luchi / golos

***

      Резкая смена поведения главного кошмара пансионата сначала насторожила всех. От него шарахались ещё больше, чем обычно, но теперь Ёнджуна что-то коротко кололо изнутри, когда он видел страх и презрение в глазах других. Но такое поведение было ему на руку — никто к нему приближался, а значит, его секрет был в безопасности.       Он сам был в безопасности.       Первые недели его бывшие «приятели» догоняли его и пытались выяснить, в чем дело. И не получая удовлетворительного ответа или хотя бы должного количества внимания, злились. Однажды самый смелый из них чуть не полез в драку с Ёнджуном, но сломанный нос и короткое, но чёткое «ещё раз подойдёте, уползать будете с вывернутыми коленями» отвадило их раз и навсегда.       Ёнджун понимал их. Они потеряли своего предводителя, свою опору. И не умея принимать какие либо решения самостоятельно, они боялись. А страх, как известно, порождает агрессию.       Детям нужно плечо, на которое можно опереться, нужен авторитет, который скажет, что правильно, а что — нет. Даже если сам авторитет говорит, что трава синяя, а небо зелёное. Главное — иметь правила и инструкции, которым можно следовать, чтобы не быть потерянным в трудных поисках собственного мнения и знаний.       К концу выпускного класса у Ёнджуна лучшая успеваемость в классе, идеальное поведение и почти идеальная посещаемость.       Иногда даже блокаторы не помогали во время течек, и Ёнджуну приходилось врать о том, что он хочет увидеться с матерью. Воспитатели, растаявшие к новому, умному и спокойному, Ёнджуну, отпускали его, даже не требуя родителей подписывать бумаги. Родителей, которые так ни разу и не увидели его вне пансионата.       Конечно, альфа матери — Сынчоль, как его всё-таки начал называть Ёнджун — писал ему смс, передавал письма от матери, переводил деньги и присылал подарки и открытки на праздники.       Открытка всегда была подписана двумя почерками. Одним, почти каллиграфическим, и другим, кое-где корявым, нечитаемым. Но с каждой открытой второй почерк становился ровнее, и Ёнджун мог прочитать все ещё кривое, но все ещё написанное ему «прости меня, береги себя».       Однажды на открытке к первому пробному экзамену было написано неожиданно много слов, которые к концу прочтения размазались из-за слез, капающих на плотную бумагу.       Последняя строчка была явно выделена специально, чтобы Ёнджун её точно заметил.

      «Я горжусь тобой, сынок. Ты достоин хорошей жизни. Я хочу, чтобы ты жил»

      Ёнджун в тот день впервые плакал, вспоминая мать и не посылая в её адрес проклятия. Он плакал, потому что скучал.       В жизни Ёнджуна все шло своим чередом. Он привык выполнять домашнее задание, проводить время в библиотеке и избегать любых близких взаимодействий с людьми.       Он знал, меньше чем через полгода он выйдет из этого места и отправится туда, где люди не знают его, того Ёнджуна. Он мечтал завести новых друзей, завести отношения, возможно, в будущем завести семью и детей.       Мысль об этом пугала до чёртиков, но одновременно с этим так привлекала. Он хотел дать своим детям все, чего не было у него самого. Он хотел подарить хоть одной живой душе в этом мире счастье, а не боль.       Он устал жить в боли сам и устал видеть людей, которым он её принёс. Он хотел бы все исправить, но знал, что не может рассчитывать даже на прощение.       Особенно прощение одного человека.       Человека, взгляд которого он чувствовал на себе каждый божий день после того дня.       Ёнджун пытался передвигаться по школе как тень, чтобы Бомгю видел его как можно меньше. Потому что Ёнджун не хотел, чтобы тот вспоминал, что он сделал с ним. Он даже волосы перекрасил в тёмный, чтобы не выделяться в толпе своей красной макушкой.       И правда, через какое-то время Ёнджун перестал чувствовать чужой взгляд на себе. А после и учёба не давала задумываться о том, что было.       Кроме тех ночей, когда Ёнджун просыпался от кошмара, что забил Бомгю до смерти. Или задушил, или утопил, или зарезал, или… Или-или-или. Ситуаций было так много, что Ёнджун боялся сам себя.       Или все же тех ночей, когда Ёнджун просыпался с испариной на лице, влажностью между ног и болезненным возбуждением. Потому что Бомгю во сне был решительным, сильным, грубым и одновременно заботливым и нежным. Вбивал тело Ёнджуна в кровать, кусая в плечо и сразу же зализывая, извиняясь. Делал такие вещи своими по-музыкальному длинными пальцами, которые Ёнджуну было стыдно делать самому.       Ёнджун не понимал, что с ним, но списывал все на чувство вины и гормоны, к которым ещё не привык.       Когда последний учебный год подходил к концу, он уже научился справляться со всеми тонкостями течек, повседневной жизни и особенностями своего организма. Он был готов ко всему.       Но к чему он всё-таки оказался не готов, это к тому, что течка придёт внезапно. Буквально накроет за считанные минуты пугающей лавиной.       Ёнджун стоит в душе на этаже общежития, когда колени подгибаются, а рот открывается в беззвучном стоне боли. Он чувствует, как внутренности начинают гореть — вода и кафель теперь кажутся обжигающе холодными по сравнению с температурой кожи.       Ёнджун встает, добавляет горячей воды и старается дышать глубже, успокаиваясь. Возможно, это сбой в цикле.       Но в нос ударяет тяжёлый запах жженого миндаля, от которого рот наполняется слюной, а низ живота скручивается так, что становится больно дышать.       Какого черта?       Ёнджун так ошеломлен, что не слышит, как грохочет дверь между крыльми общежития, а потом и дверь в раздевалку и душевые.       Запах миндаля становится таким сильным, что у Ёнджуна кружится голова. И он уверен, что абсолютно не хочет, чтобы его источник становился дальше. Он чувствует какую-то нездоровую потребность задохнуться от этого запаха. Он не может ни думать, ни говорить, только стоит, оперевшись обеими руками на стену, чтобы не упасть.       Звук открывшейся и закрывшейся двери эхом отдаётся от кафеля душевых. Осторожные шаги приближаются к кабинке Ёнджуна, а запах становится почти невыносимым.       Но через мгновение Ёнджун просто перестаёт дышать, забывает. Перед ним, весь взъерошенный и шокированный не меньше его самого, стоит Бомгю.       Тот Бомгю, которого Ёнджун когда-то нёс на руках и почти не чувствовал веса. Тот Бомгю, который сейчас в плечах определённо шире самого Ёнджуна, а ростом, возможно, почти догнал его.       Бомгю стоит с распахнутыми глазами, смотрит на Ёнджуна, от лица которого отлили все краски, и сейчас он почти сливается со стеной.       Бомгю, видимо, начинает что-то понимать первым, поэтому делает шаг вперёд, принюхивается, хотя очевидно, он чувствует все не хуже старшего, и ухмыляется.       И эта нездоровая кривая ухмылка застревает лезвием в горле Ёнджуна.       Бомгю смеётся, сначала тихо и низко, переходя на что-то истерическое, сгибаясь почти пополам. А потом перестаёт смеяться, выпрямляясь, а потом резко делает несколько шагов вперед, отчего Ёнджун пугается и поскальзывается.       Бомгю натурально душит. Склоняется над телом на прохладном кафеле и ухмыляется.       — Иронично, не находишь? — В глазах внезапный пожар, в голосе обманчивая нежность.       Ёнджуна сжигает изнутри, выворачивает органы наизнанку, слезы неконтролируемо текут по мокрым щекам. Он почти скулит.       — Я думал, ты пахнешь бензином и кровью, но вот ты, передо мной, благоухаешь, как лесная полянка. — Бомгю все же склоняется, поддевая подбородок рукой, и поднимает чужую опущенную голову вверх. — И? Какого это? Быть омегой?       Ёнджун незамутненными крупицами сознания молится о том, чтобы Бомгю ушёл. Бросил его на полу душевой и дал исчезнуть. Он сбежит. Он сбежит, куда глаза глядят, больше не появится в его поле зрения, если появится шанс.       Но шанса никто не даёт.       — Знаешь, почему тебе так больно? Почему тело не слушается? Почему я так на тебя влияю? — Бомгю обманчиво ласково обводит мокрые щеки указательным пальцем. — Мы истинные, Ёнджун.       Всхлип вырывается из груди неосознанно. Ёнджун не знает, откуда берутся силы, но он отползает к стене, мотая головой в отрицании и шепча наполненное ужасом «нет-нет-нет».       Быть не может. Это уже слишком.       Ёнджун оценил шутку со своим вторичным полом, но это — это не просто наказание, это очевидная изощренная пытка судьбы.       Ёнджун, весь подобравшись, пытается отползти подальше от рук Бомгю, тянущихся к нему.       Ёнджун отпирается, пытается освободить руки от хватки младшего. Но тот крепко сжимает запястья и резко дёргает наверх, поднимая омегу на ноги. Колени трясутся, и Ёнджун уже готов осесть обратно на кафель, но Бомгю подхватывает его под коленями и за талию и крепко прижимает к себе.       Сопротивляться получается слабо — феромоны альфы давят так умело, будто Бомгю всю жизнь только этому и тренировался — но Ёнджун все равно отчаянно старается выскользнуть из чужих рук.       Бомгю это все будто не волнует. В его глазах пылает какое-то безумство, триумф, а на губах все та же пугающая усмешка.       В раздевалке альфа укутывает сопротивляющегося, скулящего и дрожащего омегу в пару полотенец и снова поднимает.       Ёнджун плачет. Слезы текут по щекам, он тихо всхлипывает, а все тело раздирает на куски. Душу, по ощущениям, тоже.       Ёнджуну просто не верится, что это все происходит с ним, не хочется верить. Но жёсткая хватка на талии напоминает о реальности.       Омега был готов начать новую жизнь через пару жалких месяцев, забыть все, как страшный сон, который закончился в день, когда продрогшее тело мальчика на земле явило Ёнджуну следы ожогов.       Кошмар должен был закончиться.       Но сейчас все идёт наперекосяк. Бомгю не может быть его истинным — не должен быть. Ёнджун не должен быть связан с человеком, которому причинил столько боли. Бомгю не заслуживает себе в истинные свой собственный кошмар.       Бомгю должен злиться на него, ненавидеть — Ёнджун это полностью заслужил. И он чувствует это всё сейчас в его запахе жженого миндаля — Бомгю и правда зол.       Но что-то в запахе его напрягает. Он слишком мало контактировал с людьми и не умеет хорошо использовать свое обоняние, но что-то в запахе Бомгю его пугает и одновременно заставляет омегу внутри сходить с ума в желании подчиниться.       Ёнджун понимает, что они у комнаты Бомгю, когда видит знакомую цифру 61. Комната, которая оставила в воспоминаниях только чужую боль и собственные ошибки.       Бомгю кидает Ёнджуна на свою кровать, а сам идёт закрывать дверь на замок.       Омега вжимается в угол кровати и дрожит, думая о том, как выпутаться из этой ситуации.       Попытаться дать отпор? Ударить чем-то тяжёлым? Он не сможет. Не потому что сил мало, а потому что Ёнджун не хочет делать Бомгю больно.       Бомгю включает лишь небольшой светильник в виде масляной свечи на столе. Ёнджун неосознанно осматривает комнату — все почти то же самое. Книги на столе, нотные листы в беспорядке на полу, какие-то растения на подоконнике. И она. Та самая гитара. Целая и невредимая, стоит на своей подставке, будто Ёнджун её никогда не ломал.       Глаза снова наполняются слезами. Он всё это заслужил. Он заслужил ненависть Бомгю. Ёнджун примет все удары, которые Бомгю ему нанесет, даже если умрёт. Это его расплата за прошлое.       Бомгю выглядит более серьёзным. В глазах все ещё плещется огонь, и когда он ловит Ёнджуна на рассматривании гитары, он резко подходит и скидывает того на пол.       Ёнджун шипит и поднимает глаза на младшего. Тот наклоняется берет его за шею, сжимая горло и ядовито шепчет прямо в лицо:       — Какого тебе теперь, Ёнджун? Когда кто-то сильнее тебя угрожает тебе? Когда некуда бежать? Когда ты прилежный ученик и хороший человек, а кто-то готов разбить твоё лицо просто за то, что ты — омега?       Ёнджун хрипит, но глаз с Бомгю не сводит, пока руками пытается разъединить хватку на горле.       — Какой же ты жалкий.       Бомгю отпускает чужую шею и неприязненно отталкивает омегу от себя. Он делает пару шагов назад, морщась, но потом на его губах снова появляется эта улыбка, которая не сулит ничего хорошего.       — А знаешь, у меня есть для тебя подарок.       Ёнджун молчит, пока Бомгю подходит к шкафу и шуршит там вещами.       А потом Ёнджун слышит лязг, и кровь в жилах леденеет, а сердце пропускает пару ударов — Бомгю торжествующе держит на ладони тот самый ошейник. Ошейник, который когда-то Ёнджун сам надел на Бомгю.       — Бомгю, нет. Бомгю, прошу, не надо, остановись, пожалуйста.       Ёнджун в панике отползает дальше в угол комнаты, но Бомгю идёт к нему, не колеблясь. И с каждым шагом его безумная улыбка становится шире, а запах миндаля резче.       — Бомгю, не нужно, умоляю.       Ёнджун отпирается и пытается помешать застегнуть на себе ошейник, когда Бомгю нависает прямо над ним, но тот использует свои феромоны, чтобы Ёнджуну даже думать было сложно.       — Молчать.       Бомгю, держась за металлическое колечко на ошейнике, тянет Ёнджуна ближе к кровати, кидая прямо перед ней.       — Бомгю, пожалуйста…       Слезы снова текут по щекам, а Ёнджун выглядит так же разбито, как и чувствует себя. Но Бомгю снова к нему наклоняется и низко и тихо смеётся, не обращая внимания на мольбы.       — Я сказал тебе молчать. — Голос Бомгю сквозит сталью. — И как ты там говорил?       Бомгю усмехается, приближаясь к лицу Ёнджуна, сокращая расстояние до пары сантиметров. И смотря прямо в глаза, произносит то, что Ёнджун слышал только в своих кошмарах:       — Хочешь мне что-то сказать — начинай лаять.       Ёнджун гулко сглатывает, в горле пересыхает. Он напуган, но ему… хочется подчиниться?       Ёнджун не знает, это феромоны Бомгю на него так действуют, или он просто психически нездоров. Но живот сводит в новом спазме, и Ёнджун чувствует, как между ног стекает смазка.       Бомгю тянет воздух носом и снова усмехается.       — Кажется, омеге нравится грубость?       Ёнджун скулит. От уничтожающего изнутри чувства вины, от унижения и от низкого голоса Бомгю, который оседает на перепонках и заставляет дрожать, сводя колени.       — Бомгю, не надо…       Запах жженого миндаля смешивается с запахом кисло-сладкой клюквы Ёнджуна и щекочет нос.       — Молчать, — отрезает Бомгю, почти рыча.       Альфа тянет омегу вверх и толкает на кровать, стягивая с него все полотенца. Ёнджун пытается прикрыться, но запястья оказываются крепко сжаты над головой.       Бомгю свободной рукой проводит линию от шеи до тазобедренных косточек, а Ёнджун дёргается так, будто его ударило током.       — Не дергайся.       Ёнджун напуган и возбужден. И этот хищный тёмный взгляд Бомгю пускает по его телу мурашки.       Ёнджун ерзает и пытается отползти, но Бомгю перехватывает ошейник за колечко и дёргает на себя, шипя:       — Да прекрати ты, блять.       И вгрызается в сухие и солёные от слез губы. Он не нежен, не аккуратен, но Ёнджун стонет в поцелуй. Ему кажется, будто два его сна смешались. Он бы назвал это своим влажным хоррором.       Бомгю напирает и проталкивает свой язык в чужой рот. Влажно, грязно, неаккуратно. Он вылизывает рот омеги, притягивая его к себе за ошейник.       Ёнджун скулит в этот остервенелый поцелуй, выгибаясь в спине. А когда двигает бёдрами, Бомгю отпускает ошейник и рукой сжимает его бедро, прижимая к кровати так сильно, что тот вскрикивает.       — Непослушная сучка.       Бомгю шипит, когда встает, стягивая с себя рубашку и полностью раздеваясь. Ёнджун голодно осматривает чужие мышцы, пресс и… Истекающий предэякулятом член.       Только сейчас до Ёнджуна доходит, что происходит, и он крутит головой в отрицании, пытаясь отползти от Бомгю подальше. Хотя собственное возбуждение выдает реакцию его тела. И его тело не против происходящего.       Бомгю снова нависает над ним и ладонью сжимает челюсти, чтобы тот приоткрыл рот.       — Будешь послушной омегой сегодня.       Не вопрос — приказ.       Ёнджун смотрит в глаза напротив, вдыхает чёртов миндаль, который уже въелся под кожу, и сдаётся. Сам тянет за шею к себе и целует.       Он не может врать себе, что он этого не хочет. Он просто хочет, чтобы это происходило где-то в другой вселенной, где не существует никакого ошейника с металлическим вставками, ожогов на чужом теле и Ёнджуна, который готов был избить парня ради развлечения.       Бомгю буквально придавливает собой сверху, вжимает в матрас и вплетает одну руку в отросшие волосы Ёнджуна. Он нетерпеливо гортанно рычит, отрываясь от губ, и тянет за волосы назад, открывая себе больше доступа к шее. Ошейник мешает, и Бомгю спускается ниже, к ключице, обтянутой бледной кожей.       И замирает.       На ключице неровной линией выстроены следы от ожогов. Бомгю смотрит в глаза Ёнджуна, и его взгляд меняется. Он наклоняется обратно и целует место, где ожогов больше всего. Отстранившись, он говорит только одно:       — Это неправильно.       Ёнджун горько усмехается.       — В жизни мало правильного, Бомгю.       — Я… Я должен прекратить.       Бомгю тянется расстегнуть ошейник, но Ёнджун останавливает.       — Оставь. И продолжи.       — Ты не должен.       — Нет, Бомгю. Я должен. Я сделал тебе достаточно больно, теперь ты покажи мне свою боль. Не сдерживайся.       Бомгю шумно вздыхает, а потом резко припадает к чужим губам, ударяясь зубами о зубы.              Бомгю сминает его бедро, отодвигая, и свободной рукой проводит по мокрым от смазки ягодицам. Пальцы находят пульсирующее колечко мышц и обводят его вокруг, собирая смазку.       Когда Бомгю вводит первый палец, Ёнджун жмурится, но альфа оттягивает его волосы, перекрывая одно неприятное ощущение другим. Смазки так много, что второй палец Бомгю вводит почти сразу же и начинает интенсивно растягивать Ёнджуна, который мечется по кровати, путаясь в возбуждении и боли.       Бомгю вводит третий палец и спускается к соскам, один из которых облизывает и сразу же прикусывает. Ёнджун рефлекторно выгибается в спине, насаживаясь на пальцы сильнее.       Бомгю терзает соски языком, растягивая Ёнджуна для себя, а второй рукой мнет его тело везде, куда достает, балансируя на грани боли и удовольствия.       Бомгю рычит, когда Ёнджун притягивает его к себе ближе и широко проводит языком по шее, рядом с запаховой железой. Он не может больше терпеть, достает пальцы, подхватывает его под поясницей и приставляет головку, чтобы в следующий момент толкнуться. Он входит почти резко, до конца, и Ёнджун задыхается.       Когда Бомгю начинает двигаться, он цепляется за его плечи ногтями. Тянет к себе для поцелуя и прикусывает губу. Больно. Альфа рычит, выходя полностью, и сразу же входит снова до шлепка о бедра.       Ёнджун вскрикивает прямо в чужой рот. Бомгю снова движется, выходя почти полностью и входя до шлепка.       Ошеломленный омега видит искры перед глазами и растекающийся внизу живота жар. Бомгю вгрызается во все доступные участки кожи и ускоряется. Член скользит в горячее нутро с хлюпаньем благодаря количеству смазки, но внутри так узко, что Бомгю видит яркие круги перед глазами.       Ёнджун, привыкнув, сам начинает подмахивать бёдрами, шлепки выходят такими громкими, что Бомгю невольно вспоминает, что у него есть соседи.       Но все уходит на задний план, когда он видит, как Ёнджун закидывает голову от удовольствия, и чувствует, как тот царапает его спину во время особо мощных толчков.       Бомгю вылизывает рот омеги, который приоткрывает его в беззвучных стонах и скулеже.       Когда руки Ёнджуна перебираются на его грудь и обводят возбужденные соски и напряжённый пресс, Бомгю перехватывает его под коленями, прижимая их к его груди.       И снова входит. Угол проникновения меняется, и Ёнджун издаёт такой стон, что Бомгю даже теряется на мгновение. Альфа внутри триумфующе воет, а Бомгю переходит на более активный темп. Он смотрит, как член выходит из покрасневшего колечка мышц наполовину, и толкается снова, каждый раз пытаясь войти все глубже.       Ёнджун стонет коротко и звонко. Бомгю пытается собрать каждый стон губами. Он тяжело дышит в его приоткрытый рот, покусывая его губы.       Ёнджун сводит колени и сжимает Бомгю в себе. Бомгю громко стонет прямо ему в губы и толкается пару раз так сильно, что у Ёнджуна поджимаются пальцы на ногах.       Бомгю чувствует, что омега уже готов кончить и начинает двигаться совсем сбивчиво, но жёстче и активнее. Одной рукой он тянет Ёнджуна за ошейник к себе, а другой давит на чужие бедра, сильнее вжимая в матрас.       Ёнджун хватает ртом воздух, а потом издаёт стон, больше похожий на крик, и изливается себе на живот, пока Бомгю беспорядочно продолжает толкаться внутрь, догоняя свое удовольствие. Давление и пульсация влажных и горячих стенок заставляет его кончить следом с протяжный стоном, и только тогда он замечает узел.       Он вовремя успевает выйти и откидывается на простыни рядом, укладывая одну руку Ёнджуну на бедро.       Ёнджун, все ещё видящий остатки искр перед глазами, поворачивает голову к Бомгю и устало произносит:       — Ты мне снился все это время. Я боялся, что тогда могло случиться что-то страшнее. Что я мог оказаться худшим человеком, чем был, и отнять твою жизнь. Но я увидел твои ожоги, и что-то щелкнуло. Я больше не был прежним.       — Я догадывался. Такое резкое изменение было сложно не заметить разве что слепому. Но я одновременно надеялся, что это из-за меня и не из-за меня. Не хотелось становится твоей новой травмой.       Оба замолчали, а Бомгю сильнее сжал бедро Ёнджуна.       — Можешь не держать меня, я не убегу.       — Почему?       — На мне ведь ошейник.       Бомгю заторможенно моргает, а потом привстает и расстегивает проклятый ремешок из кожи и металла, закидывая его куда-то к двери.       — Теперь нет. И я тебя не держу. Убежишь?       — А ты не хочешь?       — Нет. Что бы ты ни думал, я не хочу.       — Это не нормально, Бомгю.       — А когда мы были нормальными? Я годами искал в толпе твоё лицо после того, как чуть не умер из-за тебя. А потом почти изнасиловал.       — Что ж, мы квиты. Но ты не монстр. Это я — монстр. Ты не должен быть скован на всю жизнь связью с человеком, который чуть не избил тебя до смерти.       — Что, если я хочу?       — Тогда ты точно ненормальный.       — Даже ненормальные заслуживают быть счастливыми.       Ёнджун отворачивается, поднимая глаза к потолку, сдерживая слезы.       Он сейчас лежит в одной кровати с человеком, которому причинял боль ради забавы. И этот человек говорит ему, что он заслуживает счастья.       Он поворачивает голову к Бомгю, одинокая слеза все же скатывается на простынь. Он измученно улыбается,       смотря прямо в глаза Бомгю, и произносит:       — Тогда покажешь, какого это — быть счастливым?

***