Ультра

      Летние дни душили густотой пропахшего зеленью воздуха, давили на плечи тяжёлыми солнечными лучами и покрывали кожу уродливыми яркими пятнами. Невыносимая жара приковывала к постели и лишала любых сил на сопротивление. Не сказать, что Питер ненавидел лето больше любого другого сезона — каждый из них проживать было по-своему неприятно. Июльский зной был ничем не лучше зимнего мороза, весенней аллергии или осенних скачков температуры, и всё же именно летом он ощущал себя как никогда беспомощно. Летом отовсюду звучал детский смех, пахло поездками на природу, водными пистолетами и сладким мороженым, веяло моментами единения и веселья, самыми тёплыми воспоминаниями и самой беззаветной любовью. Летом весь мир отвергал его настолько яростно и бескомпромиссно, что становилось тошно от самого себя. Летом жить хотелось меньше всего.       Безликое пятно солнца не выпускало его из комнаты большую часть дня. Днём находиться на улице было невозможно, а оставаться в доме — небезопасно. Только ближе к закату раскалённый воздух постепенно остывал, давая возможность вдохнуть полной грудью. Выскользнуть из кухонного окна было быстрее, чем пересечь проходной коридор и скрыться за входной дверью, перелезть через невысокую ограду — проще, чем бесшумно отворить скрипящую калитку. Под тенью деревьев городского парка в груди плавно расплывалось чувство мнимой свободы. Отсюда было приятно наблюдать за плавным наступлением сумерек и думать, что масляные краски неба бликами отражались на его бледной коже, выглядывающей из-под широкой рубашки. На тонких запястьях розоватыми линиями вырисовывались очертания грубых мужских пальцев, их же следы поднимались дальше по предплечью, вдавливая мягкую фарфоровую кожу глубже в кости. Питер расстёгивает крошечную пуговицу на рукаве и закатывает ткань до локтя, рассматривая неровные кляксы повреждённых кровеносных сосудов. Жёлтые, синие, красные — смешение цветов беспорядочное и ни капли не привлекательное. Рука «художника» в этот раз была подвластна сиюминутному порыву иррационального раздражения, в этом рисунке не было никакого смысла, вероятно, не было даже прямого намерения. Просто Питер вышел из комнаты не в то время, просто большой палец надавил на предплечье чуть сильнее, чем предполагалось. Впрочем, солнце тоже никогда не задумывается о том, в какие краски окрашивает небо перед своим уходом. Некоторые вещи в природе просто происходят так или иначе, а люди привыкают воспринимать их за должное.       Пустоту летних дней даже заполнить было нечем: от чтения клонило в сон, от синей подсветки экранов быстро сохли глаза, от музыки поднимался звон в ушах, от однообразных тайтлов постепенно отмирал мозг. Иногда выдавалась возможность перевести дух в приятной компании, но единственный групповой чат, помеченный звёздочкой и закреплённый первой строкой списка диалогов, молчал на протяжении последних двух месяцев. Вместе с ним смолкло и ещё нечто более важное, до того теснящееся где-то в груди, рядом с сердцем. Питер считал, что разучился привязываться к людям ещё в детстве, когда понял, что таится в чужих головах. Оказалось, что нет — и здесь ошибся.       Спустя полчаса наушники начинают вызывать дискомфорт, и Питер сменяет их на мягкие беруши. Телефон продолжает молчать, и от этого неприятно зудят лёгкие. Заняться было нечем, так что юноша принимается вглядываться в окружение, пытаясь сконцентрироваться на звуках вокруг. В парке гуляло добрых пару десятков детей младшего школьного возраста, где-то в отдалении звенел смех компании подростков постарше. Бабушки тихо вздыхали на очередное поднятие цен в магазинах, молодая пара выгуливала трёх собак, всё порывающихся кинуться за мелькнувшим в кустах беличьим хвостом. Журчал фонтан. Звенела очередная брошенная на его дно монетка. Ветер налетал редко, раз в несколько минут разгоняя застывший знойный воздух вокруг утомлённых жарой горожан. По проложенным тропинкам шаркали сланцы и кроссовки. В высокой траве поднимался постепенно гвалт стрекочущих букашек. Скрипели качели на отдалённой детской площадке. Скрип был медленным и даже по-своему мелодичным, кажущимся особенно родным и знакомым. Питер сконцентрировался на нём, прикрыв глаза и ненадолго задержав дыхание. Через пару минут скрип стих, сопровождаемый шарканьем уперевшейся в землю сандалии. Качели остановились, вместо них зазвучало отдалённое, едва уловимое эхо лёгких девичьих шагов. По отзвукам походки Питер узнавал людей даже лучше, чем по лицам и голосам, так что мог с уверенностью заявить — это была Люси.       Она всегда знала, где его найти. Стоило полагать, так работала брато-сестринская телепатическая связь: они чувствовали присутствие и состояние друг друга, не нуждались в лишних словах и объяснениях, знали досконально каждой сантиметр единственной родной в этом мире души. Поэтому Люси быстро отыскала его среди зелени и закатных лучей, приблизившись с лёгкой улыбкой, напоминающей маленького солнечного зайчика, приковывающего взгляд своей яркостью и озорством. Питеру сложно было не улыбнуться в ответ.       — Как погуляли? — спрашивает он, когда девочка останавливается в паре шагов от него и, аккуратно придерживая юбку лёгкого летнего сарафана, присаживается на траве рядом. — Твои друзья уже ушли?       — Да, у них вечерняя секция плавания, — отвечает Люси, складывая ладони на коленях. Смотреть на неё даже приятнее, чем на смешение небесных красок: очарование юности, невинная женственность и собственная природная красота делали её невероятно привлекательной в глазах взрослых и сверстников. Питер с затаённым дыханием размышлял о том, какой красавицей она станет, как только немного повзрослеет. — Я не знала, когда ты придёшь, поэтому осталась на площадке.       Люси выглядела спокойной и в меру довольной, но Питеру было достаточно лишь одного взгляда на неё, чтобы всё понять. Она прекрасно умела вести себя в его присутствии: концентрировалась на сиюминутных ощущениях, размышляла о приятном и пыталась цепляться за реальность вокруг, чтобы не допускать в мысли лишнего, грязного и ненужного. Но даже так они знали друг друга слишком хорошо. Его глаза — два безжизненных бутылочных осколка — скользят по ослабленным чёрным косичкам, мятому платью и сцепленным в крепкий замок пальцам. Люси улыбается, но не смотрит в его сторону, прикрывая пышными ресницами тёмно-серые радужки. Питер тянется к её лицу, костяшками скользя вдоль мягкой щеки, просто чтобы обратить на себя чужое внимание и взгляд.       — Ты убегала от кого-то, — не спрашивает, а констатирует факт. Уголки её тонких губ дёргаются неестественно, стараясь поддержать на лице тень бледного спокойствия. Питер вытаскивает беруши и ловит отзвук чужих мыслей, неприятно впившихся в сердце: — Даже если ты привыкла, это не повод давать этим подонкам шанса для издевательств.       — Они мне ничего не сделают, — вздыхает девочка, сосредотачивая взгляд на складках юбки голубого сарафана. — Знают, что тогда ты разозлишься. Но я всё равно не могу находиться с ними рядом. Они постоянно говорят что-то плохое о нас и о нашей семье…       — Они дразнят тебя? — совершенно спокойно вопрошает Питер, жестом головы предлагая сестре подсесть немного ближе. — То, что они не лезут с кулаками, ещё не значит, что я не разозлюсь.       — Нет, не дразнят, — качает головой Люси, плавно пододвигаясь и самым осторожным на свете жестом укладываясь на подставленное братом плечо. — Просто говорят так, как будто я не слышу. А потом предлагают поиграть вместе и не дают шанса отказаться. Потому что «если мы не возьмём тебя поиграть, твой брат будет недоволен». Но ты же знаешь, такое и игрой назвать нельзя…       Питер знает. Питер считает, что это, возможно, их семейное проклятье. Возможно, оно даже передаётся по наследству, как передалась им и красота их уже давно увядшей матери. Он никогда не спрашивал — просто не хотел узнавать. Но глубоко в душе чувствовал, что их непутёвой родительнице тоже когда-то доставалось в школе. Как доставалось в своё время ему, как достаётся сейчас Люси, пусть и в меньшей степени. Ей повезло немного больше: старший брат, заимевший репутацию на новом месте учёбы, оберегал её как мог, а лёгкий нрав и ещё не до конца исчезнувшая вера в людей помогла ей завести пару хороших приятелей. Питер не хотел думать о том, что станется с ней после его выпуска, но надеялся с несвойственной себе наивностью, что за это время Люси научится защищать себя самостоятельно.       — Ничего, — выдыхает он плавно остатки своих сомнений и сожалений, прикрывая глаза и укладывая ладонь на чужой голове. — Обещаю, я вытащу нас отсюда. Потерпи ещё немного. А потом, наконец, заживём как люди.       — Хорошо, — Люси отзывается с верой, нетвёрдой, хрупкой до невероятия, но по-своему искренней. — Ты только сам себя береги, ладно? Мне больше ничего и не нужно.       Светлая палитра облаков постепенно темнела, передавая власть над небесным пространством бесшумно приближающейся ночи. В ушах нарастал гвалт вечернего города, на фоне которого как никогда чётко слышалось биение чужого сердца. Фантомная боль от покрывших предплечье гематом поднялась выше и добралась до грудной клетки, впитавшись в хрупкие рёбра. Питер уже давно ощущал физическую боль в несколько раз острее обычных людей. Питер, если честно, уже и впрямь принимал её за нечто должное, но по-настоящему чувствовал лишь в подобные моменты, когда ласковый голос родного человека беспокойно разрастался в ушах, словно зализывая уже давно гниющие раны.       — Постараюсь, — отвечает он мгновение погодя. Сестре этого ответа оказалось достаточно.       Мерзкая жара сменилась лёгкой вечерней прохладой, даря, наконец, ощущение свободного дыхания. На несколько часов лето перестанет сжимать его горло в тиски нестерпимого зноя, жить станет легче совсем ненадолго, а затем палящее солнце вновь поднимется из-за горизонта, знаменуя начало очередного невыносимого дня.       Однажды он обязательно привыкнет и к этому.