Ультра

      Голова уже третий день пульсировала шумом воды, растекающимся по ржавым трубам. В доме, где каждая стена с усталым хрипом дышала на ладан, это было наименьшим из зол, но всё равно порядком раздражало. Особенно бессонными ночами, когда в глазах пухла тяжесть жалкого желания уснуть и не проснуться, но над ухом продолжали надоедливо пищать гадкие комары, просачивающиеся в комнату сквозь дырявую оконную решётку. Подолгу прятаться от них под тяжёлым одеялом не получалось: духота и удушье обхватывали через несколько минут, заставляя кудрявую голову снова высовываться обратно в гадкую и противную реальность. При удачном стечении обстоятельств уснуть всё же получалось, в ином случае приходилось гадать, сколько таких ночей он ещё выдержит, прежде чем рискнёт выйти из комнаты за снотворным. Казалось бы, у проблемы было простое и очевидное решение: забрать всю пачку в комнату и перестать мучить самого себя. Однако у каждого простого решения, как Питер успел выяснить, были свои последствия. В последний раз это закончилось истерикой младшей сестры, кипенно-белой неделей провонявшего спиртом стационара и рвотными позывами после каждого приёма пищи. С тех пор Люси — а вместе с ней и, кажется, даже сама старшая госпожа Харрис собственной персоной — неустанно следит за количеством медикаментов в кухонном ящике, а потому подобраться к нему и взять таблетки можно было только ночью. Мерзко.       Выглядывая из собственной комнаты в тёмный коридор, из которого вниз — к сумрачной обители отвратительных чудовищ из детских кошмаров, к его собственной ужасающей бездне — тянулись скрипучие каменные ступени, он всегда замирал почти на минуту, чувствуя абсолютно глупый и иррациональный парализующий страх. Он уже давно не был ребёнком, но до сих пор не мог пересилить это инстинктивное желание спрятаться в дальнем углу, подальше от вгрызающегося в спину чувства уязвимости. Это было похоже на уровень из какой-то хоррор-игры, которую ему как-то раз показал кто-то из птенцов. Нужно быть тихим, оглядываться по сторонам и прятаться, чувствуя приближение рыщущих вокруг монстров. Мерзко. Мерзко проходить через это каждый чёртов раз.       Казалось, что он был предельно внимателен и осторожен. Но скопившаяся за последние бессонные ночи усталость всё же сыграла свою роль: на скрип дверцы кухонного ящика эхом заскрипел матрас в родительской спальне. Даже при всей своей сноровке Питер не успел бы среагировать — материнские шаги были чуть легче и быстрее отцовских, особенно в такие ночи, как эта. Она оказалась за его спиной ещё до того, как он успел выцепить взглядом желанное снотворное. Хрупкая рука в то же мгновение легла на его плечо с больной и откровенно жалкой нежностью. Пространство вокруг обхватило зловоние перегара. От одного этого прикосновения по спине пробежала ощутимая дрожь, скопившаяся в самом центре пустующего желудка. Питеру захотелось отшатнуться и прикрыть рукой лицо в глупом противостоянии обхватившему горло чувству тошноты, но он усилием воли сдержал себя, сосредоточившись на поиске необходимой упаковки. Мерзко до одури. Особенно от факта, что такую реакцию в нём вызывает человек, которого он когда-то любил.       — Прости, — едва выговаривает она пропадающим голосом. Её тёмные кудри уже давно потеряли свой блеск, как и лицо, искажённое тёмными впадинами, преждевременными морщинами и тоннами влитого в горло алкоголя. Питер уже не помнит, какой красивой она была в его далёком детстве, может судить об этом лишь по её свадебным фотографиям. — Прости, что я опять так… Ты ведь знаешь, что я люблю тебя?       С раздражённым выдохом выхватывая наконец обнаруженные таблетки, Питер переводит взгляд на стоявшую у раковины чашку. В той — остатки чего-то едкого, с пронизывающим насквозь спиртовым запахом, так что приходится искать другую, чистую, параллельно с этим приходя к выводу, что любовь не должна пахнуть так мерзко.       — Лара, ложись спать, — говорит он коротко, отводя сжатое в ладони снотворное в сторону от потянувшейся за ним матери. Та, не рассчитав резкости собственного манёвра, чуть не врезается головой в ящик, избежав столкновения лишь чудом и подоспевшей ладонью сына. — Иди уже, пока твой муж не проснулся.       Она продолжала лепетать извинения и цепляться за него так, будто он растворялся на её глазах. Навязывая объятия и прилетающие куда попало поцелуи, всё молила о прощении и убеждала в своей непомерной любви, пока Питер пытался найти в себе силы отцепить её. Холодные пальцы и губы миссис Харрис отпечатывались на коже гадкими липкими пятнами, впитывались в его нутро вместе с тошнотворным запахом и норовили выйти наружу вместе желудочным соком. Питер пытался извернуться так, чтобы юрко выскользнуть из чужих рук и не уронить эту пьяную трясущуюся женщину, но в итоге её всё равно пришлось оттолкнуть, перехватывая за плечи и насильно усаживая на подвернувшийся под ноги стул. К тому моменту, как до его ушей донеслись её жалобные всхлипы, он преодолел уже три нижние ступени ненавистной деревянной лестницы. Всё, что могло бы произойти на первом этаже дальше, его никак не касалось.       Мерзкое ощущение, охватившее собственную зудящую кожу, не прошло даже утром. Питер трижды намылил себя каким-то цветочным, приторно-сладким гелем для душа, и всё равно не смог от него избавиться. В носу всё ещё противной щекоткой отдавался запах перегара.       В школе тоже не отпустило. Рука то и дело сама тянулась поправить воротник, перчатки не сидели так, как нужно, туфли чересчур сдавливали ступни, и всё, казалось, кричало о том, как много дерьма и мерзости прячется под этой идеально выглаженной на вид дорогостоящей одеждой. Питер едва вынес и пару уроков, после которых, оправдавшись перед приятелями плохим самочувствием и заранее предупредив Люси подождать его на игровой площадке, вырвался из удушливых стен и слепо побрёл куда-то подальше, бездумно набирая первый всплывший в памяти номер. Придя в себя на третьем гудке, он испугался, что в бессознательной панике позвонил Люси — единственному, как ему казалось, человеку, набор телефонных цифр которого он знал наизусть. Но голос, отозвавшийся с другой стороны, на пару мгновений ввёл его в ступор.       — Алло? — звонкий настолько, что Харрис едва поморщился, голос тоже пребывал в некотором замешательстве. — Пит, ты что ли? Ты чего так внезапно?       — Прости, — хотел быстро извиниться Питер и сбросить трубку, но сорвавшееся с собственных уст слово, неизменно напомнившее о прошлой ночи, снова парализовало лёгкие на следующие пару мгновений. Телефонный собеседник тут же уловил неладное по одному отзвуку его растерянного дыхания.       — Эй-эй, ты в порядке? Что случилось? — беспокойно проговорил тот, с лёгким скрипом отодвигая стул и поднимаясь с места. — Может помощь нужна какая, а? Ты не молчи только!       — Ты сильно занят? — выдавил из себя весьма неожиданный вопрос юноша. — Можешь приехать? Пожалуйста.       — Без проблем! Всё равно не шибко горел желанием писать эти дурацкие уравнения под бубнёж Алекса, — легко и жизнерадостно соглашается голос. — Ты щас где? Я тут на велике, до центрального парка минут за пятнадцать докачусь.       — Тогда встретимся там, — выдыхает плавно Харрис и в то же мгновение вешает трубку, в течение следующей пары минут осознавая произошедшее.       В какой момент он успел выучить номер Ника и почему именно ему из всех возможных людей позвонил в близком к панике состоянии, Питер едва ли понимал и сам. Тем не менее, совершённый подсознанием выбор и спонтанная просьба о встрече показались ему удивительно неплохим решением. Так что, оказавшись в назначенном месте ещё раньше нагло выдернутого с уроков приятеля, Питер нашёл удачно расположившуюся в тени лавочку неподалёку от главных ворот и расположился там, распихав по карманам до красноты натирающие кожу перчатки. Ник в парк ввалился шумно, пару раз уронив велосипед, который пытался пристроить у самой ограды, звеня бесчисленными значками на пережившей апокалипсис школьной сумке и громко играя какой-то бодренькой попсой из наушников. С нашивками поверх мятой рубашки, в разлетающемся на ветру оверсайз пиджаке, с кислотно-жёлтой пачкой мармеладных мишек в руках и самой яркой на свете улыбкой, он казался нелепым солнечным зайчиком, по какой-то причине затерявшимся в сером и тусклом мире людей.       — Я короче не знал, чего тебе взять из сладкого, — неуверенно повёл он плечом ещё на подходе, зная, что собеседнику и без того прекрасно всё слышно, — поэтому хватанул всего понемногу. Мармеладки, шоколад, зефир, чё будешь?       — А сигареты есть? — поглядев на всё чужое богатство, заполнявшее доверху чужую сумку, Питер так растерялся, что вместо вежливого отказа ляпнул ещё более наглую просьбу. Ник, однако, совершенно не обиделся.       — Ещё б не было, — с короткой ухмылкой плюхается он на соседнее место и роется в закромах, выуживая полупустую пачку. — Только это батины. Не знаю, насколько крепкие. Тебе вообще курить-то нормально?       — Нормально, — почему-то чувствует внезапное облегчение Харрис и, выудив из собственного кармана неприметную серую зажигалку, зажимает предложенную сигарету между зубов.       Они виделись далеко не так часто, в основном лишь по забавным стечениям обстоятельств, и не могли назвать свои отношения достаточно крепкой и постоянной дружбой, но одна разделённая на двоих сигарета по какой-то причине сразу же стала неизменным атрибутом их встреч. Такая мелочь значила в жизни Питера невероятно многое: простое для любого другого подростка «выйти покурить» теперь казалось особым ритуалом, оказывающимся бесполезным всегда, когда рядом не было Ника. В некоторых незамысловатых действиях до невероятия легко было заключить целый ворох чувств и мыслей, даже если в любых других обстоятельствах это казалось абсурдным. Как казалось глупым и то, что под горечью и тяжёлым запахом дыма настолько легко и быстро растворялось в стирильной пустоте мыслей это мерзкое чувство, скребущееся под кожей. Ощущение цепких холодных пальцев, готовых утянуть за собой в бездну, сменилось теплом чужого плеча, сохраняющего дистанцию в несколько формальных сантиметров. Парк пах зеленью, влажной землёй и химозными мармеладками, открытая пачка с которыми всё же оказалась у него на коленях. Она, словно приковывающий к реальности якорь, даже немного давила на ноги — настолько была переполнена сладкой приторностью, от которой позже у Питера точно сведёт зубы.       Как было бы хорошо, если бы у любви был вот такой запах. Сорвавшийся с уроков по первому же звонку, скупивший все возможные виды сладостей в попавшемся по пути магазине и готовый поделиться своим маленьким, но ценным табачным сокровищем, сворованным у отца. Даже если в этом на самом деле не было ничего особенного, даже если для Ника это был простейший порыв огромной и всеобъемлющей души, Питер готов был бы отдать многое, чтобы любовь, внезапно оказавшаяся в его распоряжении, пахла именно так. Может, тогда стало бы немного проще спускаться по тёмной лестнице, слышать и самому произносить вслух искренние «прости» и заветные «я люблю тебя».       — Так что случилось? — с промелькнувшим волнением в глазах отзывается Ник, как только вторая сигарета оказывается в его руках. — Рассказывай! Если обидел кто, то ты сразу называй имя, он у меня с целой мордой не уйдёт!       — Всё в порядке, — с удивительно спокойной усмешкой отвечает Питер. Дышать больше ничего не мешало, а гулкая тоже тошнота растворилась в сигаретном дыме. — Просто вдруг захотелось увидеться.       Наконец-то стало немного лучше.