luchi / golos

      

***

      Жизнь в интернате не была сказкой. Жизнь в принципе не была сказкой, и Бомгю не понаслышке знал это. Попасть в интернат в 11 лет по решению суда из-за лишения родной матери родительских прав не было в его планах, но что может сделать маленький ребёнок?       Его забрали органы опеки, вскрыв дверь в квартиру, где уже без сознания лежал маленький Бомгю. Мать не появлялась дома уже неделю. Истощенного и обезвоженного ребёнка увезли в больницу. И даже там он продолжал звать маму.       В интернате стало спокойнее. Тяжелее без собственного дома, без хотя бы мнимого ощущения родного человека рядом. Но спокойнее. Без побоев, криков, вынужденных голодовок из-за матери, которая пускала все деньги на вещества.       За год Бомгю полностью обвыкся и смирился со своим положением. Вряд ли кто-то захочет его усыновить, поэтому ему нужно просто дожить тут до совершеннолетия, закончить школу и постараться попасть в университет. Так у него хотя бы будут шансы на будущее, которого до этого он для себя не видел.       В 13 лет, когда он вернулся из поездки на олимпиаду в Сеул, он обнаружил дверь в свою комнату открытой. Общежитие было общим. Комнатки вмещали в себя по 1-2 человека, душ на каждом этаже был общим. Без роскоши, но многим из крайне неблагополучных семей было достаточно просто крыши над головой, кровати и горячей воды в свободном доступе. Бомгю не жаловался. Даже украсил свою комнату, как смог. Развесил плакаты любимых рок-групп, поставил кактус на подоконник, который однажды даже зацвел, расставил фигурки любимых героев аниме и мультфильмов.       Но главным достоянием 61 комнаты была гитара на подставке.       Это была первая покупка Бомгю на выделенные государством деньги. Воспитатели не удержались и разрешили потратить Бомгю деньги не на одежду или смартфон, как поступили другие дети, а разрешили взять акустическую гитару, которую тот сразу же обклеил наклейками, и стал усиленно учиться играть.       Первые пару месяцев Бомгю от неё не отлипал. Просил учителя музыки настроить её, показать аккорды и переборы. И смог выпустить из рук, только когда мог вслепую найти любую ноту на грифе и лад на слух.       В свободное время он все так же перебирал струны, наигрывал любимые песни и учил новые. Но сейчас любимая гранд аудиториум лежала в чужих руках, пока её струны натурально мучали. Парень, чуть выше Бомгю, с неровно стриженым коротким маллетом красных волос. Бесцеремонно стоял посреди его комнаты и дёргал струны несчастной гитары так, что те грозили порваться от натяжения. Бомгю не выдержал и грубо окликнул незнакомца:       – Эй. Оставь мою гитару в покое, ты сейчас струны порвешь. Ты кто такой вообще?       Парень обернулся резко, будто напугано, но удивление в глазах исчезло через секунду. Он весь подобрался, обнажил передние зубы в улыбке-оскале и как ни в чем не бывало натянул струну ещё раз. Та звонко ударилась о корпус, даря Бомгю почти физическое ощущение боли от такого издевательства над инструментом. Самодовольный оскал с чужого лица не исчезал, тот лишь корпусом всем повернулся к Бомгю и оттянул уже две струны.       Первая струна, которая и без того рвётся чаще всего, от натяжения лопнула. Чужой вскрик заполнил комнату вместе со звуком удара Ми об деку. Отлетевшая железная струна прошлась по чужому лицу, видимо, задев губу. Парень схватился за лицо, уронив гитару и громко выругался:       — Сука! Чтоб тебя!       — Я говорил перестать. Ми на железных струнах тянуть вообще нежелательно. — Сказал Бомгю, сложив руки на груди, все ещё стоя в дверях собственной комнаты. Но больше, чем чужая кровоточащая губа, его волновала упавшая гитара. — Если на гитаре трещины, тебе придётся заплатить за ремонт.       Красноволосый поднял полный гнева взгляд на Бомгю, опустив руку. Кровь начала капать на ковёр с подбородка. Злые до искр глаза не сулили ничего хорошего. По спине пробежал холодок. Парень подошёл к нему вплотную, возвышаясь, неожиданно плюнул, разбрызгивая свою кровь по бледному лицу, и просипел сквозь зубы в зажмуренное лицо:       — Пошёл нахуй.       Он сильно толкнул его в сторону и, не удержав равновесие, Бомгю повалился назад, приземляясь на зад, и не успел вытереть лицо рукавом пиджака, как незнакомца и след простыл. Лицо фантомно все ещё обдавало чужим дыханием. Все лицо казалось окунутым в чужую кровь. Поясница ныла.       Как можно скорее он вошёл в свою комнату и закрылся на замок. Тот поддался с трудом. Видимо, этот сумасшедший его вскрыл. Это было плохо. Но закрытый замок дал хотя бы иллюзорное чувство безопасности. Застирав наскоро рубашку и пиджак от крови, Бомгю посмотрел на себя в зеркало и глубоко вздохнул.       В груди зудело предчувствие, что это только начало.       И он оказался прав. Его личным кошмаром стал пятнадцатилетний Чхве Ёнджун. С вечно обкромсанным маллетом цвета крови и сбитыми костяшками.       В следующие полгода костяшки с завидной регулярностью счесывались о тело Бомгю. И с такой же регулярностью Бомгю молча застирывал от крови свою одежду и залеплял все новые ссадины на теле, глядя в это же зеркало.       Казалось, Чхве Ёнджун стремился понемногу отобрать у Бомгю все. Гитару он сломал через неделю после их первой встречи. Просто вскрыл замок 61 комнаты снова, пока младший спал, взял инструмент и переломил гриф о собственное колено, а после разбил корпус ботинком тяжёлых ботинок. Бомгю смотрел на это, давя ком в горле до самого ухода старшего. Расплакаться позволил себе, только когда дверь хлопнула, грозясь слететь с петель.       Бомгю думал, надеялся, что отсутствие его реакции заставит Ёнджуна перестать. Сделает его неинтересным и незаметным. Его мать, когда он не реагировал на её удары, сдавалась и, если не переходила на крик, то уходила, находя занятие поинтереснее.       Впервые это не помогало. Лишь развязывало Ёнджуну руки.       Чхве Ёнджун забирал у Бомгю все. Вещи, друзей, которых запугивал и избивал, когда те приближались к младшему, чувство безопасности. Надежду на будущее. Каждый день превращался в кошмар, пока Ёнджун был рядом. А он был. Будто специально выискивал Бомгю на переменах, после учёбы, даже в выходные, когда Бомгю убегал в лесопарк неподалёку. Выискивал и наносил все новые побои на тело и душу.       Со временем Бомгю свыкся. Снова. Привык к тому, что с занятий приходится уходить, когда Ёнджун со своей шайкой топит его в туалете, больно держа за волосы. Привык собирать выкинутые из окна тетради из портфеля. Привык носить свитера с длинными рукавами. Привык к отросшим волосам, которые скрывали синяки на шее и скулах. Привык к вечной россыпи ссадин по телу. Привык иногда вытряхивать осколки стекла подложенные в постель или обувь. Бомгю привык и думал, что хуже уже быть не может.       Может. Чхве Ёнджун из раза в раз доказывал, что может.       В тот день Бомгю защищал проект по социологии на научной школьной выставке, куда собрали все средние и старшие классы. Рассматривал движение, защищающее права омег в обществе.       Современное общество сделало шаг вперёд, но часто омеги все ещё считались "слабым" полом. Их роль все ещё сводилась к деторождению и "хранения очага". Бомгю был не согласен. И надеялся, что, если он представится омегой через пару лет, он сможет быть полноправным членом общества, чьё положение не будет определять его вторичный пол. О чем и сказал в своём выступлении.       Ёнджун и его друзья ждали его у корпуса общежития. Бомгю не успел понять, как у дверей его перехватили за руки и ноги и потащили за здание.       Уроки у младших и выставка у старших ещё не закончились, поэтому в общежитии почти никого не было. Бомгю самого отпустили пораньше после выступления, потому что он болел и чувствовал слабость во всем теле.       Так что кричать было бессмысленно.       Ослабевшее тело даже не могло сопротивляться, когда его кинули на землю и сразу же пнули в живот. Бомгю лишь скрутился в комок, закрывая голову и лицо. Снова заклеивать лицо пластырями не хотелось.       Свернуться в комок из боли не дали. Рука зарылась в волосы и больно оттянула наверх. Ёнджун. Очень-очень близко, все с той же улыбкой-оскалом. Ему, видимо, весело.       Бомгю не любил думать об этом, но часто ловил себя на том, что в толпе высматривает кроваво-красную макушку. И неосознанно рассматривает. Бомгю знал, что по большей части, Ёнджун всегда выглядит довольно хмурым, серьезным, отстраненным. Иногда его взгляд застывает где-то между измерениями, где-то между прошлым и настоящим, лицо приобретает вид настолько несчастный, что Бомгю хочется провести по чужой щеке, чтобы вывести из плена собственного разума и воспоминаний.       Но были случаи, когда Ёнджун улыбался. Улыбался, когда Бомгю сгибало пополам от боли, когда колени проезжались по гравию, оставляя кровавые следы и камушки в коже, когда по щекам начинали литься неконтролируемые слезы. Особенно яркой улыбка и веселье в чужих глазах становились, когда Бомгю тихо, на выдохе, давя всхлипы, шептал "пожалуйста". Ёнджун тогда обычно подходил ближе, поднимал опущенное лицо и смеялся. Громко так. Почти счастливо. А после спрашивал своих друзей: "Слышали? Он просит меня остановиться". И иногда правда останавливался после этого.       А иногда сжимал больно чужую челюсть и выбивал звонкими пощечинами или ударами по ребрам настоящие мольбы смешанные со сбитым дыханием и невозможностью вдохнуть полной грудью.       Как сейчас.       Слезы застревали в горле, создавая отвратительный ком из боли и желания вывернуть и без того пустой желудок.       Ослабшее тело безвольно повалилось на спину, когда потертой кедой старший толкнул его, отпустив, наконец, волосы. Приземление отдалось в теле болезненной дрожью, но сил встать уже не было.       Бомгю не знал, плачет он или нет. Он не чувствовал ничего кроме жжения в носоглотке и нехватки кислорода. Даже обычно болезненные удары по спине и ребрам казались фантомными.       Где-то на грани потери связи с реальностью он краем глаза увидел, как Ёнджун отходит от него подальше, давая место своим друзьям подойти поближе.       Громкость чужих голосов не перекрывала шум собственного пульса в ушах, но все чувства на секунду обострились, когда он услышал кем-то брошенное предложение: "а давайте разденем его". В ответ он услышал только одобрительный смех Ёнджуна.       Сердце сжалось. Еще никогда они не снимали с него одежду. Это казалось дикостью даже на фоне всех побоев и издевательств, которые он пережил.       Парни подошли ближе и Бомгю все-таки попытался вырваться, но хватило одного человека, чтобы удерживать его руки и ноги вместе. Сил совсем не было.       Пока с него стягивали его пиджак, буквально отрывая пуговицы, и стягивали выглаженные перед выступлением брюки, Бомгю беззвучно плакал. Он не чувствовал слез, но чувствовал, как горло начинает раздирать новый поток рыданий. Ослабших и беззвучных как у осипшего котенка.       Бомгю остался в одном белье, когда его поставили на на колени. В голове отвратительно пульсировало, горло саднило, нос был заложен – дышать было трудно.       — Говорил, что омеги созданы для чего-то большего, чем быть подстилками? – Ёнджун подошел ближе и поднял чужой подбородок. — Тогда почему же ты стоишь сейчас передо мной на коленях как послушная сука?       Гогот друзей Енджуна болью и звоном осел на перепонках и Бомгю зажмурился. Несмотря на состояние и плывущий рассудок, хотелось ответить. Что он не омега. Что омеги такие же как альфы. Что все равны.       Но что-то сказать не выходило. Изо рта вырывался лишь низкий хрип.       Старший Чхве потянулся в карман своей кожанки и выудил оттуда нечто звенящее. Очков на нем не было, но даже так он смог рассмотреть вещь застланными слезами глазами. Широкий собачий ошейник. Настоящий ошейник для крупных собак. С карабином и петелькой для жетона с именем.       Ёнджун наклонился к Бомгю так близко, что младший уловил запах дешевых сигарет от него. Мороз пробежал по коже. И он не знал, от холодного ветра обдающего его обнаженное тело, или от того, как он почувствовал холодок металла и кожи от ошейника, или от этой страшной смеси эмоций в глазах напротив.       Веселье, обида, злость. Все. Все, причиной чего Бомгю не являлся. Но становился местом их вымещения.       Отросший маллет застилал глаза, накидываемый ветром прямо на глаза. Бомгю казалось, что сама природа не хотела, чтобы он видел происходящее вокруг.       Но Чхве Ёнджун всегда шел напролом. И застегнув ошейник на чужой тонкой шее, он потянул стоящего на четвереньках Бомгю за волосы вверх, чтобы тот встал на колени, и зафиксировал его голову так, чтобы смотреть ему прямо в глаза.       Прошипев сквозь зубы, Бомгю тихо проскулил от боли, которая разошлась от головы к коленям, трущимся о холодную твердую землю. Руки для опоры захотелось выставить вперед, но инстинкт самосохранения все еще работающий не позволил протянуть бледные замерзшие руки к Ёнджуну.       Тот только хищнее оскалился и дернул свободной рукой за петельку для именного жетона. Бомгю проскулил. Старший только презрительно хмыкнул и наклонил голову влево.       — Правильно, омежки должны только скулить на коленях в ногах хозяина. Это ваше законное место.       — Я не.. Не- — И все же сил на полноценное предложение не нашлось. Издавать любые звуки охрипшим вкрай горлом ощущалось поеданием стекла.       Ёнджун потянул за ошейник еще раз. Ощутимо сильнее сжал копну волос в руке. Бомгю зажмурился и издал невнятный гортанный звук, будто захлебываясь. В глазах потемнело намного раньше того, как он их закрыл. Сейчас Бомгю был на грани того, чтобы отключиться. И молился об этом.       Ёнджун резко наклонился к чужому уху и прошипел ядовито сквозь зубы:       — Хочешь что-то мне сказать? — Губы почти коснулись мочки, а усилившаяся хватка на ошейнике вырвала еще один глухой скулеж. — Начинай лаять, сука.       Старший оттолкнул Бомгю, отстраняясь. Обессиленный, еле держащийся в уме Бомгю повалился на четвереньки вперед.       — Давай же, Бомгю, гав-гав! — Смех Ёнджуна поддержали и его друзья. В ушах звенело. Сквозь пелену тумана и опускающийся на голову вакуум Бомгю увидел капли крови падающие с собственного носа и разбивающиеся об землю под ним.       Мир стремительно темнел и кружился. Руки дрожали.       И будто этого было недостаточно, Ёнджун подошел и ногой откинул Бомгю назад, на спину, под громкий смех остальных.       Уже лежа на спине Бомгю понимал, что дольше держать глаза открытыми не сможет. Неизвестность собственного будущего пугала, но на тревогу уже не оставалось сил.       Земля не ощущалась холодной. Она не ощущалась вовсе. Кровь из носа стекала по щекам и собиралась на шее. Где каменной удавкой ощущался ошейник.       Смех становился все дальше, когда Бомгю прикрыл глаза. Один голос пропал из всеобщего гогота, когда кто-то наклонился над ним и провел по ребрам пальцами. После этого затихло вообще все.       Чей-то очень знакомый голос злобно рявкнул: "Блядство! Принесите плед". Чей-то голос, который никогда раньше так не звучал.       Чьи-то горячие руки подхватили его, отняв от холодной земли, и это последнее, что Бомгю помнил.

***

      Очнулся он в лазарете. На кушетке. Вокруг пахло лекарствами и кварцем. Рядом никого не оказалось. Каждое движение отдавалось тупой болью во всем теле, неизбежно концентрирующейся в висках.       С того дня Чхве Ёнджун фактически исчез из его жизни. Он всегда где-то был, но между ними будто было силовое поле. Они не могли существовать в одной и той же ситуации одновременно.       Бомгю не мог поверить, что больше не видит чужого оскала, не слышит смеха, да и вообще видит Ёнджуна только краем глаза, когда тот удаляется от младшего.       Бомгю не мог поверить, что Ёнджун сам его не находит. Не мог поверить, что на теле перестали появляться синяки, а ходить в одиночку стало безопасно. Правда безопасно. Его больше не трогал вообще никто.       Красная макушка через пару месяцев сменила цвет на обычный черный и перестала цеплять глаз Бомгю вовсе.       И Бомгю не мог и не хотел верить, что все равно выискивал взглядом старшего. Как-то автоматически, неосознанно, но он всегда знал, когда тот рядом.       Но свободное время заняла учеба, и Бомгю было на что отвлечься. Тем более, когда учителя на переменах перешептывались о том, как изменился Чхве Ёнджун. Как удивительно изменилось поведение ученика. Как пропали любые проблемы с поведением, и как тихо он себя теперь ведет.       Жизнь шла дальше. Тот год забывался, ощущался лишь ночным кошмаром.       И был бы им. Если бы не холодок кожи и металла в руке по ночам, когда чужой голос не давал покоя во сне. Шептал и скулил.       Чхве Ёнджун исчез из жизни, но не из головы.