Мы убили его

Пара рук. Тёплых, ещё не замёрзших на морозе после выхода из общежития. Сухих, не хватившим денег на крем для влажности ладоней. Сильных, просто очень давно не тренировавшихся. С заусенцами и покусанными ногтями, одним-единственным пластырем на правом большом пальце, хотя по-добру нужно было больше. Пара рук, замкнувшаяся на его горле. Горячем, согретом дорогим багровым шарфом. Широком, с кадыком, который первым замечают у всех мужчин в его возрасте, уже молодом, но ещё не старом. Мягком, как будто кожа его была сделана из тончайшего бархата, который мог порваться при любом резком движении. Зелёные глаза. Вымотанные, со страшными мешками под ними, бессонными и беспокойными. Злые, но дрожащие, слабые и рвущиеся в бой, который они знают, что проиграют. Наполненные горькими слезами, обжигающие сильнее и коварнее лютого январского мороза на дворе. Янтарные глаза. Обычно спокойные, но замершие в безмолвном шоке, расширенные и удивлённые. Не трусливые, но напуганные, всего капельку, самую малость. Медленно, но верно закатывающиеся вверх от недостатка кислорода. Воздух. Огромные, быстрые, резкие и грубые клубы пара, вытекающие сквозь грязные и сжатые зубы, видные в минусовой температуре. Безразличный и заносчивый холодный ветерок, окутывающий две мужские фигуры, протекая по их шеям, заставляющий волосы их встать дыбом и мурашки пробежать по рукам. И маленькие, глухие попытки вдохов, прорывающиеся сквозь сжатое сердитыми пальцами горло, пытающиеся дотянуться до остального мира, но, высвобождаясь, умирающие в непонимании и страхе. Голос. Только один, пытающийся не плакать, но рыдая всё сильнее с каждым словом, что он молвил. Обычно просто ворчливый и громкий, но в ту ночь, в 22:17, рвущий в клочья, убивающий, старающийся таковым слышаться. Полный уже привычных его языку матов и пустых оскорблений, но наполнившихся смысла и знакомой, такой до боли знакомой, злобы. Злобы на него. На себя. На судьбу, чёрт её дери. — Ты знал его лучше всех. Всегда был с ним, но стоило только ему умереть, как супергерой Антон куда-то пропал! — тон Димы звучал с его привычным сарказмом и презрением, но он ломался, разваливался на части, стоило ему дать ещё одному всхлипу вылететь из его груди. — Я знаю. — посиневшие губы Звёздочкина лишь только дрогнули чтобы это сказать, но ни одного звука не покинуло их. — Ты-! Ты, сука- наверняка же всё из-за тебя!? Что ты ему сделал!? Почему он мёртв!? Во всём-… блять… во всём ты виноват! — перешёл на крик Побрацкий, уже не скрывающий своего неумения сдержать плача. Тёплые слезы скатываясь по его красным щекам. — Да, я знаю. — прошептал брюнет, с глазами такими стеклянными и светлыми, что они будто тонули в снежинках, опускавшихся на его ресницы. — Ты… Он ведь… Если бы не ты… — хватка русоволосого начала ослабевать, его костяшки бледнеть, а Антон слабо дышать. — Если б ты его не… — Дима поднял одну руку к лицу чтобы утереть непрекращающие литься слёзы, спина его дрожала всё больше с каждым всхлипом, а пальцы немели на тёплой шее. — Если бы ты его не убил, то я бы… я б не убил его тоже!… — спрятал он в свои ладони зелёные глаза, зарёванные и порозовевшие. Звёздочкин вдохнул окружающий его мороз полной грудью. Он мог дышать. В его ключицу уткнулась уже знакомая макушка с колючей зелёной шапкой, растрёпанными русыми волосами и замёрзшим носом. Янтарные глаза смотрели, сконфужено, на снегопад над ними. Руки, которые секунды назад пытались его удушить, вцепились в его плечи и отказывались отпускать, а на нём лежал рыдающий Побрацкий. Не та ситуация, в которой он ожидал оказаться той ночью при встрече с ним. Но его колкие и острые слова не давали ему покоя. Антон убил его. Это он твердил себе последние несколько лет. Он был во всём виноват. Так и он говорил. А Дима? Он даже не знал его при жизни. Ни разу двое не пересекались, едва слышали друг о друге. В чём он себя корил? В чём он корил Звёздочкина? О чём и о ком плакал ему в пальто? Янтарные глаза тихо закрылись. Никогда ему ещё не было так плевать на собственные мысли. Замёрзшая, но спокойная рука легла на затылок Побрацкого и провела пальцы сквозь его запутанные волосы. Он не знал как, не знал почему или при каких обстоятельствах Олежа повлиял на его жизнь. Но он знал, что если Дима ненавидел себя так же, как сам Антон, то оставлял приятное послевкусие каждому его дню Олегсей совсем как и Антону. Звёздочкин почувствовал что-то приятно печальное на своих глазах. Что-то, что он думал он уже давно захоронил в себе и своей квартире. Оно скатилось по его вискам и спустилось на заснеженный асфальт под ним. Брюнет обнял русоволосого. Второй сжал его покрепче, дрожа и хныкая. Он чувствовал себя маленьким ребёнком, лежащим с одногодкой старше его на пару месяцев. Они тихонько плакали тем январским вечером, не говоря ничего, лежа на пустой дороге в холодном белом свете фонарей поодаль от них. — …Я убил его. — промямлил Дима, прижимаясь ближе к дышащему мужчине, коего он чуть не убил, но держащего его в своих руках. — …Я тоже. — ответил Антон, поглаживая густые и намокшие от снега русые волосы. — Я тоже его убил. Они молчали минуту. — Мы убили его. — …Да. Убили. — Я не хотел… — Я тоже. Они встали только когда начало светать.