргает руки ближе к макушке, но ремень не даёт, стягивая запястья. Под пережатой плотью лениво циркулирует кровь, и собственный пульс вкупе с лёгкой опьяняющей болью действуют подобно афродизиаку. — Просто у меня совсем нет опыта в… таких вещах, — Ацуши хотел бы неловко потереть затылок, но пальцы противно липкие от крема, — я был бы благодарен, если бы Вы… эм… направляли меня, Дазай-сан. Тот на просьбу многозначительно хмыкает и, растянувшись в улыбке, спешит сломать чужие надежды. — Вынужден тебя разочаровать, меня никто никогда не… — пауза противоречивых мыслей, и он использует своё пьяное высказывание: — …долбил в зад, — нет, всё-таки это совсем не его. Неромантично и откровенно. Не нравится до скребущего песка в горле. Неужели он действительно мог такое сказать?.. — но я попробую научить тебя определённым навыкам, Ацуши-кун, — лукаво приподняв губы, Дазай похотливым взглядом засасывает Лунного Тигра, плавающего в чувстве… пристыженности? Если бы. Больной заинтересованности и жгучего, разрывающего до костей вожделения. Его лимонно-кислотная пучина топит в себе сирень, а холод льда всё пронзает зрачки. Он знает, что подопечный не обладает способностью контролировать эмоции — он их просто держит, пока те не сорвутся с цепи, и прямо сейчас вся страсть, кровавая и ненасытная, выворачивает наизнанку зверскую душу. Животное голодно облизывается, а Накаджима ласково гладит, положив тёплую ладонь рядом с пахом. Дазай сглатывает, уперев бессмысленный взор в потолок. Следить за чужими действиями невозможно. Слишком… Стыдно. Ему приходится признаться в этом себе. Если Ацуши продолжит так нежничать, он точно сойдёт с ума. — Дазай-сан, что я могу… кхм, сделать? — насилуя несчастный тюбик, он смазывает влажными пальцами пресс, очерчивает ногтями рельеф косых мышц и параллельно размышляет о чём-то своём, недоступном. Переворачивая голову то на один бок, то на другой, Дазай подсознательно сопротивляется холодным касаниям, покрывается мурашками и дрожит, будто тигриные когти проводят по нему, не царапая — ластясь, и на подкорке стучит лишь — «коснись меня. Ещё. И ещё… И здесь.» Но вслух произносит совсем другое: — Не зови меня так. Хотя бы сейчас,— и отвечает на недоумённый взгляд, вынужденно отрываясь от надзора за потолком, — не пойми неправильно, Ацуши-кун. Меня невероятно возбуждает твоя уважительная форма и обращение во множественном числе, особенно учитывая то, что ты собираешься сделать, — хотелось бы добавить «со мной», но тогда тигр гарантировано свалится в обморок от передоза похабных речей. Дазай намеренно отмеряет паузу, чтобы дать ему переварить услышанное, — но ты мог бы… — …Я понял, Осаму, — оказывается, это не требуется. Его чуть шутливый и вкрадчивый голос до мурашек приятен. Наречённый даже прекращает движения затылком, удивлённо моргая, и приоткрывает губы, будто пытаясь проглотить звук своего имени. Распробовать на вкус, посмаковать на языке и прожевать, раскромсав зубами, ведь кто ещё произнесёт его так? В соитие с надеждой и похотью, с нежностью и строгостью, в полном контрастном и ярком безумии. А он ведь просто имел в виду формальности вроде «сан» и «Вы», но так… так тоже неплохо. Ацуши не даёт рассмотреть своё лицо — шустро скрывается за коленями, ныряя вниз, и Дазай хмыкает где-то на подсознательном уровне. Ехидные думы приходят и бьют его по мозгам с новой силой от последующего неловкого вопроса: — А что ещё?.. Прищуренные аметрины сияют холодом в лунном свете, но от него нутро не мерзнёт — обжигается, как в самую суровую зиму. Ацуши склоняет голову, и блики, словно и впрямь отражённые в драгоценных камнях, впиваются ему под ногти иглами. Красиво. Больно. Возбуждающе. И с губ срывается обречённое: — Коснись… Ацуши. Звеняще, как металл по стеклу, на выдохе, ещё не последнем. Он не смеет ослушаться, а Дазай не смеет посмотреть. Тонкие пальцы обхватывают жёстко, пережимают основание уверенно и спокойно. Он чуть не теряет сознание, непроизвольно улыбаясь, и рассеянно скользит зрачками по краске наверху. Горло разрывает хрип. — Эй-эй, Ацуши-кун… — с тянущем чувством Осаму податливо выгибается в спине, следуя вверх за нещадящей рукой на члене, — будь… полегче. Прояви уважение к старшим. Возможно, он ошибся, когда посчитал, что Лунный Зверь будет так уж нежен. Возможно… Но так даже интереснее. — Прошу прощения… Я просто… — тот виновато опускает веки и значительно ослабляет хватку, позволяя блаженно выдохнуть. Но томящееся в желудке волнение, как камень, падает по пищеводу, не отходит от него, припечатывает спиной к ковру, — просто я обычно так делаю… себе. Ацуши совсем отворачивается, явно посчитав, что сболтнул лишнего. Пару секунд Дазай выглядит озадаченным, а после мягко смеётся. — Я обязательно учту это, Ацу-чан, — прозвище срывается чересчур легко и заставляет покраснеть до кончиков ушей. — Не зовите меня так! Я ведь не зову Ва… тебя Дазай-чан, — смутившись окончательно, он скрывает лицо за ладонью, а другой так и продолжает держать пульсирующий член, и это, мягко сказать… некомфортно. От такого простого (без)действия все железы в организме перекручиваются и жмут друг друга, как переплетённые вены, в безумной жажде большего. — Правильно. Зови меня Осаму-чан, — и хитрая улыбка искажается от шока. Новое движение, плавное, но сильное, настигает его нежданно. Кости будто тяжелеют в разы, печень надувается от желчи, а кишки грозят лопнуть. Всё тело становится таким неподъёмным, и в то же время волна непередаваемой эйфории накрывает мозг, смывая тревоги, и лёгкие возобновляют работу по перекачке кислорода в кровоток. Ацуши, видимо, беспокоится резкими переменами настроения, как от веселья к наслаждению и от него к полному опустошению приходит наставник. — Всё ещё слишком сильно? — с внутренним страхом услышать положительный ответ вопрошает Ацуши, по инерции поглаживая тёплую истекающую головку большим пальцем. Ноги, покоящиеся на плечах, мимолётно напрягаются, худые, зубчатые от шрамов икры подтягиваются и расслабляются. Он кладёт на колено руку, поглаживает, словно пытаясь Дазая успокоить. Тот произносит совсем не то, что ожидал Накаджима, ввергая в ступор. — Тебе, наверное, тяжело, Ацу-чан, — он неприкрыто намекает на красное напряжение, прижатое к животу, которое тигр волшебным образом умудряется игнорировать. Ещё одна способность?.. — я мог бы сделать что-нибудь в ответ. Подопечный на секунду задумывается, что может сделать человек со связанными руками, и будто прочитав его мысли, Осаму опровергает: — К примеру… м-м, — иллюзия умственного процесса осязаема в пространстве, — пососать. Что скажешь? А Накаджима ничего не скажет. Дазай почти вскрикивает и вновь тяжело вздыхает, ощущая, как чужие, очень приятные пальцы чутко сдавливают ему мочеиспускательный канал. Это больно, но от этих сильных ласк всё внутри тяжелеет, словно плещется под кожей и норовит выплеснуться, но за неимением возможности возвращается к истоку и прожигает горячим ножом набухшие пузыри в желудке. Он стонет снова, протяжно и страдающе, откинув голову и закрыв глаза. Ацуши наблюдает за ним стеснённо и в то же время заинтересованно и пробует переместиться на заманчивую щель уретры, поблёскивающую мутной каплей, не обращая внимания на то, что собственное достоинство давно пачкает обожжённый живот. Дазай ахает удивлённо и с лёгким испугом, стоит острому ногтю отодвинуть мягкий край и погладить, вынудив его закрутить бёдрами и, завибрировав тонкой струной, тихо взвыть, сжав чужую шею ногами. — Пощади-и… Ацуши, тебе так идея с минетом понравилась?.. — недолго думая, он облизывается и призывно высовывает кончик языка. Тело очень просит, чтобы его схватили за этот длинный мышечный орган и как следует оттянули. Сглатывая вязкий ком, Ацуши ощущает себя так, словно вся жидкость из члена льётся ему в рот из собственного пищевода. Отвратное чувство, но возбуждение захлёстывает до такой степени, что когти Лунного Зверя, корябающие стенки желудка, кажутся приятной щекоткой. Он едва ли не мурчит и делает несколько глубоких вдохов и выдохов перед тем, как животное в мозге приказывает ему протянуть руку к очаровательно бледному, хаотично разрисованному краской лицу. Жарко. Первое, что понимает Накаджима и замирает в паре сантиметров от чужих губ. Дазай поднимается на связанных руках из последних сил, чтобы коснуться языком пальцев и лизнуть, всмотревшись в туманные сиреневые глаза, как едкий дым, распыляемый в атмосфере. Он теряется в полотне, застилающем его взор. Если бы Дазай знал, как умоляюще выглядит сейчас, не стал бы так делать. Ацуши забывает дышать и окунается с головой в тёмную патоку, в жидкий шоколад, разливаемый у него в горле с примесью красной вишни, блестящей в холодном свете. Дазай удовлетворённо мычит, когда его гибкий, вертлявый язык всё-таки зажимают между большим и указательным, чуть растирая в опьяняющем тепле. Он разводит ноги на плечах и ухмыляется одними глазами, пожирая завлечённого этим представлением Ацуши, аккуратно и совсем слегка потянувшего его за кончик. Он высовывает лучше, чтобы ногти больше не касались каймы, а по пупырчатой слизистой скатывалась слюна и капала на розовые пластинки, увлажняя фаланги. Он будто специально смочил себе язык, чтобы обслюнявить чужую кожу. Дазай стонет без шансов сказать хоть слово. У корня начинает побаливать и ломить, но он и не думает воспротивиться, ведь подопечный с таким интересом заглядывает в приоткрытый рот, что ему начинает срочно требоваться ноготь, а лучше палец в подтекающей уретре. Как прочитав мысли, Ацуши возобновляет круговые поглаживания на головке и вновь припадает к мягкой щели, размазывая выталкиваемые наружу капли. Тягучие, согревающие. Двинувшись ногтем на какой-то миллиметр, он заставляет Дазая сжать бёдра от странной щекотки и резко дёрнуть головой назад. Накаджима вовремя отпускает язык (а то вырвал бы), и наставник хнычет с претензией, как недовольный ребёнок. — Осаму… — он вновь зовёт, неуверенно, скорее для себя, пробует имя, такое сладкое и отлично растягиваемое (интересно, сам Дазай такой же?) и в порыве самых искренних побуждений лобзает колено трепетно, благодарно, что мурашки разбегаются по ноге, вспучивая кожу. Дазай концентрируется на потолке, словно он намного соблазнительнее, чем всё, что происходит сейчас перед носом. И стоит на миг отпустить контроль, как липкие пальцы касаются щеки. Он перемещает дезориентированный, размытый взгляд и поворачивает голову, чтобы губами коснуться их. — Что, Ацуши? — говорит тихо и почти не издевательски, с тенью кокетства. Осаму представляется таким чувствительным, словно любое действие заставит его стонать и биться в конвульсиях. Впрочем, так и есть. Ацуши титанических усилий требуется отлепить присохший язык от нёба и перебороть жар, себя и, что самое главное, — животное внутри, которое шепчет ему не медлить ни секунды более. Оно ненасытное, и Накаджиме проще свалить вину на свою способность, чем признать — он и есть этот жадный до крови тигр. — Я не хочу заставлять тебя что-то делать, Осаму, — молвит он гипнотически спокойно. Хорошие слова. Вот бы так на работе тоже, — я бы хотел… — Ацуши неуверенно очерчивает взбухнувшую вену на члене, спускаясь ниже… И тычется в упругую кожу чуть выше ануса, задевая расшатанный нерв, который, дрожа, отдаёт тоненький, но пронзительный сигнал в зудящий порез на бедре. Он наблюдает, как вытягиваются мышцы на животе, и сужаются глаза от лёгкого прикосновения. Щепетильный. Дазай оказывается довольно уязвимым и напряжённым, поэтому Ацуши уточняет на всякий случай: — точно я могу?.. — Добавь крема. Я не хочу быть порванным, — он безмятежно смеётся, проходясь языком по пальцам, и Накаджима, на долю секунды поверив в подлинность реакции, поражается его непринуждённости. А потом приходит осознание, и становится до скрежета костей нервозно. Все эти изгибания, улыбки, шальные зеньки — беспокойство, выедающее внутренности волнение. Оно придавливает булыжником, который то и дело, как подвешенный на пружине, качается то вверх, то вниз, разбивая по дороге и смешивая недра кишок. Оно отягощает, но именно из-за него наступает такой долгожданный экстаз и дикое рвение всадить нож в живот, чтобы лопнул тот распирающий изнутри пузырь, и облегчение затопило бы все свободные ниши. Ощущения не вытекут даже с сердцем, — Ацуши знает это. Он верит в Дазая, но в его чувства — нет, особенно когда тот трёт связанными ладонями, перебирает пальцами кожаную змею и пытается что-то сделать с этим. Ему не хочется помочь, — он должен признаться в этом, потому что Дазай, лежащий, обнажённый, истерзанный и глотающий ртом воздух, живой. Живее, чем когда-либо, живее, чем на пороге смерти. И он плохой актёр, — Ацуши никогда не скажет ему столь обидных слов, — но все делают вид, что верят в его маску, потому что никому и в голову не могла прийти мысль снять её. Под ней — ничего. Кровавое месиво огненной гиены, выжженный раскалённым металлом оскал, алая полоса, как обвивающая плеть, на шее и всё. Ничего больше. Осаму мог бы сказать, что ему грустно, но он не знает, что такое грусть. В его мыслях бушует шторм и град бьёт по черепной коробке, и все эмоции давно крутятся в смерче. Самое забавное, что он может с лёгкостью понять, что испытывают другие, но всё, что касается себя, такое… иллюзорное. Прямо как само его существование. Бессмысленное. Отчаянное. На пропасти, и дно зияет чернотой так заманчиво… Ацуши гладит его по локтю и выдыхает шумно, щёлкнув крышкой тюбика. Дазай удобнее помещает ноги, касается ягодицами его острых коленей и притягивает к себе за плечи, вынудив быть ближе, горячее, свободнее. Рука под чужими пальцами напрягается, бинты под ремнями всё затягиваются, всё туже от каждого дёрганья. — Нужно развязать… — бурчит Ацуши с решительностью: да, определённо, и нарисовав на лбу озабоченные складки, уже тянется к ножке стола, но Осаму напрягает бёдра, не подпуская ближе. — Не хочу, — капризно возражает он, и Накаджима, нахмурившись в ответ, только качает головой: как ребёнок, — неужели тебе не нравится, Ацуши-кун? Игриво сверкнув глазами, он наклоняет голову так, что в позвонках что-то хрустит, и плутовато лыбится, потираясь ухом о своё плечо. Недовольный подопечный обхватывает перебинтованную шею, давя на мышцы под челюстью, и настойчиво возвращает в исходную позицию. — Дазай, — серьёзно зовёт он. Тон сочится строгостью Куникиды, когда тот отчитывает самоубийственного коллегу за очередной прогул. Осаму непроизвольно съёживается, а Накаджима прикусывает язык, чтобы приевшееся «сан» не пошатнуло его уверенность. Он принимает правила игры. Если наставник хочет, чтобы с ним общались так, то пускай… Ацуши набирает побольше воздуха в грудь: — пообещай мне, что скажешь, если я сделаю что-то не так. Я не хочу причинить боль, — иными словами, просьба о том, чтобы Дазай не терял рассудок. Что ж, это… Невыполнимо, но вокруг сердца теплеет от заботы. Осаму смотрит на него долго и непроницаемо и улыбается растерянно, но смиренно. Желудок скручивается от пробирающей дрожи. — Хорошо, Ацуши, — он выдыхает скованно, но подопечный так и не двигается, всё пилит и пилит, разрезая ему кости. Он задыхается, — я обещаю, — лживо и очень тяжело. А так грезилось быть искренним. Дазай горько усмехается, когда в обличье чистой любви его снова целуют в колено, будто поощряя за послушание. Слушаться кого-то он не привык, подчиняться — тоже, но Ацуши… Для него можно иногда побыть послушным. Точнее, сделать вид. Осаму дико мерзко и тошнотворно от самого себя. Его единственная пламенная мечта — отдаться полностью, без остатка, раствориться и сгореть, став пеплом, — лишь мечта, жуткая, неосуществимая, потому что странствующее сознание постоянно куда-то уплывает, не цепляясь ни за какие чувства. И оно выдирается резко, на поверхность, облизанное северным ветром. Ацуши выдавливает шарик крема прямо на головку, перекрывает на миг пульсирующую щель, и мягкая субстанция морозом прокалывает разгорячённую кожу. Дазая потряхивает от неожиданности, пронзённого иглой холода. Мышцы живота напрягаются, грудная клетка приподнимается под сиплый стон, натягивая полотно кожи. Ацуши размазывает пальцем сгусток по красной плоти, ведёт вниз, и мазь ошмётками белеет на выступающей вене напряжённого члена. Тонкими пальцами невесомо гладит мошонку, щекочет своим раздражающе нежным прикосновением и, двигаясь к сжатому кольцу, задерживается у края… Дазай вскидывает бёдра, хлопая ляжками по животу и проезжаясь по голой груди. Накаджима сдавленно шипит от попадания на соски и, под стон отчаяния убирая руку, хватает за ноги, чуть разводя в стороны. — Осаму?.. — ласково-беспокойно звучит тихий голос, и Дазай в истерике хочет заткнуть чужой рот губами. У него уже задница зудит в нетерпении, а этот знай своё «Осаму» и останавливается, когда ни попадя. Ужасно. Маньяк-суицидник жалобно всхлипывает. — Я сделаю всё, что прикажете, Накаджима-сан, — подопечный не успевает осмыслить новое к себе обращение, когда наставник тянет прискорбную, фальшивую улыбку, — только, молю, чуть-чуть, вот прямо совсем немножко быстрее, — последнее слово он едва ли не рычит, сжимая челюсти со всей силы. — О… — лишь это выдаёт Ацуши и тут же заливается краской. Пальцы разжимаются и сжимаются на ногах, поглаживая неровную кожу, — я-я, понял… Дазай свистяще выдыхает, надеясь, что он наглядно продемонстрирует, что именно «понял». Ничего. — Если я когда-то чем-то обидел тебя, Ацуши-кун, то… — он не договаривает, потому что влажный палец вдруг тычется прямо в сжатое кольцо, и всё изнывающее, горячее нутро застывает и немеет в болезненном трепете. Нос не дышит. Рот — тоже. Осаму хаотично шарит суженными зрачками по однотонному потолку, переплетая фаланги связанных кистей, и старается сделать один жалкий вдох. Ещё немного, и Ацуши физически ощутит его волнение, просто проникнув глубже… Кишка стискивается вокруг него, будто желая засосать и не выпустить назад. Он чувствует, как ноготь противится сжимающимся впереди сфинктерам, рискуя быть оторванным и потерянным в огненной гуще навечно. Дазай внутри не менее опасный, чем снаружи… Ацуши отгоняет глупые, неуместные мысли и старается настроить себя на изучение загадочной локации, никем до этого не тронутой. В какой-то степени это даже льстит, но он не поддаётся разливающейся неге в собственнической душе и на пробу двигается в самый апогей пучины, в пекло, обжигающее жаром, бросающим в озноб. Кончик пальца лижет ножом и сдавливает, словно горло попавшую еду, прежде чем переварить. Из настоящей глотки вырывается протяжный, почти предсмертный хрип. — …Сделаешь всё, что я скажу? — неожиданно для самого себя переспрашивает Ацуши, и Дазай активно кивает, отбивая затылок об пол. — Всё, что угодно, — он скалится, извиваясь от тянущего вторжения и похотливого интереса, скручивающего желудок от того, что может «приказать» ему подопечный. Но не это главное. Главное то, что он очень жаждет глубже в себе, а ради этого готов на всё. — Тогда… — Дазай спускает ноги с его плеч, и Ацуши наклоняется к нему плавно, зачаровывающе, дыханием касаясь струпа на ключице. Оно глухим ударом тока отдаёт в сердце, заряжая организм нервной дрожью. Лунный Зверь приподнимается, стреляя вертикальными чёрточками в абсолютной желтизне, — у меня есть только одно желание — чтобы Вы перестали пытаться совершить самоубийство, — улыбка Осаму медленно сползает с лица вместе с похотью. Он уже не комментирует переход на «Вы», бултыхаясь в вакууме, но Ацуши и сам не воспринимает свои слова всерьёз — судя по мягкому, обречённому взгляду, он сказал это просто, чтобы сказать, осознавая бессмысленность заявления. — Ты просишь меня о невозможном, — выражение скорбной усмешки рисуется на пустой физиономии. Осаму жмурится и сжимается на пальце, протолкнувшимся вглубь. Кончик языка проводит по кости, — давай… что-нибудь попроще. Ацуши слегка прикусывает грудь и размышляет несколько секунд, зализывая бледный след от зубов, наливающийся красным, прежде чем вставить на две фаланги и попробовать согнуть. Стенки на миг податливо раздвигаются, но тут же напрягаются, вытягиваясь. Дазай ногами обхватывает его талию и бесшумно выдыхает, непроизвольно приподнимая уголки губ. Слабое давление распирает органы безумным осознанием, кто именно силится проползти ему в прямую кишку. Отчаяние может накатить слишком скоро, если думать над этим немного дольше. Лучше не думать. Это определённо лишнее. — Если я ещё раз попрошу… — Ацуши медленно толкается в напряжённое нутро, выгибая Дазаю спину мазком по отзывчивой зоне. Тот смотрит на него внимательно, насколько позволяет тонкий и безжалостный палец, до костяшки погружающийся в него. Кишка реагирует вибрацией на очередное покачивание внутри, — не молчать?.. Осаму прыскает с горечи и цыкает от резкого удовольствия. Мягкое движение, задевающее простату, происходит у него будто в трахее. — Я сказал «попроще», Ацуши-кун, — он испускает короткий смешок и хитро улыбается, — не боишься, что я буду лепетать всякий бред или смущать тебя комментариями? — он перемещает взгляд на свой поджавшийся живот и резко выделяющиеся косые мышцы. На прижавшийся член старается не смотреть. Мысль, что палец в заднице доводит его до состояния течки, малость удручает. Или это из-за Накаджимы?.. В любом случае ничего хорошего. Ацуши медленно мотает головой, обращая к нему переливающиеся, как мёд, аметрины. Кристальные, твёрдые, но иррационально тёплые. — Я буду бояться, если ты будешь молчать, — и он резко выдёргивает палец и погружает обратно, натирая стенку рядом с простатой. Дазай отрывисто стонет и морщится от ощущения липкой влаги на животе и кромке бинтов, стекающей с головки. Его тёмные, опьянённые глаза, открываясь, смеются над хмурым Ацуши, который ладонью отводит его бедро, не давая сомкнуть проход, и увлечённо наблюдает за тем, как розовые сфинктеры натягиваются вокруг фаланги и следуют за ней, пока она выходит. Дазаю становится не до смеха, когда пальцами второй руки он поочерёдно давит на промежность, массируя. Жутко хочется свести ноги, но Ацуши находится чётко между ними, поэтому он сжимает его до боли в рёбрах. Любимый подопечный терпит всё. Осаму почти не чувствует кистей и принимается шевелить ими, растирая запястья друг о друга, пока его гладят изнутри, выкручивая кишечник щекотливым блаженством. Он трёт ступнями ковёр, спиной ездит назад и вперёд, следуя за лёгкими толчками, и прикусывает губу до бела, когда стенки раздвигают уже двумя пальцами. — Посильнее, — Дазай даёт назад, насколько позволяет удерживающий ремень, и насаживается задницей до упора. В венах колет болью и бурлит кровью, но внизу живота разливается согревающее удовольствие, от которого пульсирует мозг, и член тяжелеет. Нутро приятно печёт трением костей, расслабляя напряжённые икры. Ацуши ненадолго замирает внутри, поглаживая слизистый слой, и утопает в густоте крема и смазанных мышц, лениво сжимающих в ответ. Он вглядывается в умиротворённое лицо, гадая, притворяется ли Дазай, или ему действительно хорошо. Ацуши очень хочет спросить, но прикусывает зудящий язык и продолжает плавные толчки, считая подёргивания тела под собой. С двумя пальцами идёт лучше, стенки податливо раздвигаются, прилегают к коже плотно и обволакивают пястные суставы. Внутри Осаму мягко и горячо, и Ацуши плавится только от представления, что будет, когда он окажется в нём. Кровь приливает к щекам от бесстыдного рассматривания пульсирующей дырки, растянутой вокруг фаланг, от напряжённого члена, блестящего влагой, и поднявшихся яиц. На одном особенно сильном движении Дазай сдавленно хрипит, и морщины на лбу сдвигаются к центру. Но он быстро расслабляет мышцы и улыбается, пошло облизывая губы, прищуренными глазами вылавливает каждую эмоцию на чужом лице и манит, манит… Склоняет голову набок и взъерошивает волосы, от чего возникает нужда в этот же миг почесать ему котелок, что Ацуши и делает, не продержавшись и минуты. Осаму довольно жмурится и закатывает зрачки под веками от выворачивающего удовольствия, змеёй окутывающего органы. Третий палец выдавливает из него хныканье и вынуждает дёрнуть бёдра подальше от Накаджимы, чтобы избежать тяжёлых последствий. Твёрдые «инструменты наслаждения» приостанавливают процедуры, бездействием натягивая стенки слизистой, и Дазай всхлипывает сквозь шумный выдох, злясь на себя за «быстротечность». Налившийся член пульсирует, канал внутри будто горит, нагревая своим жаром головку, и обеспокоенный голос Ацуши совсем не к месту. — Осаму, больно? Мне вынуть? — он нависает над ним и слышит возмущённое, протестующее мычание. Фаланги стискивают изнутри мягкие стенки, чуть не ломая кости, и Ацуши осторожно поглаживает подушечкой безымянного кишку и массирует у корней волос свободной рукой, успокаивая. Дазай в волнении крутится на его пальцах и отрывисто шепчет сладострастную мольбу в нос нагнувшегося подопечного. — Пожалуйста… — горячее дыхание щекочет порозовевший кончик. Жёлто-сиреневые глаза беспокойно наблюдают за ним, и сломленный, отнюдь не наглый оскал выползает на физиономию самоубийцы, — будь так добр, пережми меня там… Ладонью. А то я… — Дазай сокрушённо выдыхает, отведя взгляд, — могу не выдержать. Тёмная радужка гипнотизирует больным блеском, соблазняя выполнить сказанное, но Ацуши, не изменившись в лице, лишь непонимающе склоняет голову и мягко погружается вглубь. Смущения нагоняет тяжёлый, протяжный стон наставника, заполнивший тихую гостиную. Непослушное тело отчаянно дёргает связанными руками, и подопечный перемещает руку с волос на кисти, касаясь придвинутых друг к другу пальцев. Он заботливо подцепляет указательный, словно пытаясь утихомирить чужое волнение. — Даза… Осаму, — Ацуши сглатывает на очередное сжатие нутра, чувствуя, как тесно становится пальцам. Импульс, проходящий сквозь них, по венам проникает вниз, к самому члену — по крайней мере, так это понимает тигр, когда распалённая плоть дёргается в ответ. Он осторожно трёт раздражённую простату, чтобы, жалобно прохрипев, Дазай немного расслабился и перестал так яро стимулировать либидо. Накаджима переводит дыхание — лёгкие будто распирает, а сердце ползёт между рёбрами, — мы можем закончить на этом, — тараторит он, — совсем необязательно… — но суицидник одним взглядом заставляет его замолчать. — Плохой из меня наставник… если я не позабочусь о своём подопечном, — Дазай приподнимает влажные губы в мягкой, даже искренней улыбке и сгибает ноги в коленях, раздвигает, раскрывая себя шире. У Ацуши сердце уже стучит в горле, чуть не выпрыгивает, и он пытается проглотить его, но не выходит. Приятное волнение смешивается с удушающей тошнотой, с ощущением того, как кишки крутятся и переплетаются в животе. Ком слепленной слюны плывёт по глотке, и он силой рассасывает его в желудке, получая секундное освобождение. Затылок чудом не раскалывается от удара. Дазай стонет от пьянящей боли, от жёсткого давления и хлынувшего по венам экстаза. Крепко зажмурившись, Ацуши прерывает его метания, захватывает горячую плоть мягко, настойчиво, захлёбывается в дурманящей похоти, в смущении, которое меж зубов пропускает голодный зверь, и чувствует, как жар расползается по телу, поглощает разум, будто при температуре. От одного вида Осаму, жалобно хнычащего и выгибающегося, растирая бинты об ремни, раздражая голую кожу об ковёр, он рычит. И лобзает грудь, зацеловывает шрам, давит пальцем на головку, предаваясь чужой дрожи, и смотрит в тёмные серьёзные глаза с застывшими слезами в уголках. Дазай приподнимает голову, не сводит с него взгляда, и в его пронзительных зрачках Ацуши замечает не скрытую желанием бдительность. — Презерватив в тумбочке. Первый ящик, — чеканит готовую фразу, а Накаджима скептически приподнимает бровь. — Может, в штанах есть? — высказывает он в шутку, припоминая озабоченность наставника плотскими утехами, но тот, кажется, юмора не понял… — Да, возможно, есть, — отвечает задумчиво. Ацуши надменно прикрывает веки. — Я же пошутил… — …Нет, возможно, нет, — исправляется Дазай, бровью не поведя. У него всё решается довольно быстро и просто. Вздохнув, Ацуши слезает с него, становясь сбоку на колени, но при попытке встать выясняется, что пульсирующая, отяжелевшая плоть плохо поддаётся концентрации. Осаму наблюдает за ним лукавым, повеселевшим взглядом, хотя сам едва ли смог бы переместиться, разнеженный и опалённый, хоть на дюйм. Ацуши силой воли заставляет свои ватные ноги выпрямиться и держать бренное туловище, пока оно делает несколько решающих шагов к тумбе, раскрывая ящик, пока, взяв шуршащую упаковку с подозрительным, однозначным содержимым, вернуться и сесть наставнику на бёдра, тяжело вздохнув от покачивания красной плоти и холодного воздуха, обволакивающего её. Дазай вторит его звуку. Шелестящий стон, почти неслышный, мягко касается ушей. Ацуши гладит его по ноге, между тем пытаясь разобраться, как открыть пластинку неизведанного материала. Наставник специально не спешит подсказывать, просто следит за его растерянными и бессмысленными действиями, словно глядя на белку, которой попался очень крепкий орех. — Попробуй зубами, — старательно подавляя издевательскую усмешку, выговаривает Осаму и прикусывает щёку, когда Ацуши взаправду внимает его словам. Никакого щелчка, клацанья резцов, но он так явственно воспроизводит в голове этот звук, что, кажется, будто он разрезал воздух и остался висеть невидимым металлом, таранящим лёгкие при каждом вдохе. Тонкие, мокрые губы Накаджимы обтягивают тёмную плёнку, примыкая к ней, и, задержав во рту, выпускают. Два точных прокола зияют в жёсткой упаковке, вызывая у Дазая восхищение вкупе с туманной нервозностью. Хмурый вид Ацуши, оценивающего собственную работу, забавляет. Осаму мог бы смотреть на это долго, но собственное кипящее возбуждение вынуждает помочь. — Возьми в рот, — с улыбкой мурлычет он, досадно, но не имея в виду ничего, что действительно бы хотелось. Дождавшись, когда подопечный вновь поместит упаковку, полную микробов, в свою полость, инструктирует: — наклонись. И когда я схвачу, тяни на себя. Юркий язык, смочивший розовую кайму, привлекает куда больше слов. Ацуши щурится недоверчиво, наклоняя голову, и Дазай лыбится шире, предвкушая эффект от собственной шалости. Зажав в зубах упаковку, тигр с опаской наклоняется к его лицу, и, не стерпев, наставник что есть мочи кидается навстречу. Ацуши вздрагивает, когда он вгрызается в упаковку, и сам стискивает челюсти, пронзая клыками. Дазай дёргает головой, падает затылком назад, и пластик с хрустом разрывается, оставляя тонкую полоску в чужих губах. Переливающимися похотью чёрными алмазами он выедает душу, пока сплёвывает себе на грудь презерватив и обессиленно ложится головой на ковёр, разминая натруженную шею. Дазай шевелит руками в оковах, будто прося освободить, но Ацуши больше не видит его мольбы. Он лезет пальцем в рот, несколько мучительных секунд пытаясь снять плёнку с клыков, и небрежно бросает её на белый ворс. Впервые Осаму лицезреет это — его яростную страсть, истинное его вожделение и чуткий мазок желания по израненной ключице, подбирая лежащий надоедливый элемент. — Надеюсь, ты знаешь, как его надевать? — шутливо поддевает Дазай, но неудачно. Ацуши кивает серьёзно, отнюдь не задетый издёвкой, и натягивает на свой агрегат так называемую «защиту». Неинтересно. Он быстро теряет веселье, прикусывая щёку, и по совету Накаджимы старается сосредоточиться на ощущениях. Удержать уплывающее сознание, которое норовит закрыться от перспективы «продолжения». Дазай почти теряется, когда на бедро, поверх бинтов ложится ладонь, придавливая их к кровоточащим порезам, и открывает рот в просьбе не терзать. И закрывает. Горячая рука прижигает раны сквозь ткань, раздражает, но, несмотря на повреждения воспалённой плоти, он вдыхает этот момент, как свежий воздух после дождя, и растекается в надуманном разумом блаженстве. Ацуши то ли не чувствует, то ли не понимает, но не убирает ладонь, а Дазай стекленеет под ним, испепеляя глазами потолок, и только тихий, чуть хриплый голос возвращает в настоящее. — Как ты… как ощущения? — щёки подопечного странно краснеют, словно ему неловко от собственного вопроса, но Осаму привлекает не это. Он распалён, заведён и… Голоден как зверь. Смог бы в таком состоянии прекратить, если сейчас скажет «мне дурно»?.. Смог бы себя усмирить? Сам Дазай бы точно не смог. Скорее убил бы. — Лучше не бывает, — заявляет он с легкомысленной улыбкой, зная, как это не нравится Ацуши. Тот предсказуемо смурнеет, утомлённо прикрывая веки, и всё так же терпеливо качает головой. — Я серьёзно. И ничего не делает больше. Ждёт ответа, а Дазай сходит с ума от сочетания заботы и возбуждённый дрожи в его деланно спокойной интонации. Как же это… Бесит. Он совершает последнее движение руками, чувствуя, как злостно кожаная змея обвивает запястья, и испускает тяжёлый вздох. Осознаёт ли Ацуши, в каком положении находится? Осознаёт ли, сколько власти у него сейчас? Что он может вгрызться в него зубами, сорвать бинты и вскрыть шрамы? Что он может сделать всё, что угодно, а он не то что освободиться — дёрнуться не успеет?.. Будь Дазай на его месте, не смог бы устоять от соблазна, от издёвки — самого безобидного, что может сделать, но Ацуши — дело другое, он не искушён такими низменными вещами. Наставник его над ним подтрунивал часто, смеялся, неудобно шутил… Может, он таким образом мстит? Тогда это действительно жестоко. Для Дазая нет пытки хуже чужого бездействия, вынуждающего делать не то, что бы ему хотелось сейчас. Но вместо того, чтобы сказать, он жалобно хнычет, разбивая на осколки аметрины звонкой мольбой, эхом планирующей в полёте. Ацуши свистяще выдыхает сквозь зубы, а Дазай усмехается через силу, когда в его желудке тает льдина, затапливая холодной кислотой. Она разъедает его и образует айсберг в том месте, где шипяще, по кускам исчезала ткань. Внутренности тяжелеют, давят и крошат позвонки, а сверху остаётся пустота, в которую медленно, по оголённым нервам въезжают и надевают на себя, подцепляя края, будто у горла севшей кофты. Она трёт кожу, стягивает. Дазай не понимает, кто из них мучается больше — он, эта давящая кофта, или Ацуши, аккуратно растягивающий его, чтобы не порвать. Рука на бедре движется вверх, бередит марлю, впитавшуюся в мясо и кровь. Осаму морщится от раздражения, от мерзкого волнения, сворачивающего кишки, и всхлипывает, кусая щёку и сдерживая слёзы, когда влажный член окунается в него, раздвигая головкой тёплые стенки. Поток воздуха, как вода в фонтане, скользит в горле и бьёт наружу, разливаясь стоном по ушам. Сквозь мутную пелену Дазай видит, как корчится покрасневшее лицо Накаджимы, как он избегает смотреть в глаза. Плоть распирает нарастающим давлением в пояснице, вынуждая выгнуться в поисках облегчения. В лёгкие поступает кислород, когда кончик, пройдя в него, тут же выходит. А затем альвеолы сжимаются с новым подходом. Настроившись на чужое дыхание, Ацуши скрупулёзно примеряется, как ему лучше «пройти», чтобы «кофта» не разошлась по швам, и от сосредоточенности у него на лбу пролегает забавная морщинка, которую хочется смять, тыкнув в лоб. Дазай сжимает губы в тонкую полоску под аккомпанемент своих и чужих звуков, дёргается, стараясь насадиться, и с неудовольствием отмечает собственную покорность, когда член встаёт до конца, пуская искры от коротких, вибрирующих толчком. От мягкой стимуляции хочется ёрзать и сводить ноги, но он только сильнее обхватывает ими скловнившееся тело и замирает, теряясь в слишком большом количестве ощущений. По каналу скользит вязкая смазка, и внутри он чувствует её, смазывающую при толчке и прожигающую слизистую. Ацуши кладёт руку на его забинтованную шею, просто кладёт, отслеживая трепетания кадыка, и его беспокойство передаётся Дазаю через нити повреждённой артерии. — Осаму… — он зовёт его ласково-печально, с оттаявшей на устах надеждой и смесью облегчения. Короткого облегчения, а после Ацуши заталкивает сгусток желчи обратно в пищевод и переводит взгляд в тёмные, выжидающие глаза. Одна бровь Дазая привычно ползёт вверх, как уголок губ, а веки опускаются. Он выглядит расслабленным, развалившийся на полу, под ним, но Ацуши не обманывается этим, — всё хорошо? Я ведь и подумать не мог, что это будет… так. …Что тошнота будет бултыхаться и подниматься по горлу, что кишки будут скручиваться от хватки мышц, обволакивающих его, будто пытаясь «отжать» себе. Буквально. Ацуши не знает, какими должны быть ощущения, но может представить, как из уретры у него потечёт струйка крови, если наставник не расслабится хоть на миг. По-настоящему расслабится. — Как же? — сладко, издевательски молвит он, даже не пытаясь скрыть, и Накаджима, медленно вкушая своё положение, внезапно для себя и для Дазая толкается вглубь, рывком прижимая простату. У Осаму яблоки выкатываются на выдохе, гримаса перекорёживает улыбку. Он захлёбывается воздухом, резко вставшим в горле, будто его поршнем сдвигают к глотке со всеми органами по пути. Металлом сплющивает лёгкие, и поток, вибрируя в складках, вырывается лающим хрипом из раскрытого рта. Ацуши не слышит его, млея от ударившего в полушарии блаженства, когда мышцы так приятно и правильно обхватывают его, засасывая во влажную пучину, но он видит болезненное выражение и, дёрнувшись, будто очнувшись от наваждения, осторожно перемещается в нём, стараясь не так сильно расшатывать напряжённое тело, и в тревоге гладит под челюстью, извиняясь всеми своими нервными окончаниями в пальце. — Ацуши-кун… — спустя мгновения уставше выдохнув, будто после забега на три километра, Дазай переводит на него нарочито тоскливый, томный взор, упорно не показывая мелькнувшего испуга в своем суицидальном, ещё не настолько опустевшем мозге. — Прости… Я не специально, не знаю, зачем… — Ацуши раздражённо вздыхает, понимая, что начинает оправдываться. Он смотрит на своего полоумного наставника, как на последний оплот человечества, в поисках поддержки, и тот, изрезанный, связанный, всё так же капризно строит зеньки. — Даже не знаю, верить ли тебе… Я подумаю, — и делает вид, что задумывается, а не вслушивается в белый шум, стеной застилающий рассудок. Но Ацуши не расслабляется сразу от его слов, интуитивно понимая игру. Просить быть честнее бесполезно, но и оставить всё так он не может. Это будто бы… неправильно. И он смазанно целует в щёку, лижет подбородок, чувствуя недоумённый взгляд на своём лице. Это самую малость удручает. Может ведь он, в конце концов, без предварительного согласования что-то сделать? Дазай не реагирует, в скором времени прикрывая глаза, и Ацуши действует более раскованно — касается тёплого низа живота, просовывая руку между ними. Мышцы тут же напрягаются, а наставник тихо охает, когда горячая ладонь полностью накрывает его. Через кожу проходят импульсы и даже собственные мелкие шевеления, которые заставляют мычание иногда заполнять пространство. Надавив рядом с бинтами, он получает лёгкое содрогание и тихий писк, который должен был значить что-то более вразумительное. Дазай крутит кистями в ремнях, прикусывает губу от пекла, исходящего от пульсирующей, иногда двигающейся головки. С каждым её подходом он чувствует, как постепенно растягивается даже там, куда не проходит член, и смазанные толчки качают его по ковру, раздражая ягодицы трением. Ацуши не входит полностью, разрабатывает его чуть глубже, рядом с простатой, и Дазай старается расслабиться, не отгораживаться, понимая, что лишает себя предначертанного удовольствия, но прислушиваясь к себе, он ощущает только тепло на бедре от собственной крови, напитавшей ткань. Накаджиме хочется сказать какую-нибудь глупость по этому поводу, но при попытке выдавить из себя слово получается лишь смешание нечленораздельных звуков, и возникает навязчивая теснота в груди, будто рёбра увеличиваются в размерах. Дазай отдаётся заполненности внутри, обещая самому себе, что обязательно насладится, но… позже. А сейчас ему бы не повредил ещё один поцелуй у себя на лице, но он не сказал бы об этом, даже будь у него возможность. Благо, Ацуши понимает всё сам, а может, тоже испытывает потребность. Он прижимается губами к подбородку, костями ощущая, как наставник копошится под ним, невзирая на то, что член смещается от его движений. Дазай поворачивает голову, подставляя левую щёку, но Ацуши внезапно касается его бинтов, языком подцепляя край около ключицы и, покружив по коже, вдруг останавливается, настороженно всматриваясь перед собой. Осаму тоже замирает, боковым зрением выцепляя пульсирующую чёрточку зрачка, и то, как раздуваются ноздри. Лунный Зверь резко мечет взгляд в шею, в место, где ещё недавно билась наружу кровь, и Дазай думает, что он учуял её запах от заживающей артерии, но Ацуши смещается ниже и, отлипнув от него, вцепляется глазами в бедро. Его ядовито-жёлтая радужка наполняется сожалением, когда он отодвигает руку с блестящих бинтов, напоминающих ткань сарафана в горошек. Тёмные, расползающиеся шарики покрывают лёгкий, как вуаль, лоскут, переливающийся синим, точно бледная, бугристая кожа под пальцами. Дазай неожиданно сопротивляется, и Ацуши кладёт руку на плечо, удерживая от лишних мышечных сокращений. Он ведь тоже не железный, но не может позволить себе треснуть. Накаджима склоняется к нему с вопросом на лице, и Осаму, двинув раненой ногой, пористо, словно облепляя мозг сахарной ватой, шепчет: — Я не возражаю. Трогай, сколько нужно, — «столько, чтобы вытекла жизнь». Ацуши в ответ задумчиво качает головой, не отрицая его слова, но отрицая свои мысли. — Не хочу приучать тебя к боли. Он хотел бы приучить к другому, но это прозвучало бы слишком эгоистично. Как обычно, Накаджима говорит меньше, чем думает, а Дазай молчит больше, чем меньше говорит он. Мягким толчком Ацуши прерывает поток размышлений, внимая тому, как сжавшийся Осаму медленно отпускает его и, пульсируя на основании влажным кольцом, перекачивает от себя к нему горячую кровь, которая током проходит по волокнам апоневроза и, коснувшись места соединения тел, бьёт прямо в солнечное сплетение, отдавая режущим криком в ушах. Ацуши замедляется, и почему-то вид ошарашенного, ловящего ртом воздух наставника вызывает веселье. Сам он ничего особенного не почувствовал, но у Дазая горло саднит, и стоило бы извиниться, но он не может стереть с лица улыбку. Заметив, что никто не спешит его успокаивать, Осаму обиженно хмурит брови и отворачивается, наморщив нос, но не выдерживает смеха, потоком дующего в лицо. Ацуши мягко целует в плечо, извиняюще, пока Дазай выравнивает дыхание. — Ты… сумасшедшего с ума сведёшь… — сипло, смеясь, говорит он, ещё дрожа от пережитого. Язык заплетается, будто во хмеле, зуб на зуб не попадает. Ацуши гладит его по связанным рукам, неловко отводя глаза, и чем больше он смущается, тем больше Дазай чувствует, что совсем не властен над ситуацией. Не только из-за ремня на кистях и члена внутри. — Я попробую… Мягче. Ладно? — Осаму хотел бы надменно фыркнуть, но только притягивает его ногами за талию. И болезненно жмурится, когда он продвигается глубже. Стенки сдавливают кровоток, а глаза смотрят в пустоту, не на него, затуманенные болью и холодом в лучевых костях, оплетённых заледеневшими венам, будто совсем без плоти. Но Дазай ещё чувствует озноб, жгучий, опаляющий, прямо в гипофизе и сползающий сороконожкой под шеей. Сначала беспокойно всмотревшись, Ацуши требуется всего пара секунд, чтобы резко, с досадой поджав губы, дёрнуться вперёд и, проигнорировав удивлённый взгляд, отодрать узел на ремне, повязанном вокруг ножки стола, рефлекторно перебирая в пальцах. Кожаная змея спадает с запястий, и поражённый Осаму не замечает собственный стон облегчения, занятый попыткой пошевелить бледными, онемевшими руками, пока кровь иглами вонзается в стенки засохших сосудов. — Нужно было раньше развязать… — со злостью на себя бурчит Ацуши и удручённо ощупывает его холодные ладони и бинты со свежими багровыми вкраплениями. Мученик же, печально улыбнувшись, с ним решительно соглашается: не знает теперь, куда деть собственные руки. Прогнувшись в спине, он льнёт к нему грудью, чувствуя, как пальцы бегут по его позвонкам, и расслабленно мычит от быстрого погружения, от которого тянется горячая, натруженная кишка. Эластичная ткань, будто специально выстланная для инородного объекта, любезно впитывает в себя его жар и, накапливая, как ком снега, жжёт подпекающий кишечник и покрасневшие ягодицы. Облизнув пересохшие губы, Дазай вытягивает руки вдоль тела и, схватив короткий ворс ковра, с силой обхватывает Ацуши внутри, когда тот вмещается до конца. Он ярко, едва ли не панически закашливается, вызывая улыбку, и содрогается, неудобно тычась головкой. Дазай скрипит зубами и ёрзает от того, как длинная пепельная прядь щекочет грудь и, попадая на сосок, мягко касается вставшего кончика, будто пух. Ацуши склоняется к нему, поглаживает выгнувшуюся поясницу. Их животы соприкасаются, прижимая мокрую головку к кромке бинтов, и с каждым движением кожа проезжается по нему, массируя и выдавливая капли на белую ткань. Тихо поскуливая, Дазай плавится с двух сторон и ещё от пальцев, которые греют позвонки и расслабляют поясничные мышцы точечным нажатием. От нахлынувшего удовольствия он не знает, куда деться, мечась под терпеливым Ацуши, как забитая псина в клетке. Тот смотрит на него всё так же тревожно, почти не омрачённо похотью, лишь сверкнувший холод выдаёт алчбу, но даже за неё он не может зацепиться, опуская веки в признании поражения. И, ломая каждый окоченевший сустав, он простирает к нему ледяные, зудящие руки и застывает в нерешительности, будто перед прыжком в мелкую речку головой вниз. — Можно… можно обнять тебя? — хрипя, как заболевший, Осаму тянет уголки рта в странной, стеснительной улыбке, так похожей и одновременно не похожей на искреннюю. Подопечный звучит до смешного удивлённо. — Д-да, разумеется… — Ацуши запинается от непонимания, почему он вообще спрашивает об этом. Его плеч Дазай касается скромно, чересчур нежно и жжёт мерзлотой пальцев горячую кровь, вдавив под лопатками. Накаджима жмурится и дёргается в нём, сильно натянув кишку, но не слышит ни звука в ответ. Отклик ему — остывшие губы на груди, невинно целующие. Покосившись на Дазая, он видит дрожащие веера ресниц и лоб с одной проложенной морщиной усталости. В сочувствии Ацуши приобнимает его за шею, пожертвовав удобством одной руки. Другой теребит брошенный ремень и стискивает его между пальцами, когда тепло мышц огненной лавиной приливает в мозг. Он старается согреть, поделиться теплом, но Дазай остаётся замёрзшим и в этих холодных объятиях затихает, изредка царапая спину ногтями. Тишина окутывает мраком, пеленая в лунном свете. Ацуши поддаётся её мерному течению, покачивает в руках ему навстречу, и это единственное нарушение в полной темноте. Вздохнув, Осаму отклеивается от него, унося частицу тепла в своей груди, и укладывает голову в поддерживающую ладонь. Чувство, что без неё она отвалится, не выдержав столь хрупкой опоры, и покатится, будет катиться, пока не размозжиться о стену, треснув и брызнув соком, как разрубленный гранат. Дазай вздрагивает. Ацуши толкается в него, плотно сомкнув челюсти, и размягчённые стенки сжимаются до боли, кишка сдавливается и скручивает весь организм следом, подталкивая желчь к горлу. Он издаёт звук, похожий на икание, а тигр вторит ему рыком, сдавив когтями затылок. Осаму заставляет себя расслабиться, податься навстречу, практически чувствуя, как от вторжения раздвигаются все органы вместе. Он трёт бинтами лопатки, хватает Ацуши за шею, а тот не отстраняется — подаётся ближе, складывает едва ли не пополам и, сдувая пряди, целует… Целует в лоб, церемониально, шершаво, как покойника перед погребением. Смех рвётся из Дазая кашлем, кашлем, царапающим горло, сдирающим до кровавой гущи, которая, слепляя трахею, льётся в лёгкие и раздувает их до таких размеров, что они вымещают рёбра, вымещают сердце… Он не может дышать. Ацуши сухо целует его в лоб. — Вам… Тебе неприятно? — он всё-таки отодвигается, чтобы посмотреть и увидеть, как веселит его вопрос Осаму, у которого искры от огня сыпятся в зрачках. — Это любопытство? — он улыбается невинно, будто не понимает, а Накаджима от досады корчится, чтобы не врезать. Не бьёт. И, наверное, зря. — Это вопрос, — поспорить с этим действительно трудно. Дазай снова смеётся, уже тише, спокойнее, но глаза его режут, как вдавленные в череп бритвы. — «Приятно»… Такого ответа ты ждёшь, Ацу-ши? — его имя надламывается на вибрирующем выдохе, будто хрустящая, свежеиспечённая буханка под ножом. Нож — его прямой, искренне удивлённый взгляд. — Если он будет честным, — сместившись чуть влево, Ацуши ловит его внимательный взгляд, — я обязательно сделаю всё, чтобы он таким стал. Дазай ничего не говорит. Он тыкает свой холодный нос в центр лба, действуя на расплавленный мозг, как опустившийся топор, и протяжно выдыхает в переносицу. Морщась, Ацуши шарит пальцами по его ногам и, подхватив под ляжками, плавно подтягивает к себе, вынуждая проползти по ковру. Осаму напрягается, чувствуя, как тянет швы на «сложенном» животе, и сопротивляется толчку, больно пережимая основание. Ацуши не удостаивает его вниманием, хватая зубами кончик носа. Мягко, не прокалывая, но Дазай хмыкает от неожиданности, уставившись на него озадаченно, и отчего-то краснеет, когда тёплый язык лижет хрящ. — Ацуши… ты мне нос греешь? — он делает глаза «в кучу», пытаясь разглядеть происходящее. Накаджима отстаёт от него, посмотрев при этом серьёзно, не как человек, который только что хватал другого за нос. — Я жду ответа на свой вопрос, — безапелляционно заявляет он. Задержав на нём долгий взгляд, Осаму вдруг вжимает пальцы под лопатками, давит, заставляя Ацуши склониться к нему, прилипнуть грудью, всё так же держа его за ноги. Он вздыхает от того, как обожжённая, грубая кожа на ребре сталкивается с холодными бинтами, и съёживается от сухих губ, царапнувших ухо. — Мне хорошо, Ацуши, правда хорошо. Я давно… не чувствовал себя так, — «не чувствовал себя», если быть точнее. Горячий шёпот Дазая наводит интимность, но в его бледном лице нет и намёка на похоть, только всепоглощающая, мрачная усталость и светло-серый блик в темноте, — я не могу… — он прерывается на тяжёлый, сокрушённый вздох, — …я хочу продлить это… Сделай мне одолжение, — Осаму криво улыбается и корчится на полу в рваном, будто неосознанном движении бёдер, пытаясь не то уйти от давления внутри, не то расшевелить его, чтобы сделать хуже. Просьба теряется в белом шуме несвязных мыслей. Терзаясь фантомной пульсацией в груди, он не понимает, о чём молит, Ацуши — тоже, но тот всё равно кивает, тревожно и механически, наложив пальцы на зубчатую плоть. Он отклоняется назад и короткой вспышкой падает в бездну, в апогей своей боли, но вместо неё проваливается во что-то воздушное, как густое облако или подтаявший пломбир мороженого, будто испаряющийся на языке… Со стоном Ацуши прячется в изгибе шеи, каждым выпирающим позвонком прося о снисхождении, и Осаму благосклонно вплетает пальцы в волосы, задумчиво перебирая светлые пряди. Его мысли уходят далеко, дальше, разбегаясь искрами, когда Ацуши тянет его, шевелясь в животе, и щекотка пером ведёт по изрезанным венам. Из края рта Дазая течёт, пузырясь под языком, ниточка слюны, и Накаджима слизывает её с губы, чувствуя странную дрожь, трогающую подбородок и чужой, трепыхающийся под бинтами и плотью кадык. Он незаметно нащупывает пульс, целуя в шею, и вслушивается в загнанное сердцебиение, необъяснимо успокаиваясь — он не один такой, волнующийся и не находящий себе места. Наставник тоже беспокоится, даже больше, пугаясь и ожидая не мягкого толчка, а пощёчины или лезвия, которое вклинится ему в кость и будет торчать, пока не отвалится раскрошившийся скелет. Ацуши хотел бы избавить его от страха, хотел бы и сам перестать бояться, но всё, что он может сейчас — это разливать в его груди тепло, обхватывать по клеткам, проникать в чрево, разгоняя застоявшуюся кровь, и чувствовать дрожь изнутри, которая на поверхности превращается в мурашки. Он тянется к нему снова, желая согреть серо-зелёное лицо, а Дазай хочет одного — закрыться от его любящего взора, не стачивать скулы об острые иглы, не разъедать глаза лимонной кислотой, не ощущать… Холодный поцелуй он запоминает смутно, кажется это касанием мягкого шёлка, который уже давно никто не трогал, и потому он остыл, никому не нужный. Ацуши не требует от него ответа, щекотно, как крылом бабочки, коснувшись сухих губ, но его тихую грусть Дазай фильтрует сквозь поры, заполняя сердце тёплой, какой-то очень родной тоской, будто по старому дому, сгнившему от сырости после стойких морозов. Ацуши ненавязчиво выжимает из него скрип, испытывая странное желание слушать, только не слова — ноты. Дазай честнее в них, в криках и хрипах, в шипении и болезненном мычании, когда вгоняет ногти так сильно, что мог бы подцепить и отслоить кожу, но обмякает от острого движения и бормочет что-то шутливое, ироничное, скидывая пепельную прядь со щеки. Подвергая к срыву терпение, он не выпускает закованного Ацуши назад и сам мается в приторном томлении, постоянно расслабляясь и вытягиваясь в плотную трубку, как заведённый механизм, ключ к которому висит на чужой шее. Ацуши накрывает его перебинтованное предплечье, ёрзающее на своём боку, и будто обмакивает пальцы в краску, во влажное тепло с химическим, ядрёным фимиамом. Дазай отдёргивает локоть и перехватывает его руку, сжимая ладонью, стянутой сухой, приятной тканью. Он мнёт губами кожу на шее, примыкая к бьющейся жилке, зубами касается распаренной плоти и трётся щекой об ключицу, пока Ацуши медленно качает его, будто убаюкивает перед сном. Был бы в этом хоть какой-то смысл, если бы электрический ток не проходил сквозь желудочную кислоту и кровь, бурля и шипя внутри, как кипящий суп в алюминиевой кастрюле. Чувствуя покалывания в лёгких, Ацуши шумно выдыхает и, сжимая чужую руку, придавливает к ребрам раскрытой ладонью. Он отводит бёдра и входит, опуская тяжесть на поясницу. Глотая воздух, Дазай проводит пальцами по выпирающей косточке, корябает ногтями тонкую, будто прозрачную плёнку, и прихватывает зубами линию мышцы, уходящую в ямку ключиц. Он смачивает слюной кожу, но Ацуши кажется, что влага впитывается выше, чем находится его рот. Он отпускает его руку, зарываясь в копну вьющихся волос, и тягуче скользит в плотно облепившие стенки, замирает, не оставляя просвета. Между телами скапливается жар от движения и зажатой влажной плоти. Ацуши животом чувствует твёрдый, истекающий орган и слухом ловит короткий всхлип, уверяющий в том, что ему не показалось. Дазай с тихим хлюпаньем отклеивает рот от шеи, наклоняет голову вслед за касаниями и, вдавливая ноготь, будто пытаясь выцарапать с кожей, смахивает слезу под веком. Он не даётся, опуская подбородок, когда Накаджима притрагивается под челюстью. Тот и не настаивает — мягко улыбается и берёт его обвязанное запястье, принимая в вену импульс от того, как сжимается кулак. Дазая лишь сильнее трясёт. Он что-то бормочет, и Ацуши вслушивается в его сдавленное сипение. — …жестоко… — кончики пальцев замирают в каштановых прядях. Осаму мажет влажным носом по шее, еле вменяемо бурча, — я… хочу сказать, что… я… — он закашливается от попавшей не в то горло слюны. Ацуши приходится замедлиться и дать ему отдышаться. — …Дазай? — он осторожно тянет его за волосы. Тот мычит полувопросительно-полунедовольно, будто не желая продолжать мысль, — ты что-то… — …Я устал, — он сипит это резче, но голос сквозит такой печалью, что Ацуши не сдерживает грустную улыбку и тут же, как наперекор ей, метко бьёт внутрь, представляя, что заколачивает гвоздь в стену. Дазаю такая ассоциация не прельщает, судя по возмущённому возгласу. — Всё-таки стоило отправить спать… — вздыхает Ацуши под нос. Заиграв тонкой усмешкой, Осаму пинает его коленом в жёсткий, недокормленный бок и сам морщится от столкновения. — Я твой наставник, Ацуши-кун… Я не ребёнок, — уточняет он. — Это я понял…— Накаджима смотрит надменно, пока Дазай извивается от трения простаты. Мышцы призывно пульсируют, согревающим теплом приглашая нырнуть «под одеяло», но он воздерживается, ещё немного наблюдая, как его наставник ёрзает в поисках недостающей части в своей кишке, которая проваливалась в его вязкую пучину и приятно щекотала вены до пяток. Он подмахивает бёдрами навстречу, безмолвно прося Ацуши поддаться, и тот пользуется мгновением слабости, чтобы заглянуть в его покрасневшие глаза, затемнённые призраками слёз, и легко качнуть головой, что-то подтверждая самому себе. — Если я продолжу, станет хуже… — тихо рассуждает он, не замечая, как темнеет чужой взгляд, и руки тянутся к нему, — Стоит ли… Мг! — Дазай резко всаживает его в себя, схватив за талию. Ацуши стонет и въезжает в туго стиснутые стенки, рассыпая искры под веками, — а-а… не надо так… сильно. Спокойнее… — Ацуши… — Осаму зовёт его необычно строго, проживая ударившую внутрь заполненность. Накаджима не знает, как ему удаётся контролировать себя так хорошо и при этом давить на него тёплым нутром, заманивать в свою горячую ванну, где вода уже перетекает через бортики, — он ощущает её кожей, как сгустки расплавленного металла, капли с шипением расслаивают плоть и прожаривают мясо. Бултыхая его в ванной, в этом лавовом котле, Дазай изнывает, искренне не понимает, почему Ацуши готов остановиться сейчас, когда он так старается. Наверное, он действительно ребёнок, которого нужно было уложить спать. Очень капризный и непослушный ребёнок. — Я хочу устать, Ацуши-кун... Хочу потерять сознание… слышишь? — от обречённости Дазай снова качает его, двигается без ритма и последовательности до тех пор, пока его руки не прижмут к ковру, а скелет не пошатнётся от скольжения в живот. Его голос сухой, как песок, безжизненный, он сыпется в уши, застревает в барабанных перепонках, отчего в голове хрустит при наклоне. Ацуши разглядывает его без похоти, а Дазай щурится бесхитростно, и каждое его действие сковывает тоска, и печаль разряжает тяжёлые, редкие вздохи. На мгновение Накаджима видит в нём себя, и от этого ему становится больно, он жмёт наставника ближе и смазанно подаётся вперёд, воспринимая всхлип не височной коркой, а будто бы вибрацией, проходящей со скатывающейся частотой, как в выгнутой струне гитары. — Вы уверены, что хотите сбежать таким образом? — шелестящий тембр обдувает порывом ветра, но Дазаю кажется, будто ему дали пощёчину с размаху, или он упал с высоты в воду, и теперь голая кожа разрывается и ноет, как пришпаренная клеймом. Он силится усмехнуться в это обеспокоенное лицо, но всё, что может — это беспомощно мотнуть головой и прогудеть, как поезд на последнем издыхании. Ацуши целует его в лоб, занавешенный прядями, и смущённо интересуется, испытывая фантомное покалывание в ладонях. — Тогда потерпите, ладно? Всё будет в порядке, — неизвестно, для кого он это говорит, и Дазай не кивает, зарывается в шею и бурчит на него, приподнимая копчик в такт движению. — «Ты»… — он улыбается и вздыхает, прогибаясь в пояснице. Накаджима мычит вопросительно, и Осаму шутливо въезжает пяткой в его крестец, — на «ты», Ацу-чан, — проглоченное «пожалуйста» неприятно жжёт пищевод. — Да, точно… — он слабо смеётся, поддавшись кислому привкусу неловкости, и запивает его сладким сиропом из прикосновений, чувствуя, как каждое шевеление и ёрзанье вызывает электрический разряд через сосуды и губчатое вещество костей. Хрящи, соединяющие их, трутся, когда Ацуши со скрипом мнёт талию и кругами растирает кожу сквозь бинты. Зубчатые мышцы тянутся под чутким поглаживанием, вспучиваются буграми и опускаются со свистом из голосовых связок. Ему кажется, что он может прощупать затёртый штрих под тканью, красную корку, прикрытую марлей, если будет вести по разрезу. И он ведёт по линии шрама, словно по медиане, расчерчивает карту до пупка, но остановившись в левом нижнем углу, на воображаемой широте в градусов сорок, Дазай подозрительно щурится и неестественно заметно поднимает грудь, будто ему не хватает кислорода. Замершие костяшки он скребёт мрачным взором, каким-то грустным и в то же время огненным, напряжённым, как искра пламени. Потеряв контроль, Ацуши мнимо проваливает ногти в лунку из-под пули, заросшую нежной, пупырчатой кожей, которую, кажется, можно прорезать, поместив в круговорот заворачивающегося мяса. Дазай хватает его за руку, сжимая тонкие линии губ, и сгибает края, как бумажный конверт оригами, в приторной ужимке, рябью играющей мимикой. Он отводит его пальцы, но осязаемое чувство копошения усиливается в зашитой выщербине. — Положи меня грудью и вскрой бинты, прежде чем бередить шрамы, мой милый Ацу-чан, — Осаму шепчет забавно-полусладко, как юная девица греет уши нежными грезами, томящимися в её памяти запылёнными корешками книг. Вот только фантазии Дазая — это не переплёт, это сборка листов в папке, вырванных из разных записных тетрадей, по обложке схожих с блокнотом Куникиды, но по содержанию — противоположных, как полюса. Ацуши не меняется в лице, за исключением очерствевших линий под под веками, пока, задумчиво щурясь, вынимает кисть из цепких пут. Осаму не любит его затаённую печаль — с ней он слишком похож на него. Но он знает, что ему нужно понять — Ацуши такой с рождения, он не менялся никогда, и его залитый кровью рубец так и будет гнить в недрах базальных ганглий, но не разрастётся, не заполнит до корки мозга. Ему нужно понять — они не одинаковые. Накаджима никогда не врал ему. Фантомная боль ошпаривает Дазая, заливаясь в полушария, как кипяток, скапливающийся в лобной части. Она пытается прорваться наружу, но кости сдерживают её и хрустят от напора. Ломота в черепе такая невыносимая, будто кто-то стучит молотком по стенке изнутри, и трещины кривыми сучьями разрезают её. Тяжело вздыхая, Осаму поворачивает голову к столу, смотрит снизу вверх в её шершавую, однотонную поверхность, которая медленно светлеет перед ним, расплываясь в молочной дымке. Между гландами скапливается ком, но горло дерёт так, будто он проглотил моток железной проволоки. Дазай вытирает мокрую щёку влажным запястьем и раздражённо цыкает, ощущая стянутость кожи от бледно-красного отпечатка. Он кладёт руку рядом с головой и, хмурясь от своих же мыслей, медленно раздвигает ноги, принимая позу звезды, чтобы пресечь свои елозания по ковру. Так Ацуши входит мягче, и Осаму почти не мешает ему, прекращая плыть против течения. Только иногда он намеренно сжимается, чтобы услышать недовольное кряхтение сверху. Дазай закрывает глаза и не успевает прозреть, как Ацуши склоняется ближе. Облизнув палец, он смазывает рассыпчатый след со щеки, дёрнув тонкую кожу под веком. Осаму переводит на него болезненный, опухший взгляд и вздрагивает от смещения уклона. Подхватив под крестцом, Ацуши сильнее поднимает его над полом и проталкивается одним ровным движением вместе с той образовавшейся пустотой, которая воздухом сгущается в лёгких. Дазай выплёвывает её хриплым стоном, шмыгнув носом, и беспомощно протягивает руку, не глядя, будто просит милостыню. Накаджима хватает его, погрустнев от вида расползающегося пятна на предплечье, и притягивает к себе, другой рукой помогая со спины. Осаму не скрывает удовольствия от прилившего к простате давления, расслабляясь в лице. Ацуши кажется, что он видит, как спадает тень со лба, и виновато отводит взгляд, когда выскальзывает из него, потревожив оазис спокойствия. Во вздохе Осаму звенит удивление, в глазах бьётся лёгкая растерянность. Он давит из себя улыбку, чувствуя, как зудит кишечник и тяжёлая, будто закупоренная уретра, которая не в состоянии вылить из себя всё лишнее. Это «лишнее» подталкивается к самому краю, дразнит, накатывая волной, и уходит обратно, камнем на дно. Ацуши прижимает его поясницу, касается перебинтованной талии, но, вспомнив о шраме, опускает руку вниз и подхватывает под ягодицами, сдвигая к себе на колени. Из-за тяжести Осаму не желает шевелиться и ноет над ухом, как надоедливый комар. Накаджима мог бы сокрушённо выдохнуть, но его капризы звучат машинально, будто в голове у Дазая крутится пластинка, использованная множество раз, поэтому она немного испортилась и передаёт информацию в слегка искажённом формате. Ацуши грубо прерывает запись, натянув его на свой член, как тот же презерватив. Игла с визгом соскакивает с диска, и тот разряжается громкими помехами, пока не стухает. Утомлённо промычав, Осаму горбится и, потрясённый в самом прямом смысле, стекает ему на плечо, шмякнувшись о твёрдый сустав щекой. — Мне лень двигаться… — Ацуши всё-таки вздыхает, прикрыв глаза. Дазай не оставляет без ответа его недовольное выпускание воздуха, — сам меня сюда посадил… — он тычет его в бок, но, к сожалению, Лунный Зверь устойчив к щекотке. — Вернуть обратно? — жестоко-равнодушно спрашивает он. Дазай не понимает, в какой момент Ацуши научился у него манипуляциям, но зато чувствует, как выбивает его из колеи эта милая игра на нервах. Узнай об этом Куникида, попросил бы выписать Накаджиме премию или сразу на повышение. Первый порыв Осаму — выжечь ему глаза взглядом, но потом он вспоминает, что таким образом покажет превосходство соперника, засчитав его ход, поэтому идёт самым верным путём — прикидывается глухим, ёрзая ухом на его плече. К счастью или к сожалению, Ацуши не настолько бездушен, чтобы давить на него в таком оголённом состоянии и выпытывать честный ответ, который впоследствии точно стал бы полшутливым-полуслезливым прошением хоть немного «подвигать его». Дазай сильно сомневается, что смог бы сохранить непринуждённость, возжелай подопечный научить его говорить правду. Массируя пальцем между лопатками, Ацуши вынуждает податься к своей груди, заполнить костями просветы рёбер, складывая в картину пазла. Осаму кротко улыбается, охваченный дрожью и впившимися прутьями в горло, препятствующими сглатыванию накопившейся слюны. Он прячет своё лицо в пепельных прядях, скрещивает лодыжки за его спиной и, вцепившись в суставы, «раскачивается» на нём, тихо мычит от того, как головка натягивает стенки кишки, капая в переполненную чашу его терпения. Дазай чувствует себя распаренным, бултыхающимся в ледяном озере под скалой и, тычась в острые камни, пытается найти выход, щель, пока вода обволакивает его горячие внутренности и топит лёгкие, медленно и мучительно губя. Его жаркое тело не остывает, горит изнутри, будто ему распороли брюхо и поместили факел в желудок. Осаму закашливается и мечет обиженный взгляд, когда Ацуши давит на низ живота, прощупывает очаг пекла и свои очертания в нём. Плоть под его пальцами тает, как мороженое в полуденное солнце, подтекая скользким пломбиром, стоит задеть мягкую щель ребром ладони и провести, дразняще подогнув края. Дазай молчит — ледяная вода встаёт ему в гортани, перекрывая кислород, он задыхается и обессиленно обмякает от тяжести, наполнившей клетки истомой. Ацуши трогает его с каким-то детским любопытством, будто бы недостаточно убеждён в том, что он действительно внутри, раздвигает его кишку и насаживает упругие ткани на себя. Дазай шумно выдыхает, чуть приподнявшись и опустившись. Ему сложно напрячь ватные ноги или удержаться за плечи — заполненность вибрирует в плотных слоях кожи и горячей волной вливается в Ацуши, сладкой, пузырчатой пеной лопаясь в животе. Его суставы ездят под ладонями, он трепещет, и Осаму дрожит вместе с ним, постучав кончиками пальцев по плечу. Пена плескается в нём, вонзаясь шариками, как иглами. Дазай очень хочет вылить её из себя и в то же время удержать подольше, чувствовать, как она давит на него, бушует водоворотом и наполняет его тяжёлым, болезненным предвкушением. Он ныряет в тёплое течение, волнами омывающее его тело, затекающее в поры и приоткрытые губы. Накаджима гладит его по шероховатой спине, обводит выступы лопаток, нажимая у корня шейных позвонков. Приток крови льётся в мозг, шумит в ушах, превращая его в пушистый комок нервов, подхватываемый ветром. Ацуши держит его в руках, поглаживает розовые ореолы, оттягивает вставший кончик, массажируя затвердевшие волокна. Краснея, Дазай быстро глушит звук, поймав тёплый рот языком. Накаджима чувствует улыбку на его губах и судорожный вдох, вытягивающий воздух из трахеи, будто он разучился дышать самостоятельно. Будто Осаму задохнётся, если оторвётся хоть на секунду, но Ацуши — не дыхательный аппарат, не мешок амбу, а Дазай ещё может дышать даже с пробитыми лёгкими, даже без желания жить. Он безвольно падает в пустоту, получив достаточно свежего кислорода, чтобы поднимать рёбра и имитировать своё существование. Достаточно, чтобы откликаться стоном и видеть расплывающиеся цветные круги, пока Ацуши подталкивает его вверх и так же плавно помогает сесть. Осаму не облегчает процесс, и ему приходится поддерживать его, чтобы не войти слишком быстро. Накаджима до онемения сжимает его ягодицы, чуть разводит в стороны под мычание над ухом и глубоко вдыхает, не двигаясь, чтобы рывком, когда Дазай меньше всего того ожидает, ударить в него, подмахнув бёдрами. Осаму вскрикивает, резанув перепонку звуковой волной, и приходит в действие: нагружает суставы, поднимаясь повыше, сопротивляется, но Лунный Зверь холодно давит на плечи, насаживая до конца. Против воли на Дазая лезет усмешка. Он сучит ногами, стучит пятками по полу, плаксиво и раздражающе восклицая: — Больно! Больно, Ацуши-кун!.. Пусти… — в завершение он всхлипывает, но уже не играя. Слеза ползёт по щеке, а в чашу капает вода, переливаясь через край. Он жмурится, чувствуя, как близок к своему пределу. Ему нужно совсем немного, чтобы закончить, если бы только Ацуши не сидел глубоко в нём, под прямым углом, а позволил им обоим выйти из затопленной пещеры... Насыщенные порфировые глаза смеряют его пасмурным, недоверчивым взглядом. Дазай хотел бы рассмеяться, но чересчур точно понимает, в каком месте растянутой кишки находится Ацуши. Он больше не насаживает, и Осаму не против бы ослабить приток разгорячённой крови, сместив головку из ампулы, но разнеженные нервные клетки отказываются посылать импульсы без дозволения, подчиняя мышцы ласкающим рукам. Дазай учится смирению, поддавшись мазнувшим губам на затянутой шее. Он запрокидывает голову и нащупывает чужую ладонь около своего паха в тот момент, когда Ацуши нажимает пальцем в него и слышит раздавшийся писк. Он замирает настороженно, как хищник, заметивший движение в кустах, и смотрит непонимающе на Осаму, чьи зрачки разбегаются по комнате. Он тщетно маскирует смятение ухмылкой, кривя набок рот, и пытается отцепить от своего живота руку, но дрожащие пясти его не слушаются: он то тычется в пресс, то хватает Ацуши за кисть, а тот уворачивается и переставляет пальцы. В его милом лице читается детская игривость, ситуация его явно забавляет, а Дазая — злит глупостью и своей собственной недееспособностью. — Ацуши… — цедит с холодной усмешкой, и ему не нужно уточнять — Накаджима улавливает и, поглаживая бок, перемещается на нижние позвонки. Он смотрит чуть растерянно, но с такой чистой любовью, что Осаму гадает, не пытается ли он его пристыдить, ощущая разлившееся под кожей смущение. Ацуши приподнимает его за талию, медленно выходя из сжавшейся, согревающей глубины, и Дазай с тягучим стоном поддаётся ему, упирая ступни в пол и руки — в плечи. Мышцы раздвигаются с приторным сожалением, скованно выпуская уже прижившегося там Накаджиму. Осаму начинает захлёбываться слюной, когда концентрирует внимание на движениях в своём животе, на том, как уплотняются мягкие ткани вокруг образовавшейся пустоты. Лучше бы Ацуши делал это впопыхах и менее чутко — не было бы так мучительно-приятно, и Дазай не слабел бы так, горячо выдыхая. Его мысли путаются в очередной раз, когда Накаджима заставляет опереться на себя, игнорируя вздымающиеся кости под ладонью, и давит по бокам от линии позвонков, с нажимом водя то вверх, то обратно, вниз. Дазай вытягивает шею вслед за пальцами на лопатках, приглаживающими нити нервов и напряжённых мышц, и растекается подтаявшим мороженым, уткнувшись лбом в плечо. Он глотает рыдания, заталкивает вырванные клочки вздохов в гортань, пока Ацуши умиротворённо льнёт к нему, скрещивая руки на спине, и покачивается в нём, лаская по мере того, как Дазай постепенно съезжает вниз. Он мычит задушенно, и, кажется, Накаджима начинает понимать, потому что старается его всячески пригладить и тянется рукой к прижатому возбуждению, но в последний момент перекладывает пальцы на талию. Осаму следит за ним поплывшим периферическим зрением, чувствуя, как закладывает нос и уголки глаз, и с поддержкой Ацуши скользит вверх, обтирая мокрую щёку о плечо. Узел внутри затягивается, слипается в огненный шар, выжимая из него бурлящую пену, которая горячей волной подкатывает к краю, но не может выйти наружу, переливаясь и ударяясь о стенки внутри. Напряжение его тела проходит сквозь Ацуши, он чувствует дрожь, задевающую сосуды, и в смущении припадает к уху наставника, поглаживая его по спине. — Можно мне… кхм… к-коснуться? — он запинается, раздосадованно проглатывая слюну, и нетерпеливо перебирает бинт на животе. Дазаю почему-то становится смешно: он закашливается сквозь слёзы, пытаясь хихикнуть. — Только… слегка… А то я знаю, как ты… А! — он давится вскриком, заглушённым хлюпаньем слюны. Накаджима пережимает его под головкой большим и указательным, сползая к основанию, и одновременно толкается в него, так, что Дазай упал бы, согнув ему самое важное, но он предусмотрительно придерживает его за поясницу. Хладнокровно игнорируя возгласы, смущённый Ацуши что-то недовольно бурчит и стискивает головку, как ягоду винограда, что вот-вот лопнет у него в пальцах. Осаму прыскает истерически и стучит костяшками ему по суставу, другой рукой размазывая слёзы по лицу. Он уже готов был взмолиться, но Ацуши мягко ведёт к мошонке, и Дазай снова обмякает, упёршись ладонью ему в грудь. Он рвано вздыхает и покрывается мурашками от шеи до низа живота, слушая рычание, вибрацией коснувшееся его кожи. Он сжимается слишком сильно, и его тут же накрывают ладонью, медленно и расслабляюще скользнув вверх. Дазай двигается ему в такт, чувствуя головку у своей простаты и чужой чисто-лазурный взгляд, изучающий его в момент сыпкого саморазрушения. Осаму знает, что рассыпается, оседает пеплом ему в руки и думает, что лучше бы пропал раньше, умер бы в канаве, расшиб бы голову в мелкой речке или свернул шею на хрустальной люстре, красиво, в преломленном свете луны испустив последний хрип, но не так… Не так… больно. Ацуши жмётся губами к его волосам, ведёт пальцами по горбу и затылку и спустя мгновения усилий целует во вьющуюся, густую копну, отыскав способ подуть на кожу головы более ощутимо, чтобы лихорадка во вспученных порах пронзила грудь и очерствевший миокард до клапана аорты, развернув направление крови. Кислород не поступает в неё, и тяжёлая масса закупоривает сосуды, замерзая по всему телу. Дазай чувствует боль, ему кажется, что только тёплая, пропитавшая воздух улыбка греет его и даёт кислород, чтобы сочащееся чернотой сердце ещё могло биться за эту бесценную, но ненужную ему жизнь, заставляя уснувших эритроцитов бежать по венам. Ему кажется, что жёстче Ацуши никого нет, потому что ни один убийца не смог бы так мягко положить его страдать, отрезая иные пути, кроме одного — «тебе нужно выбраться, чтобы прекратить это». Где-то в глубине души Дазай понимает — только через муки, где не будет дороги к смерти, он сможет начать жить, вдохнуть свободу и ощутить на себе дуновение ветра без жжения под кожей. И только Ацуши, в кровавых ранах взрастивший в себе любовь, достаточно жесток, чтобы научить его этому. Научить его ценить. И жертвенен, чтобы научить любить. Грудь поднимается с шипением сквозь зубы. Последний слог выдувается раньше, чем Осаму успевает осознать и в замешательстве разлепить мутные очи, заболоченные пеленой слёз. Имя смыкает голосовые связки незапланированно, как зов о помощи, и отчаянно, как просьба добить умирающего. Ацуши выбирает помочь, но его помощь — это убийство умирающего. Его удар приносит облегчение, но оно болезненное, оно не лишает его чувств, а растягивает мучение, постепенно разжижая кислородом кровь. Дазай дышит тяжело, в перерывах кусает выступающий акромион и со скулежом льётся в пальцы, короткими, тяжёлыми толчками выталкивая из себя. Бурлящая пена остывает на фалангах, Осаму изнывает и хочет смеяться от того, что не может просто кончить, завершить акт своего организма, сжимаясь вокруг твёрдой плоти, как расплавленная железная трубка на формирующем стержне. Но его мучения не тонут в горячем жерле. Ацуши глубоко, протяжно выдыхает, и его заниженный тенор пробирается под ганглии мозга, гладит нервные клетки и смачивает кожу липкой смесью, вытекающей в медленно скользящую ладонь. Дазай чувствует тепло, будто бы в него вместили шарик с горячей водой, и вскрикивает от пары резких, дёрганных толчков. Накаджима грубо жмёт в изливающийся паз, удерживая тонкий поток внутри, и погружается, помогая Осаму одной рукой, чтобы выползти из кокона стягивающих мышц. Шарик плоти набухает под пальцем, словно Ацуши каждым выходом накачивает его из насоса. Дазай не может не думать о том, как расширяется уретра, и кружится в ней сперма, тычась и натягивая забитую щель. Проскулив, он бьётся лбом о плечо, зажимая пальцами суставы, просит о чём-то с истерической усмешкой, — Ацуши не видит, но его растянутые губы впиваются в кожу, — и монотонно натирает торс поверхностью бинтов, качаясь то вверх, то вниз… Прямо как нервы, лентами колеблющиеся на ветру. Накаджима бережно поправляет их, исключая возможность сорваться, но Осаму всё же не выдерживает, в перерывах между кашлем и смехом вбирая вздымающейся тканью побольше свежего воздуха, чтобы колыхаться и быть на грани срыва в пустоту. Это его любимое занятие. Но, кажется, высокие, надрестнутые звуки слишком подходят ему, чтобы Ацуши поверил, будто это радостный, свободный ветер свищет в парусах. Он и сам знает, как ограничен, ведь, даже получив выход выворачивающей эссенции, которая режуще, болезненно распирала его, на головке выступает лишь белёсая капля, будто под яйцами у него затянута верёвка, или член закован в решётку для бурной, ослепляющей развязки, но Дазай только мучается, корчась в истоме и особом, извращённом удовольствии, которого он не просил. — Перестань… — сипит он наконец, а в мыслях колотится «ещё, ещё». Ацуши углубляется в податливо раздвинувшееся нутро, обмазывает жаром лёгкие и чем-то густым, наполняющим, как туман, но рассеивающимся, словно искры фейерверка. Они хлопают, взрываются, озаряя светом, и исчезают в тишине, окутывающей небо и луну. Внутри Дазая стреляет швермер, разгрызая трахею зигзагообразным узором, и бьёт в потолок, отскакивая эхом от стен. — Тише… Сейчас… всё будет хорошо, — в бессмысленных попытках успокоить Ацуши гладит его по согнутой спине, пересчитывает позвонки, сбиваясь на первых же трёх. Он кладёт пальцы под челюстью, поднимая наставника с плеча. Тот отрывается с хлюпом, смотрит мутным, заплывшим взглядом, тычась в поисках поддержки для раскалённой головы. Накаджима вскидывает ошалелого Дазая, смещая его чуть выше. Получается, но недостаточно — тот ещё цепляется за него, вонзает острия ногтей, как кот, сползающий с дивана. Отодвигая шелковистую прядь, Ацуши вдувает слова в ухо, взбодрив сонный рассудок: — Осаму… Можешь положить руки на спину? Так будет удобнее. И упереться ногами… — Удобнее для чего? — Дазай ёрничает, перебивает, очнувшись от наваждения. Подопечный допускает мысль, что излишне опекает своего наставника… В голове разбегаются картинки того, как он будет кряхтеть и извиваться, если приложить к нему немного силы. Тот, похоже, улавливает подлость в его молчании, щуря влажные веки в слащавом кокетстве, — что ты задумал, м, Ацу-чан? Накаджима смущённо кашляет, отвернув голову. — Ничего, что могло бы навредить… — оправдывается он, будто Дазай в состоянии отказать ему, даже если бы он решил сотворить с ним нечто ужасное. Это, возможно, только бы подстегнуло воображение… — Обещаешь? — в шутку уточняет Осаму, уже спуская руки с плеч. Он переплетает пальцы на лопатках, сползая вслед за ними, и в странном предвкушении замирает, чувствуя, как плоть давит твёрдым куполом в живот. Нет, Лунный Зверь никогда не обещает. И подкидывает его грубо, дико, так, что Дазай вписывается челюстью в лоб и охает, крякает, как подстреленная утка, барахтаясь в проруби, и беспомощно перевешивается через плечо, перебирая руками. Ацуши наклоняет корпус, напрягает мышцы живота, держа в голове мысль — это своеобразная тренировка, — и кладёт Осаму на себя, рёбрами к груди, подбородком где-то у макушки, обнимает за бёдра, насаживая плавным, слитым движением, сплавляясь с ним горячими, раскалёнными телами, смешивая дыхание и хриплое, сорванное пение. Дазай кричит, стонет, бормочет что-то нечленораздельное. Ацуши толкается в ампулу, заряжает, кажется, в лёгкие, свербит в альвеолах, перекрывая дыхание, лишая слуха. Осаму становится легче, легче от его беззащитной, робкой нежности, от поцелуев в рваную грудь, от лобзания разрезанной ключицы. Ацуши не груб, но и не ласков. Он уничтожает, но так сладко, приторно, так ярко и мягко, окружая лавандой и мягкими лепестками лилий, — Дазай видит их под веками, подкидываемый сильными, бледно-жёлтыми руками. Его качают, как на аттракционе, он старается помочь, упираясь ногами, но всё пусто. Ацуши только светло, мило смеётся над его бессмысленными потугами, и Осаму вторит ему стоном, дрожа от слабости в ногах, от свинца в сосудах, от вакуума в своей звенящей, раскалённой, как котёл на солнце, голове. Он рыдает, капая на пепельные волосы, сипит, будто ему порвали лёгкое. Его слёзы исчезают в прядях, сверкают прозрачными бриллиантами, раздробленные на тысячи граней в лунном свете, но Осаму чудится, будто сияет Ацуши, его холодные, спокойные глаза — отголосок солнца в ночной сирени, отблеск льда на ровной глади реки, где он хотел умереть. Он разбивает череп о корку на воде, теряет рассудок в течение, захлёбываясь, вторя одно единственное имя, и просит, просит… Не знает, о чём. Бессмысленное «пожалуйста» слетает с языка, как сахарная, бредовая мысль, тонущая в карамели серого вещества и жидкости, которой в мозге точно не может быть. Не должно быть. Ацуши отвечает на неё, сдвигая его органы, сплющивая лёгкие. Он заставляет сердце работать, перекачивать бегущую под кожей кровь, заставляет Дазая хотеть тепла, греть своё тело о его, мелко-мелко разочаровываться, когда он покидает его плоть, и разливаться в блаженном огне, тереть руки, опаляемый изнутри, как хорошим вином, терпкостью ягод скользящим в глотке. Осаму сжимает до хруста, до рычания, вибрирующего в связках и шейных позвонках. Ацуши поднимает и опускает, льнёт ртом к ямке ключиц, где кости движутся, погоняемые дыханием, у него под языком, пульсируют вдоль спинки слизистой до самых гланд, раздражая желудок позывом проглотить, расщепить мысли, рассосать на ферменты и потом долго смаковать горечь чужой жизни, вяжущую мозг, как незрелая хурма. Ацуши хотел бы вкусить, отведать его страданий, хлебнуть сполна, будто ему своих не хватает. Он хотел бы любить, любить крепко, надёжно, не убивая себя, но убивая то ненасытное существо внутри, жаждущее слёз и чужого жара, забитой изнутри грудной клетки и скручивающегося в судорогах сердца, пускающего кровь в истёртые, изорванные вены. Ацуши хотел бы, чтобы ему позволили. Позволили раздвинуть твёрдые кости, преграждающие путь, окунуться в мягкую сердцевину сознания, испить сочащийся яд и отравиться, уничтожая себя, умирать, но умирать с облегчением, не как самоубийца — как человек, выполнивший свою миссию, чтобы уйти. А пока он может наслаждаться теплом циркулирующей крови, биением сердца и пульсом под бинтами, прижимаясь к натянутой струной шее, ловя протяжные, растерянные вздохи, вздымающие волосы на макушке. Дазай гладит его по голове, вытягивая побелевшие губы линией в попытках не застонать слишком откровенно, потеряться в удовольствии, в чужой умиротворённой улыбке, запутывая пальцы в прядях, сверкающих каплями, как трава росой. Он вздыхает, сползая ниже по спине. Ацуши ловит его, возвращает на место, надевает на себя. Дазай зажимает рот рукой и заодно глушит едкую усмешку, рвущуюся из раскрытых губ, когда заниженный, всё ещё чистый голос задевает его, как задевает шершавый лист щёку, обмазывая дождевой водой. — Спасибо тебе, Осаму… — Ацуши елозит носом по шее, прикрывая глаза в спокойствии, которого Дазаю катастрофически не хватает. Тот насмешливо поднимает бровь, посчитав, что у Лунного Зверя начинается предоргазменный бред, но следующая такая же расслабленная фраза вбивается в него с толчком, оседая першащим пухом в горле, — спасибо за то, что ты есть. Он мягко улыбается глазами, подхватывая под рёбрами, а Дазай вдруг икает с щекотным чувством в груди, будто по диафрагме провели пером, раздразнив нервные волокна. Он оседает, как оседает дорожная пыль под дождём, прилипнув к асфальту, но Ацуши жмёт его к себе, как что-то жёсткое, хрустальное с острыми гранями, будто рельефный кувшин, будто что-то, имеющее вес. Под его руками Дазай чувствует свой скелет, опору для своего бесформенного сознания, он чувствует, что может дышать, и это отвратительно, ведь он рассчитывал на убийство умирающего, не на спасение, не на эту помощь, не её он хотел, но Ацуши всё ещё слишком благородно жесток, чтобы внять столь низменному желанию. Очищающий дождь льётся ему в душу, смывает пыль с бордюра, но в понимании Дазая это его он должен смыть, его в первую очередь, и он должен утопиться в нём, а не ёрзать, благоговейно подставляя голову, хлебать, хлебать, будто иссушенный пустыней, высовывая язык, словно блохастая, плохо воспитанная псина, и прыгать по лужам, забрызгивая и без того затопленные цветы. Ацуши позволяет, почти не отвечает, занятый раскачиванием «аттракциона», и Дазай с первородной яростью накидывается на его влажный рот, на этот манящий запах лаванды, вылизывает без боязни клыки, пока сердце Лунного Зверя замирает с опасением за чужой язык. Он хочет разлепить глаза, застелённые поволокой, но Дазай накрывает их ладонью и на возмущённое бурчание объясняется надрестнутым, хриплым голосом с перцем, вскрывающим дёсны: «здесь нет ничего, что заслужило бы твоей благодарности». Но он расслабляется в нервах, расслабляется всем телом, услышав эгоистичным мозгом негодование по поводу своих слов: оно проявляется в движении головы, в том, как Накаджима сердито надавливает на плечи, не жалея мягкого нутра, и Дазай, не жалея голосовых связок, отвечает с надрывом, — всё это смазывает его тёплым, эфирным маслом, и оттого он чувствует себя ещё более мерзко, чем прежде. Это удовольствие несравнимо с тем, если бы его действительно измазали в ароматическом масле, даже если бы сделали массаж. Ацуши лучше массажирует его мозг словами, действиями, не беря в расчет то, что он делает с телом. Дазай чувствует прилив жара и в то же время холода, исходящего из него, из недр чрева, он обмякает, не в силах свести свои расходящиеся части, будто крепкая шнуровка внезапно развязалась на кусках его плоти, будто порвался последний рассудок, и он этому даже рад, наконец-то почувствовав облегчение. Его сердце стучит в ушах, где-то в височной части, постепенно снижая темп. Ацуши медленно раскачивает его, не даёт сомкнуться, пока не опустошит его оболочку, пока Дазай сам не попросит остановиться, но он этого не делает и сжимается вызывающе, чтобы запал раздвинуть его подогрел аппетит. Накаджима кончает с кошачьим шипением, стиснутый горячими стенками, и с ощущением влажных бинтов на спине. Осаму гладит и приголубливает его, будто утешает, только причина остаётся неизвестна, ведь это он льёт слёзы ему на лопатки, а потом размазывает пальцами и царапает кожу ногтями. Уткнувшись ему в шею, чтобы перевести дыхание, Ацуши пробует стянуть с себя наставника, но тот словно резко тяжелеет, ни в какую не поддаваясь. Это выглядит попыткой снять посаженного на кол, когда гниющее тело остаётся только разрубить окончательно, чтобы оно шмякнулось мешком на землю, залив червоточиной внутренностей, стоячей кровью, не сумевшей вытечь. И всё для того, чтобы бросить его в огонь, а потом закрывать платками нос и рот, стараясь заглушить вонь смерти от горелого трупа. Ацуши соврёт, если скажет, что ни разу не сравнивает его с ним, оглаживая пылающее, варящееся тело. Только ладони на спине остаются лягушачьими — мокрыми и противно холодными. Он слышит хлюпанье над ухом, чувствует внутривенную дрожь и хочет обнять в ответ, но в этот же момент Дазай отшатывается от него, самостоятельно слезает, вынудив закусить губу от излишней стимуляции. Ацуши шустро сдёргивает с себя надоевшую резинку, скручивает кончик и откладывает с мыслью о том, чтобы не забыть избавиться и стереть из памяти, как самое постыдно-желанное, что только могло быть в его жизни. Но сейчас его размышления не об этом. Его внимание направляется на Дазая, неловко отпрянувшего от него почти на другой конец ковра, вытянувшего голые, с разболтавшимися бинтами ноги. Дазая, протирающего рукой красные, опухшие глаза, странно блестящие в темноте и очень ненавистно одёргивающего промокшую ткань на запястье, где смешиваются кровь и слёзы от его бесконечных, хаотичных движений. Ацуши находит себя в неопределённости, фиксируя, что наставник слегка диковат, и тот факт, что они не сказали ещё ни слова. Он прислушивается к себе, но не черпает ничего, что бы всколыхнулось в нём от этой ситуации. На сердце у него чудное, почти неприличное спокойствие, в зрачках — не вертикальных, человеческих — умиротворение, и с ним он кладёт колени по бокам от бёдер, отнимает ледяные руки от лица и жмёт в своих, невинно, с такой ласковой улыбкой, какой не может быть у страстного любовника, не может быть у Зверя. Дазай не уверен, что такая может быть у человека, потому что Ацуши всегда где-то между восприятием и настоящим. Иногда ему кажется, что Ацуши — это иллюзия от передоза таблеток. Если бы только Дазай знал, где продаются такие таблетки, чтобы видеть столь светлые образы. На нежность он отвечает слегка треснутой физиономией, пытаясь выдернуть руки, и Накаджима, будто не уловив его эмоций, касается плеч, обнимает, а Дазай сдерживается, чтобы не отпихнуть его, потому что у него не было расчёта на любую другую близость, кроме той, что уже получил. Потому что принимать её слишком… уничтожающе для него. Ему кажется, что он треснет, разобьётся, как глиняный кулхар, нагретый на печи, заполненный до кромки. В него не вместится больше, чем Ацуши уже смог вместить. И Дазай, жарящийся на огне, как снятый с кола, но чудом выживший, сипит на последнем издыхании, чтобы его добили. «Воткни в меня нож», — жаждет взмолиться он, когда Ацуши спрашивает о самочувствии, грея его холодные руки. «Разрежь мне грудь», — едва ли не смёется он, когда Ацуши вытирает его влажные щёки и ловит каплю, скатившуюся с века. Дазай только шмыгает носом, отвернувшись, и Лунный Зверь в ту же секунду уносится с птичьем щебетом беспорядочных, беспокойных слов, преисполненных каким-то одному ему понятным трепетом, и возвращается снова со стаканом воды впридачу с полотенцем, всучив ему первое и вторым принявшись оттирать его изляпанный живот, на что Дазай прыскает, чуть не расплескав воду. — А! Ацуши! Не надо… Щекочешь, — он отпихивается от его руки с перекошенной гримасой, скрывая своё смятение. Накаджима в ответ смотрит снизу вверх строго, садясь ему на ноги, и бросает тихое «терпи». Дазай опустошает до дна в надежде на некоторую свежесть в своей пьяной голове, но ничего особенного к нему не приходит, ни мозгов, ни новых мыслей. Ацуши забирает стакан, полотенце, не забыв прихватить свой узелок с белым «сюрпризом». Он не успевает следить за его перемещениями, когда Накаджима, уже натянувший раздражающую санитарскую рубашку, с воздушным хлопком ткани садится на бёдра, потерев кожу. Дазай так и остаётся на месте, не сдвинувшись и уперев пустой взгляд, ровно как на диване, после их разговора в ванной. Ацуши почему-то чувствует резкую досаду, какое-то низменное разочарование на самого себя. Хотя, чего он ждал? Что внезапная близость расшевелит его, заставит чем-то проникнуться? Нет, но Ацуши, к собственному несчастью, из тех людей, которые не придают цены ни одной своей эмоции, если они не делают пользы другим. Если это грусть, то она должна быть только его, должна уничижать его за свою «бесполезность», если же это радость, то она должна переходить другим, вселять в окружающих уверенность, иначе Ацуши будет чувствовать себя крайним образом жалко, веселясь, пока человек, каким-то боком затронувшим его, плюётся ядом с горя или занят по самые гланды работой. И Ацуши не может отделаться от этой противной жалости к себе, даже зная, что Дазай, который сам, в буквальном смысле, выбивал эту жалость из него, не оценил бы его чувств. Он вообще мало что может оценить, но всё-таки нечто светится внутри его стеклянных, будто искусственных глаз, когда Ацуши лёгким касанием убирает мокрую чёлку со лба, приятно пощекотав кожу, и шепчет в губы отчего-то щемящую Дазая услугу: — Всё правда в порядке? Я помогу одеться, если что… — он мягко гладит волосы качнувшего головой, — не то отрицательно, не то положительно, — и задевает прядь за ухом, которая падает на бровь и тёмный глаз, сместивший фокус перед собой. Накаджима заправляет её, зажав в пальцах, как кашемировую, скользящую шаль, но она крадётся назад, обвивая его фалангу, и падает на лицо, завившись ещё сильнее, чем была от природы. Ацуши терпеливо пробует ещё раз, оттягивает и накручивает локон, пустив лёгкий импульс по коже. Безрезультатно. Дазай наблюдает за ним с оттенком иронии и усмехается, глотая солёный привкус, когда он увлечённо повторяет манёвр. — Я не стою таких усилий, Ацуши-кун, — полушутливо отзывается он хриплым от рыданий голосом, заламывая мокрые пальцы, и вскидывает блестящий, едва осознанный взгляд, будто ждущий порицания, но Накаджима не смотрит — он вдруг поднимается и с каким-то крайне сосредоточенным выражением тянет руку к лилиям. Дазай, может, и хотел бы понаблюдать за ним, но его глазные яблоки слишком болят, чтобы смотреть куда-то ещё, кроме как прямо перед собой. Он просто ждёт, пока Ацуши сядет на его ноги, прокручивая короткий стебель самого мелкого цветка, который только был в вазе. Дазай не хочет думать, зачем ему нужна эта лилия сейчас, он позволяет себе ненадолго отключиться, отдаться касанию к своей щеке, к виску и под челюстью, чуть приподнять себе подбородок и вздрогнуть от мазка по коже головы. Влажный стебель проскальзывает у него за ухом, убирая с лица ненавистное бельмо в виде пряди волос, и закрепляется как-то сам по себе. Дазай распахивает мутные глаза, периферией цепляя внимательную физиономию. — Зачем? — брякает он отрывисто и сухо, как старая собака у подъезда, видя очередного прохожего, зашедшего в дом, но не давшего ей ни крошки. Накаджима рассеянно улыбается, осматривая свою работу. Наверное, белые лепестки смотрятся красиво на фоне тёмных волос. Наверное, белый цвет ему идёт. Наверное, это хоть сколько-нибудь значит для Дазая. — Ты не плачешь больше, — просто отвечает Ацуши, пожимая плечами. Его тонкие пальцы кружат по лепесткам, поправляя с дизайнерской щепетильностью, — и прядь не мешает, — мягкие губы изгибаются в улыбке и раскручиваются обратно. Накаджима вздыхает, чувствуя себя как никогда уставшим, и берёт наставника за перебинтованные запястья, поднося к лицу, — Дазай-сан, Осаму… — он дожидается, когда его удостоят взглядом, и едва ощутимо лобзает костяшки, говоря в кожу, — пойдёмте спать… Я бы хотел обсудить всё… завтра. — Разумеется, Ацуши-кун… — по правде сказать, Дазай не хочет обсуждать это сегодня. Дазай никогда не хочет это обсуждать и вздыхает вместе с ним, но, заметив осевшую в воздухе хандру, меняет атмосферу, — но тебе ведь понравилось, да? Я хорош собой, правда? Ацуши сдерживается, чтобы не закатить глаза. — Я не буду нахваливать… Дазай закатывает за него. А потом вдруг загребает к себе с весёлой улыбкой, жмёт к груди, напрягая согнутые ноги. — Ну, что ж, спать так спать! Пошли. Не помню, правда, в какой комнате кровать… — А… — Ацуши хочет сказать, чтобы его отпустили, прежде чем они «пойдут», но Осаму легко поворачивает его боком, подкинув, как котёнка, и хватает на руки, вскочив с пола, будто не расползался лужей несколько минут назад. Накаджима вцепляется в него, «подпрыгнув» лопатками на сгибе локтя, как резиновый мяч, отскочивший от асфальта. Осаму морщится, когда он тянет бинт на шее, чуть не придушив, и удобнее берёт под коленями, пресекая кувырки в воздухе. — Я могу идти… — неловко признаётся Ацуши, которому делается совестно от того, что его болезненный наставник таскает такие тяжести. Дазай на это лишь скалится, опуская взгляд. — Очень рад, Ацуши, — и следующие несколько минут он с тигром на руках светит голой задницей по квартире, пытаясь отыскать спальню. В ней у Дазая действительно… кровать. Двуспальная, заправленная и… ледяная. Он с несвойственной себе аккуратностью опускает на неё Накаджиму, а потом, с разбега завернувшись в одеяло, отправляет его искать ему пижамные штаны… — Ещё что-нибудь? — услужливо интересуется Ацуши, впрочем, не без капли яда на кончике языка. Осаму, натягивающий брошенное почти что в лицо шмотьё, с ужимкой кривит набок рот, но стирает выражение, остановившись в наплывшей задумчивости. — Да, есть кое-что… — наклонив голову, он опускает глаза. От рассеянности его блуждающего взгляда Ацуши забывает свою незначительную обиду, посмотрев чуть ли не с тревогой. Дазай касается виска, отодвигает волосы, чтобы не выдернуть их, и вынимает лилию, блестящую в лунном свете. Покрутив в пальцах стебель, он протягивает замершему Зверю, присовокупив с тенью усмешки. — Пожалуйста, поставь обратно. Хочу, чтобы она ещё… — вздох. Он проталкивает склизкий ком, поднимая стеклянные глаза на Ацуши, который даже голову склоняет к нему, — …чтобы ещё пожила. Его голос срывается и хрипит, царапнув глотку. Дазай подавляет рвоту, сипя от мерзкого копошения в груди, и не хочет видеть ласковую, неуместную улыбку на чужом лице. Он и не видит — осязает её. Пусть в мозге есть понимание, что Ацуши не может испытывать что-то кроме умиления, глядя на него сейчас, но в нём бьётся эгоистичное желание, чтобы он понял его чувства, понял, как ему тошно в этот момент. Но наперекор Дазай делает нарочито обиженное мурло, чтобы никто ни в коем случае не увидел его мысли на нём, и натягивает на себя одеяло, скрываясь полностью. Накаджима за это время успевает сходить в гостиную и вернуться, застав его за собственным погребением в недрах простыней. — Осаму… — он трогает край одеяла, из-за которого показываются тёмные сощуренные зеньки. Ацуши дышит глубоко, подавляя смешок в связках, и говорит вкрадчиво, силясь быть обходительным, — всё в порядке. Так… — плюхается на кровать, — так должно быть. — Думаешь… У меня есть улучшения? — горько, с перекошенной надеждой вопрошает он, но одеяло отодвигает от себя, и Ацуши лезет к его искалеченной груди и разрезанным рукам. — Не знаю… Я не врач, — заключает он, пока Осаму пытается его обнять и не шипеть от боли. В этих потугах он всё тянет кривую лыбу на пол лица. — К кровати не будешь привязывать? — задаёт он извечный вопрос и получает короткий, исчерпывающий ответ. — Буду, — Ацуши пыхтит ему в здоровую ключицу и поправляет на запястье бинт, растирая красный след, — спокойной ночи, Осаму-чан, — тихо молвит он, не замечая содрогания чужого тела. Дазай с кряхтением изъясняет, что после такого ответа и обращения заснуть не сможет ещё долго…