luchi / golos

***

      Ёнджун ненавидел омег.       Всем своим существом ненавидел, ведь его мать была ею. Омегой, понесшей от какого-то женатого альфы. Естественно, ни она, ни ребёнок нужны ему не были. Поэтому тот исчез, как только узнал, что женщина беременна.       Ещё даже не родившийся Ёнджун получил клеймо, даже не увидев свет.       Сын потаскухи.       Уже родившийся мальчик получил клеймо от матери.       Ошибка молодости.       Он не был в этом виноват, но стал для женщины напоминанием о мужчине, бросившем и её, и ребенка.       Для отца он был никем, для матери ошибкой, для мира — рудиментом. Ему не было места. Но он был. И к 10 годам научился свое место отвоевывать.       Через драки, кражи, разбой, но теперь у него было место.       Неблагополучный ребёнок — звучал вердикт учителей и соседей. Неблагодарный щенок — говорила пьяная мать в слезах, когда ей приходилось забирать его из полицейского участка. Ещё мало значащего из-за его возраста, но, как говорил офицер полиции, определяющего его дальнейшую судьбу.       Ёнджун на это только огрызался. Отворачивался к стене и ждал, пока мать очнется и заберёт его домой. Домой, где его не ждёт ничего, кроме очередной истерики с напоминанием о том, что он испортил ей жизнь, палки засохшей колбасы в холодильнике и полуразбитой вазы для цветов на подоконнике, в которой теперь бывали только окурки от сигарет, которые Ёнджун таскал у спящей матери.       Все изменилось, когда мать Ёнджуна встретила Сынчоля. Тот, встретившись с мальчиком всего два раза, предложил отправить его учиться в интернат. Мать, озаренная этой идеей, согласилась сразу. И, несмотря на протесты Ёнджуна, попытки побегов из дома и даже мольбы, подготовила все документы.       По документам, Ёнджун передавался под надзор государства на время лечения матери от алкоголизма и последующей социальной реабилитации. Но на деле, Ёнджун был уверен, что от него просто избавились. Наконец-то сбросили тяжкий груз прошлого.       В интернат его вёз новый альфа матери. Мужчина выглядел до негодования хорошо. И, несмотря на свое предложение отправить Ёнджуна в госучреждение, ни разу не ударил и не повысил на него голос.       — Ёнджун, если что-то будет нужно, можешь звонить мне. — Мужчина поправил зеркало заднего вида так, чтобы пересечься взглядами.       — Разбежался. — Ёнджун ядовито хмыкнул, закатив глаза и скрестив руки перед собой.       — Ты же знаешь, что ты едешь туда не навсегда. Твоя мама легла в реабилитационный центр. Она заберёт тебя, как только встанет на ноги. А я помогу ей в этом. — Мужчина смотрел на дорогу, вёл уверенно, но не слишком быстро. Взглядом ловил каждую реакцию Ёнджуна на свои слова.       — Да не сдалась она мне. И ты не сдался. И не успокаивай меня, как маленького. Ясно, как день, что вы просто избавляетесь от балласта. — Ёнджун раздражался. Какого черта этот мужик возомнил о себе? Какого черта он думает, что ему нужны какие-то подачки? Какого черта он говорит за его мать, которая за всю жизнь Ёнджуна ни разу не сказала, что рада тому, что он есть в её жизни? С чего бы ей спустя столько лет захотеть, чтобы он вообще был в этом мире.       — Я знаю, что я тебе никто. Но я люблю твою мать, а ты её ребёнок. Можешь злиться, сколько хочешь, но твоя мать сильная женщина, раз выбрала исправиться и стать лучшей версией себя. Лучше поздно, чем никогда.       — Она это не ради меня. Ради тебя. — Ёнджун отвернулся к окну, показывая полное нежелание продолжать диалог.       — Мы вернёмся за тобой, Ёнджун. Вот увидишь.       Видеть Ёнджун этого не хотел.       Когда первичная злость на перемены прошла, он начал искать плюсы в своём положении.       В интернате не было преподавателей из школы, не было соседей, знающих мать, не было самой матери. Тут он сам по себе, и он может первым показать, что он имеет здесь права. Прежде, чем кто-то успеет сделать о нем какие-то выводы по его прошлому, он может показать, кто он есть здесь и сейчас.       Друзья нашлись быстро. Ярко-красные волосы, пачка сигарет без кнопки, пара драк и отсутствие принципа «не бить лежачего» сделали из него местного лидера среди мальчишек всех возрастов. В основном, конечно, постарше.       Его боялись, а те, кто не боялся, избегали, чтобы просто не создавать себе лишних проблем.       Главным развлечением шайки Ёнджуна было взламывать комнаты общежития и по обстановке внутри делать ставки, живёт там омега или альфа. Если большинству казалось, что в комнате живёт представившийся или будущий омега, они начинали строить планы того, как над ним или ней подшутить.       Жаль, шуткой это было только для друзей Чхве. Ёнджуном двигала чистая ненависть и презрение.       Не многие выдерживали постоянных издевательств и вскоре жаловались воспитателям и комендантам. Но Ёнджун не расстраивался — в общежитии полно комнат.       Когда Ёнджун впервые оказался на пороге 61 комнаты, он был один. В тот день он сбежал с уроков, чтобы купить сигареты в подворотне за территорией интерната. И, проходя мимо абсолютно такой же двери, какой была каждая в здании, остановился. Он ни разу не видел, кто там живёт. Рука машинально нащупала набор отмычек в кармане.       По обстановке комнаты было сложно сказать, кто тут живёт, но этот человек явно жил один.       Книги на подоконнике, плакаты с музыкальными группами на стене у кровати, какой-то сморщенный суккулент на столе, стопка дисков. И гитара. Дыхание замерло на пару секунд. Это не было обычным атрибутом комнаты детдомовца. Это было что-то особенное.       От гитары пахло лимонным маслом. Она блестела и выглядела так, будто кто-то каждые пару часов подходит к ней с кисточкой и аккуратно стряхивает пыль.       Рядом лежали рукописные листы с нотами. Слишком… аккуратные. Слишком… красивые. Ёнджун ещё раз оглядел комнату — он все ещё не мог представить, как должен выглядеть человек, живущий здесь.       Руки подхватили гитару с подставки, пальцы упали на струны. Чхве не умел играть — учить было некому, играть было не на чем и не о чем. Но хотелось выдавить из инструмента что-то такое же красивое, как он сам.       А когда за спиной прозвучал чужой голос, Ёнджун чуть не выронил гитару из рук. Но тембр голоса, хоть и в попытке быть грубым, оказался слишком мягким, поэтому хватило пары секунд, чтобы собраться снова.       За спиной оказался… мальчишка. Правда. Невысокий, худощавый, в каком-то растянутом мягком тускло-розовом свитере поверх белой рубашки, с тёмными волосами по плечи и нахмуренными бровями. От него не пахло ничем, но Ёнджун уже все решил. Он омега, и так к нему обращаться не имеет права.       Поэтому дальше Ёнджун не слушал. Дёргал струну, видя, как чужие брови от этого движения сдвигаются к переносице все больше.       Зря. Это он понял секундами позже, когда губу обожгло уколом боли.       Уже у себя в комнате, сплевывая горячую кровь, стекающую по подбородку и теряющуюся в тёмной ткани на груди, он задался вопросом — какого хуя эта сука себе позволяет? Почему он не испугался, почему не позвал на помощь, почему не ответил Ёнджуну? И почему стоял со своим видом самого умного и ждал, пока Ёнджуну станет больно, если знал, что случится?       Его мать так делала. Ждала, пока Ёнджуну станет больно и ничего не делала. Под рёбрами чесались зажившие шрамы — отпечатки попыток матери найти свою «любовь». Только почему-то её «любовь» обычно била под дых, пинала коленом в солнечное сплетение или тушила сигареты об плечи. Любовь матери держала за волосы и называла жалким щенком. И пока лицо перекашивало от боли, а горло раздирал крик — мать лишь делала глотки больше и молчала.       Тот мужчина, альфа, исчез из их жизни одним утром. А мать вечером плакала и не давала Ёнджуну подойти к себе. Не давала успокоить, прижаться, лишь заходилась плачем еще больше, когда он пытался подойти ближе. Будто его нахождение рядом причиняло ей почти физическую боль. И это было хуже. Лучше бы она накричала, лучше бы ударила.       Ёнджун снова оказался виноват. Ёнджун снова помешал. Ёнджун снова оказался лишним. Ему снова не было места рядом с ней.       В тот день он, кажется, не спал всю ночь, но не мог ничего вспомнить утром. И пока мать спала прямо на кухонном столе, Ёнджун сбежал к тому самому соседу, к которому всегда у всех были вопросы, но никто не решался их задавать. Тот, оглядев помятый вид Ёнджуна, спросил, чем тот заплатит и, получив в руку треклятую пачку сигарет, которую Ёнджун стащил у того альфы — лишь бы было нечего тушить о бледную кожу — принялся за дело.       Кожу на голове жгло, вокруг пеленой стелился сигаретный дым, но через несколько часов на голове Ёнджуна разлился кровавый пожар. Того же цвета, что и ожоги на плечах — он проверил. Раны зажили, затянулись корочками, посветлели, но волосы остались его частью. Как и шрамы.       И Ёнджун не вспоминал о них ни когда разламывал гриф гитары пополам, ни когда ссыпал в обувь Бомгю стекло, ни когда снимал с крючка в подвале увесистый ошейник для собак, ни когда тянул за волосы ослабшее продрогшее тело от земли.       Плечи снова обожгло, когда Бомгю, хрипящий уже и на вдохах, и на выдохах, в собственной крови, со звенящим ошейником, упал спиной на холодную землю.       Мир на секунду перестал движение. Голоса вокруг замолкли. В горле встал крик. А собственное сердце перестало биться в ожидании чужого вдоха.       Никогда Ёнджун не чувствовал такого облегчения от чужого дыхания, которое, казалось, прервалось.       Но не возможная смерть Бомгю напугала Ёнджуна и стянула внутренности холодной колючей проволокой, а зажившие, но что ни на есть реальные, белесые цветы ожогов на ребрах и груди. Такие же, что сейчас жглись морозом на напряженных плечах.       Ёнджун не помнил, кто принёс колющийся плед, не помнит, как объяснился перед медсестрой. Помнит только чужое тело на своих руках, подрагивающие ресницы и крепкую хватку на предплечье, когда он собирался выбежать из приёмной палаты. Бомгю будто ломало изнутри. Ёнджуна тоже. Ёнджун дрожащими руками, пока медсестра убежала за помощью, пытался расстегнуть кожаную удавку на чужой шее. Пальцы не слушались, и когда, наконец, застёжка поддалась, он почти истерично кинул ошейник в мусорку в углу палаты.       Он больше не мог тут оставаться. Ему тут было не место.       Мир трещал по швам. Перед глазами был сигаретный дым, молчание матери, собственные слезы на холодном матрасе полупустой комнаты.       Мысли и воспоминания путались в болезненный клубок. Ёнджуна мутило. Кто-то рядом пошутил про то, что игрушку нужно починить, чтобы продолжить играть дальше. Ёнджун не знал, как объяснить это остальным, но кулак впечатался в скулу шутника. Все видели, что Ёнджун был не в себе, и лезть на рожон никто не хотел — ему дали уйти в комнату.       Два часа в душе показались вечностью. Мысли в голове слились в серый шум, конечности озябли даже под горячей водой.       В голове крутилось брошенное «тогда почему же ты стоишь на коленях, как послушная сука», а руки непроизвольно сжимались в кулаки.       Бомгю мог быть кем угодно, но они одинаковые. С разными историями, но по своей сути одинаковые. Ёнджун не знал, откуда у младшего эти ожоги, но их наличие говорило лишь о том, что жизнь обидела не только его.       И то, как Бомгю терпел и в то же время не сдавался в стремлении стать лучше и стать лучшим человеком, вдруг перестало казаться тем, что Ёнджун считал высокомерием.       Бомгю тоже боролся за свое место в этом мире.       Место, которое Ёнджун пытался отобрать. Не присвоить, не занять самому — лишить возможности и поставить на ступень ниже себя. На пять ступеней. Доказать, что он не достоин ничего.       До Ёнджуна вдруг дошло, что он не двигается сам. Он всё там же, за чертой нужности. Все ещё лишний. Но загоняя остальных за неё, он сам не становился к ней ближе.       Впервые за долгое время глаза обожги слезы. Он снова был тем Ёнджуном, чья мать закрыла дверь к себе в спальню и не открывала, пока маленький мальчик заходился слезами, стуча в неё маленькими кулачками.       Ёнджун засыпал беспокойным сном на удобной кровати в комнате общежития, но под боком чувствовал обшарпанные доски пола, а спиной дерево двери, которую мать открывала, только когда он хрип от рыданий и отключался от усталости на пороге.

***

      И, будто произошедшего мало, природа решила приподнести ему не просто урок, а воздать по заслугам.       Ёнджун проснулся в холодном поту, с немым криком в глотке и режущей болью внизу живота, окружённый удушающим запахом дикой клюквы.       Чхве Ёнджун представился омегой.