Роза

      Спинка широкого и глубокого кресла заботливо подхватила напряжённую спину, позволяя утонуть в мягкости и комфорте после утомительной борьбы с судьбой. Под босыми ногами — пушистый ковёр, по которому хочется рассыпаться горстью шелковистых лепестков. Их подхватил бы озорной ветерок, ласково орошающий немного смуглую кожу. Унёс бы вслед за собой в распахнутое окно, закружил бы в мимолётном завораживающем танце, разнёс бы чарующий аромат по крошечному солнечному городку, радуя каждого его жителя ощущением весны даже в увядающем начале сентября. Было бы так хорошо.       — Какой чай хочешь, Майли? — бодро звенит в комнате мужской голос, дополняемый отзвуком его лёгкой походки.       — С жасмином, доктор Кларк, — старается улыбнуться она, окончательно прикованная к креслу тяжестью бренного тела. — Спасибо.       — Тебе нравится его аромат? — интересуется Бенджамин в ответ, чтобы поддержать разговор со своей юной собеседницей. — Он помогает расслабиться и справиться с тревожностью.       — Мне нравится почти любой цветочный запах, — признаётся она с короткой усмешкой, едва поворачивая голову в сторону и вытягивая шею навстречу тёплым солнечным лучам. В такие моменты она всегда сравнивала себя с подсолнухом. — Хотя каждый из них особенный по-своему. Например, жасмин для меня пахнет ранним рассветом и хрупким признанием в самых нежных чувствах.       — Звучит очень романтично, — в голосе мужчины скользит мимолётная улыбка. — Вот, держи свою чашку.       Ладони Бена были слегка грубоватыми и приятно шершавыми. Майли с благодарностью отметила, насколько осторожным в своих движениях он был, подхватывая её тонкое запястье и вкладывая в её безвольные пальцы тёплый, но не горячий стакан. Она вновь улыбнулась ему и нашла в себе силы едва приподняться, чтобы вдохнуть лёгкий аромат расслабляющего чая. Его даже не нужно было пить, чтобы окончательно растечься в мягком кресле под напором настойчивой сонливости.       — Готова начать? — через пару минут возвращает её в реальность голос доктора. Девушка пару мгновений ёрзает на своём месте, после чего плавно кивает, придерживая чашку и второй рукой. — Хорошо. Ты подумала над вопросами, которые я задал тебе в прошлый раз?       — Да, — немного тише своего привычного тона отвечает Майли. — Я довольно долго размышляла об этом. Наверное, самое прекрасное, что может сделать кто-либо — это простить.       — Вот как? — усаживается в кресло напротив Кларк. Некоторое время он обдумывает чужое умозаключение, после чего одобряюще мычит. — Для многих это действительно непросто. Ты умеешь прощать людей, Майли?       — Раньше думала, что умею, — отвечает она с коротким проблеском печальной улыбки. На мгновение её губы словно чувствуют чьё-то леденящее прикосновение, и она спешит согреть их горячим напитком, едва не обжигая язык. — Но после смерти матери я… многое переосмыслила.       После каждого упоминания матушки начинали неистово чесаться руки. Ногти одной свободной руки неосознанно впились в тонкую кожу запястья, норовя расчесать его до кровавого мяса. Запах жасмина так сильно ударил в нос, что голова чуть было не пошла кругом. Пришлось сделать глубокий вдох и найти в себе силы оторваться от мягкой спинки, чтобы поставить лишь наполовину опустевшую чашку на журнальный столик перед ними. Наблюдающий со стороны Бен тактично выдержал небольшую паузу в их беседе.       — Кого же ты не можешь простить? — спрашивает он осторожно и, по ощущениям, даже подсаживается немного ближе. — Алекса?       — Нет, Алекс… я могу его понять, — качает она головой, в своей белой лёгкой блузке похожая на крохотный белоснежный цветок, колышущийся на ветру. — Даже если он и был тем, кто нарушил наше обещание, вина в большей степени всё равно лежит на мне.       — Значит, ты не можешь простить себя? — легко догадывается он и коротко вздыхает, подбирая подходящие слова. — Майли, ты не виновата.       — А кто, если не я, Бен? — чувствует она внезапный импульс где-то в груди, поднимая тяжёлое тело лишь для того, чтобы податься немного вперёд, отчаянно надеясь сжаться в одну крохотную невидимую точку. — Там не было никого, кроме меня. Кто ещё мог это сделать?       — Ты знаешь, кто это был, — удивительно твёрдо отвечает ей Кларк, не давая и шанса для возражений. — И мы здесь для того, чтобы избавиться от него.       — Это невозможно, — выдыхает девушка, склоняя голову к коленям в надежде подавить это гадкое чувство чего-то чужеродного глубоко внутри себя. Она не хотела вновь вспоминать о нём. Не хотела слышать его голос в своей голове, не хотела чувствовать его силу в своих руках. Не хотела видеть мир его глазами, не хотела чувствовать его ненависть к людям. Она хотела просто спокойно жить и радоваться каждому дню, а не глотать пачками дорогостоящие таблетки, лишающие её физической возможности самолично завязать верёвку в петлю и подняться на табурет. — Он всегда будет со мной. Он и есть я. Моя самая худшая часть, готовая пойти на всё самое отвратительное, лишь бы защитить хрупкие бутоны от безжалостных ветров, дождей, морозов и жестоких человеческих рук.       — Ты полагаешь, что он защищает тебя? — вдруг удивляется Бен, внимательно выслушивающий эту странную исповедь не только с сожалением, но и с любопытством, настоящего исследователя, которому особое удовольствие доставляют неизведанные тайны и нераскрытые загадки этого мира.       — Я знаю это, — с дрожью в голосе подтверждает Майли, вновь плавно поднимая голову. — Иногда я слышу его мысли и чувствую его эмоции. Он столько лет впитывал в себя боль и страдания других людей, что не может чувствовать ничего, кроме ненависти. Он исцеляет меня, жертвуя своим собственным рассудком. И когда он чувствует, что мне грозит опасность, он берёт контроль в свои руки. Разве я могу винить его в этом?       — Если ты даже его винить не в силах, то почему не можешь себя простить? — тянет Кларк с горечью и вновь поднимается с места, подходя чуть ближе и осторожно опуская ладонь на плечо собеседнице, затем вновь подводя её руки к остывающей чашке. — Выпей ещё немного чаю, ладно?       — Кого-то ведь обвинить нужно, — смеётся она сама над собой, пытаясь выровнять дыхание и сделать ещё пару глотков, чтобы мысленно вновь вернуться к прекрасному цветению жасмина. — Если я возложу вину на себя, то тогда смогу простить всех остальных. И Алекса, и Демона, и матушку.       — Жертвенность не всегда лучший способ заслужить чью-то любовь, Майли, — не отходя от неё произносит негромко Бен. — Возможно, тебе просто нужно принять ситуацию как есть. Большую роль во всём случившемся сыграло просто неудачное стечение обстоятельств.       — Я всегда считала, что живу достаточно счастливую жизнь, — продолжая думать о нежных белых соцветиях, она старается как можно крепче держать чашку в дрожащих руках. — Даже когда та авария отняла у меня половину семьи, я радовалась тому, что со мной осталась хотя бы мама. Даже когда я впервые встретилась с Демоном, я радовалась тому, что он, пусть и косвенно, привёл меня в Гнездо. Я старалась быть хорошей дочерью и другом, так почему лишилась разом всего, что имела? Что я сделала не так? Неужели всё это можно скинуть на простое стечение обстоятельств, Бен?       — Мне жаль, милая, правда, — мужчина останавливается у подлокотника, чтобы мягко уложить ладонь на густые кофейные пряди, белоснежной лентой стянутые в тугой конский хвост. — Жизнь правда обошлась с тобой несправедливо. Но неужели обвинять во всём себя проще, чем просто принять жестокость судьбы?       — Себя я хотя бы могу исправить. А вот судьбу — нет, — снова запивает она похороненные глубоко в лёгких отчаянные всхлипы. На них, если честно, уже просто не оставалось сил. — Можно мне, пожалуйста, помыть руки?       — Конечно, — вздыхает доктор и осторожно подхватывает девушку под локоть, помогая той подняться с кресла и дойти до раковины, в которой сам настраивает тёплую воду.       Струя окатила дрожащие пальцы теплом, настолько мерзостно-приятным, что Майли почувствовала резкий прилив тошноты. Она судорожно нащупала гладкий кусочек мыла и отчаянно сжала его в ладонях, поднося ближе к лицу, чтобы вдохнуть запах. Лаванда. Она вдохнула его ещё несколько раз, и лишь затем едва расслабилась в плечах, принимаясь как следует мылить ладони. Бенджамин молчаливо и смиренно наблюдал за этим по-своему ужасающим ритуалом, пока девушка не схватилась за мыло в третий раз, будто норовя стереть с рук всю свою кожу.       — Майли, твои руки чистые, — напоминает он, укладывая ненавязчиво широкую ладонь на её хрупком плече. — Там нет никакой крови.       Судорожно вздохнув, она опустила голову, чувствуя, как длинная чёлка вновь скатилась на правую сторону лица.       — Тогда почему я всё ещё чувствую её запах?