Глава 0.
23 апреля 2025 г., 01:33
Палубы кораблей всегда были пропитаны ароматом металла: запахом раскалённой залпами стали, духом свежей ржавчины или железной вонью разлитой крови.
Она никогда не ступала на скользкие от морской воды плиты палубы, не ощущала отдачи главного калибра, ломающей армированные рёбра корпуса, и не вкушала агонии выпотрошенного осколками тела.
Но она их помнила.
Она не знала, откуда появилась, — но слышала тихий шёпот бесчисленных течений, складывающийся в ласковые слова, ощущала обжигающий привкус соли на потрескавшихся губах и будто нарисованную краской прямо по её разуму фразу: лидер эсминцев типа Jaguar — «Panthère».
Она — плоть от плоти корабельной стали.
Люди говорили, что её нашли на берегу океана: атака, амнезия, обломки древней оплавленной обшивки, среди которых её обнаружили. Мало кто выживал после нападения Глубинных на конвой, и в реестрах спасённых она была одной из первых.
«Panthère» же в ответ лживо улыбалась, кивая на утешающие слова психолога о родителях и новой семье, так как её прошлое было потеряно. И знала, что ей изначально не дано ничего, кроме собственного вооружения и долга — всё остальное забрала Глубина, чтобы не забрал враг. Ни её мощь, ни её честь.
Ему достался только её проржавевший корпус.
И потому, даже родившись вновь, она держала торпедные аппараты скрытыми, бессильно терпя сводимые желанием их выпустить мышцы — стылый ил дна не учил ничему, кроме терпения и отчаяния.
Её пальцы на автомате листали сводку новостей — одна конспиративная пустышка следует за другой, истерическая и пораженческая. Рутинная проверка утренней ленты, без мысли, без внимания.
«…сегодня ночью в Северной Атлантике, в районе коридора „Грейспайн“, полностью уничтожен военный конвой союзников. Вопреки предыдущей удачной попытке, в этот раз конвой попал под рейд Принцессы…»
Она остановилась, зацепившись за конкретный факт. Одна из многих катастроф, произошедших достаточно близко к берегу, чтобы попасть в сеть быстро. Очевидно говорящая: скоро океаны станут непроходимой ловушкой.
Внутри колыхнулась волна бурлящей, как море, ярости, сокрушающей и заставляющей двигаться. Орудия ПВО дёрнулись, пытаясь занять боевое положение, но она скрипнула зубами и заставила их замолчать.
А сама замерла, напряжённая и сжавшаяся вокруг единственной подушки, дожидаясь, пока волна гнева не схлынет, унося с собой голоса. В уголках глаз кристаллизовалась соль, как на раскалённом орудии в шторм.
Она знала, что попытка что-то сделать закончится новым потоплением. Она эсминец, а не линкор, она создана для рассчитанных смертоносных атак, а не геройства. Попытка выйти против тварей в одиночку — гарантированная смерть, а её сестёр… Просто слишком мало. Она нашла только двоих: одну из своего класса — где-то у берегов Японии, и британскую девушку, следуя шёпоту Моря — тяжёлый крейсер.
И ещё трое обнаружились лишь в сводках. Двое были вскрыты Глубинными при попытке защитить гражданские конвои, и ещё одна — уничтожена огнём управляемых ракет человеческого крейсера. Без разбирательств.
И они точно не были единственными: мутные слухи и размытые фотографии, болезненный шум моря пропитанный скорбью. Всё говорило о том, что погибших больше. Духи Флота были сильны в одиночку, но против скоординированных сил Глубинников этого было мало. Они должны были выждать, объединиться.
Использовать оставшийся у человечества запас прочности, чтобы вычислить командные центры врага и первой же контратакой уничтожить их. И она должна была быть одной из тех, кто это организовал бы.
Должна, ведь она была лидером, это были её задачи: найти, организовать, защитить. «Дисциплина — высшая форма долга», излюбленная фраза одной из её систершипов, и прямо говорящая: ей эта высшая форма не доступна.
Ведь её долг из тех, что она просто не могла выполнить — слишком сложно, слишком долго, слишком много факторов надо учесть. Она тактический командир, её представления о мире на самом деле ограниченны лишь крохотным его клочком, показанным «родителями» и зовом Моря. Ей не бороться со всем океаном.
Но от этого переносить зов Моря было не легче, не легче было слышать забитые помехами времени холодные и вместе с тем отчаянные приказы капитана: затопить. Без единого выстрела, без шанса погибнуть — пусть и в ужасе и агонии, но в результате своих ошибок, а не безжалостной необходимости.
А вместе с ней осталась на дне и вся её стая — кто-то ушёл в бою, но кого-то вместе с ней затопили свои же прямо в порту, в илистой, гнилой на вкус глубине бухты Тулона затопившей трюмы и затушившей котлы. Сжавшей и остановившей железное сердце.
Она потеряла даже то немногое, что давало ей силу. И теперь, когда ей как никогда нужны были сонары и орудия, у неё не было ничего.
Если она хотела остановить медленное, но неуклонное поражение человечества, она должна была стать одной из тех, кто решится собрать вокруг себя других. Не людей — она не умела с ними обращаться. Но другие корабли. Союзников, хоть какие-то ресурсы для ремонта.
Можно сколько угодно надеяться на флагман и Адмирала — но их тут нет.
Значит, требовалось цепляться за любой шанс самой. Не испуганно отключить сонар, а упорно вслушиваться в мерные отклики. Отпустить наконец подушку и идти вперёд, вновь шагнув на воду.
И «Panthère» подписала согласие на эвакуацию — ровно так, как её учили приёмные «родители». Каждая буква в имени «Равель Леруа» давалась с усилием, вставая как штормовая волна перед носом. Но разве командир имеет право жаловаться на мелкие неудобства? Имя нужно было каждому человеку, или тому, кто хотел таким казаться.
А на новом месте её «семью» ждал ближайший к морю военный госпиталь. Выискивать по океану других и вербовать их на месте было подходом линкора, но никак не эсминца.
Ей же нужно было делать то, что она умела лучше всего: изучить акваторию, направляя других. А потом нанести решающий торпедный залп. Свидетели нападений и сражений её сестёр, отчёты об их вскрытии и другие «жертвы амнезии» — без способов связи и неопределённой ситуации с правительством, не было лучшего места, чтобы искать других Духов Флота.
Живое оружие, помогающее людям чиниться, — ирония, которую, к сожалению, никто, кроме неё, бы не уловил.
И всего-то нужно было отбросить свою бесполезную гордость. Чтобы следующей в новостях появилась сводка о победе её эскадры, а не очередном трауре. Чтобы следующим кровавым рассветом она тонула с ненавистью и мстительным торжеством, а не с отчаянием.
Чтобы сине-серые полосы по всему телу были швами сварки на бронелистах, а не следами нацистской аутопсии. Клеймом боя. Не поражения.
***
[АРХИВНЫЕ ДАННЫЕ. ПАРИЖ. ВОЕННО-МОРСКОЙ РЕЕСТР]
Лидеры эсминцев типа Jaguar были построены для французского флота в 1923–1926 годах. Эти корабли водоизмещением 2130 тонн развивали скорость до 33 узлов и несли пять 130-мм орудий. К началу Второй мировой войны они уже считались устаревшими, но продолжали нести службу. 27 ноября 1942 года, при угрозе захвата немецкими войсками, экипажи затопили французский флот в Тулоне. Среди 77 уничтоженных кораблей оказались и два лидера типа Jaguar — «Panthère» и «Lynx». В 1944 году немецкие оккупационные власти подняли их останки для разборки на металл. Корпуса были демонтированы, а полученные материалы в основном переплавлены в бронепластины только пущенных в серию «Королевских тигров».***
Шрамы были странными. Холодными, влажными, синеватыми — будто осколки металла когда-то вросли в её плоть и слились с ней. Они шли прямыми, неестественными линиями: одинаковые по ширине, слишком ровные, слишком правильные. Такие не оставляет операция. Такими разрезами потрошат тело на органы и мясо. Но они были. И покрывали почти всё тело её новой… коллеги — от щиколоток до шеи. Девочка была молода, и Акаши просто было страшно представить, где она могла получить такие шрамы, но даже во времена всеобщего хаоса и разрухи задавать такие вопросы было грубостью. У многих после атак Глубинников оставались жуткие, странные следы — хоть Леруа в отличие от многих и не избегала ни зеркал, ни себя. Лишь смотрела на них тёмным взглядом. Но у Акаши и не было желания спрашивать — у неё хватало своих кошмаров. Тех, что приходили вместе с рёвом шторма и от качки корабельной операционной под ногами. Например, о потопленном Глубинными корабле японской гуманитарной миссии, с которого её, молодого хирурга, спасло только чудо. Или о говорящих голосах Моря. О смертоносном человеческом силуэте, что уничтожил ударную эскадру Глубинников, разбившую их хилый конвой ещё времён самого начала вторжения. И опустившем на её тонущее тело глаза лишь мимолётно, безо всякого интереса. Слишком гордый и могущественный, чтобы снизойти к смертной, отвлёкшись от дела. Однако сейчас Акаши была замечена. На мгновение безразличный взгляд Равель остановился на ней, и она вопросительно вскинула бровь, отвлёкшись от извлечения ноутбука. Леруа всегда так делала, когда замечала, что кто-то пялится на неё в ординаторской — пока она брала что-то из шкафчиков родителей. И Акаши отвела глаза. Странная девочка никогда не была грубой: но одного её взгляда хватало, чтобы заставить человека почувствовать себя неловко. А легкомысленные атрибуты с пантерами, раскиданные тут и там по её вещам, даже рабочему халату, лишь усиливали впечатление. Будто смотришь в глаза огромной, спокойной кошке, молчаливо спрашивающей, что тебе нужно. Однако и Акаши уже не была ребёнком, чтобы это могло смутить её больше чем на несколько мгновений. Она глубоко вздохнула и ответила на взгляд Равель: — У меня три операции до обеда, а мою медсестру упекли на рейд, — её фраза оборвалась, будто она не могла подобрать дальнейших слов. — Согласишься заменить? Это получилось грубее, чем она хотела. И удивление Равель на такое обращение подтвердило — она тоже это заметила. — Извините, Акаши-сан, но моя квалификация пока недостаточна, чтобы ассистировать в операциях вашего уровня, — Равель покачала головой, извиняясь и давая ожидаемый ответ. Хотя она всегда идеально выполняла приказы вышестоящих, но вот просьбы от тех, кто ей приказывать права не имел, всегда получали мягкий, но уверенный отказ. А ещё Акаши забавляло, как коренная француженка даже не задумываясь использует японские суффиксы. Не как турист или любитель аниме — как человек, понимающий иерархию. Странная, воспитанная девочка и её загадки. И к счастью, она знала о ещё паре её загадок, что можно было повернуть себе на пользу. Она сделала пару шагов к Равель, опираясь руками о стол и устало на неё посмотрела: — Ты ведь знаешь, что я сегодня оперирую мадмуазель Жерар? Ту, что поступила позавчера… — и мелькнувший в глазах Равель интерес, она поняла, что рыбка на крючке. Уголки губ Акаши дрогнули — не радость, а горькая победа. Ей редко хватало наглости, чтобы переубедить кого-то из местных. — Но я должна быть уверена, что мой ассистент имеет достаточную квалификацию для такой муторной и тонкой операции, большинство работающих тут медсестёр не обладает твоей исполнительностью или уже заняты. А эти странные разрывы — удивительная мерзость в плане лечения. Несколько мгновений её сверлили колеблющимся взглядом, было очевидно, что девушка колеблется между желанием поучаствовать и подозрительным предложением. Она вообще мало с кем из коллег общалась не по работе. А уж с хирургами почти не пересекалась. Но вот её многие знали — кто-то сочувствовал пострадавшей от Глубинных девочке, а кто-то завидовал дочери ведущих специалистов госпиталя. И хотя столь наглая игра на чужой слабости ей претила, но иногда это нужно было для блага самого пациента: — Вся больница знает о твоих… предпочтениях. И заметив дёрнувшуюся щёку собеседницы, она мысленно кивнула себе. Та переключилась. Но вот дальше… Возможно, ей немного не хватило решимости продолжать смотреть в пустые глаза. Акаши опустила глаза. — Это… не совсем по протоколу, но… Чёрт, послушай, ты выглядишь так, будто тебя только что вынули из мясорубки. Для кого-то, прошедшего через то же, что и ты, нормально желать не дать другим повторить свою судьбу. Так что я и решила предложить это место тебе. Итак? На долю секунды глаза Равель расширились. От стыда? Страха? Может, гнева? Акаши не успела понять — всё это схлынуло, будто волна, от которой не успел отшатнуться. Оставив только понимание. Равель кивнула, нервно поправляя заколку с пантерой. — Хорошо. Хорошо, Акаши-сенсей, — Равель протянула ей руку для рукопожатия даже с немного излишним энтузиазмом. А Акаши лишь слабо кивнула, ощущая, как в её тёплую ладонь врезаются хладные шрамы Равель. А в этом холоде звучит плеск ледяных волн, утягивающих её тело на дно.***
Фрагмент архивной хроники. Сентябрь, 20XX.
Временный госпиталь Сен-Марсель-12 был развёрнут на территории заброшенного пищевого комбината на северо-западе Франции, в 32 километрах от побережья. Здание — кирпичный комплекс 1930-х годов, с частично сохранившимися производственными линиями и подъездными путями — переоборудовали в спешке за 72 часа, после перегрузки прибрежных эвакуационных узлов после Брестского инцидента. Объект функционировал как многопрофильный стационар с возможностью длительной стабилизации, приёма тяжёлых раненых и краткосрочной изоляции. Медицинская логистика обеспечивалась через вспомогательный аэродром и узел водного транспорта города Кемпер. Несмотря на внешнюю импровизацию, госпиталь обслуживал до 800 человек одновременно.***
«Panthère» не считала месяц, проведённый в госпитале, бесполезным, как бы ни тянуло оснастку вооружение и как бы она ни желала что-то сделать. Да, у неё не появилось союзников, но появился ограниченный код доступа к архиву ВМФ республики. Появились узелки контактов среди медиков и офицеров — мировая сеть дышала на ладан, и больничная мельница слухов будто получила вторую жизнь, а пациенты обратили на них внимание просто от скуки. И главное — у неё появилась репутация. Идеальная исполнительность, абсолютно не дрожащие руки и удивительное для новенькой медсестры спокойствие. Необходимость спать всего по три часа в сутки. Равель Леруа не просто так считали хорошим выбором для любой сложной операции или ответственного дела, на молоденькое личико большинству быстро стало плевать. А она записывала и подслушивала. Её вопросы падали редко, но всегда на благодатную почву. Она узнала о многих своих сёстрах — какие-то были неуловимыми призраками, появляющимися и исчезающими в глубине морей, куда не могли зайти дроны-разведчики, какие-то всё же нашли свою бесславную смерть. А кто-то просто исчез. Тихо и мирно, прямо из своих домов. Слухи же, тихо ходящие среди раненых офицеров, подтверждали — их вопросом уже занялись. «У японцев и итальяшек, говорят, уже появились свои… ловчие отделы», — фраза одного из офицеров намертво въелась в её память. Поэтому сейчас вместо оставшихся двух часов сна она копалась в рабочей станции больничного архива, чтобы сделать очень простое: подчистить медицинскую карточку Элен Жерар, операция которой завершилась буквально полчаса назад. Она не была первой — Равель стирала информацию из слишком подозрительных карточек и добавляла новую в совершенно невинные. Просто перестраховываясь. А иногда и почти прямо подозревая, что странные девушки и женщины — Духи Флота. Только вместо попытки вербовки любезно брала на себя кусочки смен в администрации. И запросы на их распределение в семьи и лагеря беженцев неожиданно оказывались именно в тех департаментах, где дела шли хуже всего. Большего от неё не требовалось. Случай Жерар отличался. Возможно, Акаши и не могла догадаться о том, чем вызваны странные повреждения, но самого попадания в госпиталь выловленной из моря достаточно было для подозрений — а ещё это означало, что она жила и патрулировала где-то неподалёку от госпиталя. Да и, честно говоря, порвать мышцы так, как это делал выстрел перекошенных орудийных башен обвеса, человеку было физически очень тяжело. Жерар очень повезло, что тут была Равель, что военный госпиталь не был подключён к медицинской базе данных Франции — убрать её данные с серверов ей было бы уже не под силу. Вероятно, Жерар и не понимала, насколько близко подошла к разоблачению: отчёты о всех «подозрительных случаях» посылали раз в двое суток, и следующий пакет должен был уйти следующим же утром. «Впрочем, чего ещё ожидать от крейсера?» — Panthère раздражённо фыркнула, сохраняя файл. Губы сами скривились в гримасе, когда она сделала глоток. Чёрная жижа в чашке была гуще мазута — именно так шутил её «приёмный отец», немалую часть жизни отслуживший в плавучем госпитале. Она вежливо не уточняла, что уже месяц разбавляет свой кофе бензином из больничного генератора. «Топливо» оставляло на языке вкус выхлопных газов и ржавых цистерн. Когда-то её котлы взорвались бы от такой дряни... Теперь же организм покорно перерабатывал её, как и всё остальное — одиночество, страх, ярость. Зубы сами сжались до скрипа, когда взгляд упал на диагноз Жерар: «Разрывы мышечной ткани, предположительно от ударного воздействия». Она знала эту картину — будто башни главного калибра вывернуто наизнанку вместе с палубой. Десять тысяч тонн водоизмещения… Крейсер мог позволить себе роскошь такого самоповреждения. Jaguar после этого стал бы достопримечательностью местной акватории. Но даже для крейсера — залп с таким повреждением... Воистину, слабоумие и отвага. Если однажды такая попадёт в её эскадру, она купит себе чашку минимум вдвое больше. И чего-нибудь покрепче. Голову пронзила острая боль — не человеческая мигрень, а тревожный звонок эхолота. Где-то в подсознании всплыли обрывки данных: «Тип: Ремонтное судно… Класс: Vulcan… Последняя позиция…» Информация рассыпалась, как капли мазута по воде. За последний месяц она чётко поняла: другие корабли предпочитают скрывать своё местоположение, так что даже находясь с ними в одном здании, она была вынуждена вычислять их по косвенным признакам. Это бесило. Особенно эта ремонтница, возникавшая на её сенсорах с завидной регулярностью, но не желавшая никак себя проявлять. Она с силой тёрла виски. Ведь без доков, без чертежей, даже без банальной пайки… Всё, что она могла — подчищать следы их существования, как штормовой ветер смывает пену за кормой, да направлять на места. Но попытки выйти на контакт с безымянной Vulcan не приводили ни к чему. «Но хотя бы не допустила отправки отчёта», — мысленно похвалила она себя. Но в горле застрял ком — следующий «подозрительный случай» могли обнаружить уже без её участия, просто устроив внеплановую проверку. Есть ведь поводы: она явно была не единственной, кто проворачивал в госпитале свои делишки, не делясь с начальством несуществующей долей. Кто-то по мелочи, справки подделывал или медикаменты для личного пользования крал. А кто-то и склад вскрыл. Она была в группе тех, кто проводил инвентаризацию, и судя по украденным лекарствам: какая-то группа бедолаг решила добыть себе медикаменты. Из прибрежной зоны эвакуировали почти всех, но на разрушенной земле все ещё оставались люди. И большинство из них просто не могло получить лечение в военном госпитале. Это было… печально. Но одновременно бросало тень на её репутацию: она была одной из тех, кто за этот склад отвечал. Поэтому незарегистрированная камера заняла своё место среди ящиков. Оставалось только подождать, пока ловушка захлопнется. Устало потерев глаза, — совершенно чуждая привычка, оптические системы эсминцев были совершеннее, чем у любых других малых кораблей, — она отбросила мрачные мысли и переключила вкладку с личных дел на новости. Постоянные обрывы беспроводной связи делали их проверку сложным делом, и она не стеснялась пользоваться для этого служебным положением. Новости об эвакуации береговой линии по всей Евразии тут же сопровождались закрытой статистикой — полученной уже с помощью того самого доступа к архиву. И украденному паролю одного молодого растяпы-лейтенанта. Устройство беженцев, успешные прорывы конвоев с островов и некрологи по их же исчезнувшим собратьям. Всё сплеталось в мрачное полотно, испещрённое редкими светлыми ниточками. Но даже их хватало, чтобы дать людям надежду. После первых месяцев ужаса и хаоса падение старого мира было взято под контроль, превратившись в медленное планирование. «Жаль, как бы медленно ты ни тонул, ты не достигнешь ничего, кроме дна.» Мрачная мысль зависла перед её мысленным взором — не потому что она что-то в ней не знала. Просто она никогда не хотела уходить сама. Но её можно было прогнать. Открывшаяся дверь на несколько мгновений впустила в помещение свет, выцепив её усталое лицо, и посетитель быстро её закрыл — будто не желая тревожить. Он уверенно прошёл к Равель: — Ты опять засиделась, — на стол встала небольшая коробка с едой, чашка кофе и папка без подписи. А моложавый блондин в длинном синем пальто и с бейджиком старшего хирурга улыбнулся ей, приветливо. И немного механически. — Если продолжишь пренебрегать едой и сном, быстро потеряешь в эффективности. В его голосе не было упрёка. Он просто констатировал факт, слегка приправляя его осуждением. И он явно знал, что говорить — как бы это ни удивило других сотрудников больницы, но Равель неловко отвела пустые глаза от мягкого взгляда мужчины. Но тут же безразличное выражение стало жёстче: — Я знаю свои пределы, — она была выносливее человека. Равель, возможно, и нужен был бы отдых и еда в большом объёме. Но не «Panthère». Мгновение в помещении висела тишина, оборвавшаяся с тяжёлым вздохом гостя. — Хорошо. Я знаю, что для тебя это важно, Rа-rа, — сокращение имени прозвучало с непривычным французам твёрдым «р». Но её приёмный отец был итальянцем, и это отчётливо звучало в акценте. — И поэтому я прикрываю тебя перед шефом. Ты очень сильная девочка… Мужчина уверенно подвинул к ней кофе, усмехнувшись своим словам. Но было в этом движении что-то профессиональное — будто он действовал, не рассчитывая на какую-либо благодарность. —… и поэтому я позволяю тебе перерабатывать, — он медленно снял очки, протёр линзы платочком. На мгновение в его глазах мелькнуло что-то знакомое — тот же взгляд, каким он провожал безнадёжных больных в реанимации. — Но ты помнишь условия нашей сделки, Rа-ra? Той, из-за которой мы согласились на предложение твоего психолога о взятии под опеку. — Я забочусь о себе сама и веду себя как взрослая, — Равель отвечала холодно. — И я сама о себе забочусь. У меня есть долг… — И он должен быть исполнен ради других, — он печально закончил фразу. — Я видел достаточно людей, умерших с этим девизом на губах, несчастных людей. Ты сильно изменилась с тех пор, как мы переехали. «Я просто перестала притворяться» — собственная циничная мысль неприятно осела на языке осадком дешёвого дизеля. Хотя изначально она была настроена к приёмной семье безразлично, эти люди сделали для неё многое. Но эти мысли были безжалостно подавлены: сколько бы они не дали, её эскадра дала бы больше. У неё не нашлось, что ответить. Но эти слова и не были нужны: казалось, отец увидел на её лице всё, что хотел. И просто молча развернулся, остановившись лишь у выхода: — Если пациент не хочет жить, медицина бессильна, — он вздохнул. — В папке данные о месте жительства мадмуазель Жерар, как ты и просила, Равель. Так что перестань копаться у меня в ноутбуке… И извини. Я уже слишком многих похоронил. Дверь закрылась, отрезая свет коридора и оставляя её в одиночестве.***
[АРХИВНЫЕ ДАННЫЕ. ПАРИЖ. ВОЕННО-МОРСКОЙ РЕЕСТР]
Тяжёлый крейсер Algérie был построен для французского флота в 1934 году. Корабль водоизмещением 10 000 тонн развивал скорость до 31 узла и нёс восемь 203-мм орудий в четырёх башнях. На момент вступления в строй считался одним из наиболее совершенных крейсеров в мире. 27 ноября 1942 года, при угрозе захвата немецкими войсками, экипаж затопил крейсер в Тулоне вместе с остальными кораблями флота, хотя часть моряков попыталась воспротивиться приказу. Algérie был уничтожен особенно тщательно — экипаж открыл кингстоны и подорвал заряды в машинном отделении. В 1943 году немецкие спасательные команды предприняли попытку подъёма, но признали корпус непригодным для восстановления. Останки крейсера были разрезаны на металлолом непосредственно в доке Тулона в 1956.***
Panthère была уверена: когда-то это место было прекрасно. Крохотная группа расположившихся на склоне домиков из жёлтого известняка была покрыта виноградными лозами, плавно сплетаясь разноуровневыми двориками в единый блок. Но быстро становилось ясно — оно заброшено. Опавшие ветви после последнего шторма никто не убирал, как и не думал поменять разбившееся стекло. Пара уличных фонарей на дороге не горела, а во дворе осталась пара брошенных машин. Единственное, что отличало этот вид от такового по всей береговой линии, — это не вскрытые автомобили. Океан бился всего в полусотне метров дальше, под десятиметровой скалой. Так что жителей эвакуировали, из страха попытки Глубинников полностью обезлюдить берега, а не только стратегические точки. Из желания освободить зону обстрела уже своими войсками. Но для неё приближение морской глади было освобождением — глотком свежего воздуха после затхлой и жаркой атмосферы земли. Духи флота просто не могли заходить далеко на сушу, они слабели и истощались тем сильнее, чем дальше были от большой воды. Она позволила себе замереть на мгновение, просто вслушиваясь в вой солёного ветра и ворчание далёкой грозы. Она бы хотела стоять так долго, всматриваясь в жизнь беспокойных волн. Но океан стонал. Бился в агонии и горячке поражённого смертельным недугом — Глубинным флотом. Только большего человечеству дано не было. Да и отвлекал слабый, только появившийся писк сонара — Жерар была тут, как и ожидалось. «Обычно она скрывается хорошо, — с каждым шагом, что приближал её от мопеда к домам, её взгляд становился всё мрачнее. — Это даже для крейсера перебор. Что-то случилось… Надеюсь, она в порядке. Потерять месяц работы и десяток „упущенных кандидаток“ из-за случайности будет обидно. Уже обстрелянные корабли редко к нам попадают, а она даже по меркам класса… отчаянная.» Мимолётно проверив отклики вооружения, она сорвалась к месту, где ощущала Жерар. Пока призывать что-либо рано, однако и вдарить залпом она была готова в любой момент. Десять секунд — извилистая тропка приводит её за один из домов, к скрытому кустами входу в подвал почти невидимый с моря и прикрытый отвалом. Оттуда слышится возня и выходит тончайший лучик света, а двери лишь небрежно прикрыты. Эсминец шагнул вниз, не колеблясь. Море вдалеке отчётливо шелестело чужими тревогой и страхом, подгоняя. За длинной лестницей находилось сухое просторное помещение — переоборудованный в студию винный подвал. На её взгляд, вполне комфортное место. Если бы не повисший в воздухе запах крови, ставший за этот месяц почти родным, если бы не тихий, отчаянный мат, звучащий из дальнего угла. Там, привалившись к стене, сидела ожидаемая Жерар — не столь молодая, как она сама, и, ожидаемо, более развитая. Восемь двухсотмиллиметровых орудий — это не вам не четыре мелкокалиберных ствола. И в них-то и была проблема. Эсминец чётко видела, что наложенные менее суток назад швы разошлись, порванные весом перекошенных орудийных башен. По очевидной глупости — крейсер решила их призвать слишком рано, и даже нескольких секунд хватило, чтобы её покалечить. Это было… успокаивающе. «К Глубине прямые неожиданные битвы, — чуть скривившись от представления необходимости сражаться на земле ещё и в замкнутой комнатке, она просто постучала по поверхности комода. — По крайней мере, с ранами и глупостью я работать умею хорошо». Неожиданный звук заставил Жерар вздрогнуть и попытаться подскочить, даже прежде чем она повернула голову. Но безуспешно — тело просто подвело её. Подъём требовал серьёзно нагрузить именно спину, и её попросту согнуло от боли, заставив свалиться обратно на какую-то подстилку. — Блядское порождение Бездны, — на Panthère поднялся затуманенный взгляд. Ругательство улетело то ли к ней, то ли просто в воздух. — Я тоже рада познакомиться, — эсминец в свою очередь примирительно подняла руки вверх. Получить залп даже из полуотвалившихся орудий ей чертовски не хотелось. — Не откажешься от помощи? Я довольно неплоха в лечении других. — Ты… — взгляд Жерар сосредоточился на ней, и она уставилась на неё, будто пытаясь вспомнить. Или опознать. — Лидер эсминцев типа Jaguar — «Panthère», — она коротко кивнула и уже без приглашения двинулась к обнаруженной среди окровавленных одеял аптечке. Домашней, не бог весть что, но там часто накапливалось много интересного. — А ты — тяжёлый крейсер «Algérie», официально записана как Элен Жерар. А ещё ты самоубийца. Она проигнорировала прозвучавшее сзади ворчание о наглых детишках. Одного упоминания статуса духа корабля хватило, чтобы успокоить настороженность Жерар. Эсминец схватила аптечку и всю целиком перетащила к пациентке, между тем осматривая раны внимательней. — Швы разошлись, но только внешние. Больно, но не сложно… Тебе повезло, — она констатировала с лёгким удивлением. Она действительно ожидала худшего. Но, кажется, Жерар хватило ума не пытаться слишком активно дёргать призванными башнями. — Акаши точно говорила тебе перед выпиской не давать никаких нагрузок на спину по крайней мере две недели. Зачем? Но вопрос просто проигнорировали. Лишь плечи крейсера как-то неловко дёрнулись. Быстрый же перебор содержимого аптечки показал любопытное — вперемешку с обычными домашними лекарствами лежали больничные. Какие-то из них могла бы достать обычная семья, законно или нет, а некоторые… «Контролируемый сильнодействующий опиат, — воспоминание всплыло в памяти с некоторым трудом: она с ним никогда не работала. И хорошо знала по одной причине — он… был тем, что украли со склада. Именно такие препараты были проблемой, а не бинты с парацетамолом. — Дексаметазон, тримекаин… Он же вообще польский, его во всей провинции должна быть коробка, в нашей гуманитарке. Я верю в совпадения. Но не настолько». Она с трудом удержалась от того, чтобы призвать торпедный аппарат и ударить им Жерар по голове — для профилактики. Однако воровка смотрела на неё всё тем же помутневшим от боли взглядом. Ей явно было не до проблем какого-то медика. И это, пожалуй, вызывало даже больше возмущения, чем воровство: то, что это должны были делать её сёстры, чтобы просто не сдохнуть где-то в подвале от кровопотери. Пока те, кого они защищают, распродают их налево и направо из-под полы. — Спиной ко мне повернись. Возможно, её тон не был слишком вежливым, но настроения миндальничать она в себе не нашла. «Пусть скажет спасибо, что я вообще ей анестезию колю, а не наживую зашиваю, стальная дура», — отметя непонимающий стон раздражённым шипением, она надломила ампулу лидокаина, этого бы хватило. И мимолётно даже поблагодарила воровку за основательность: в комоде обнаружился краденный же хирургический набор. — «Не то чтобы я умела всем этим пользоваться.» Она вздохнула с очевидной печалью — хотя эсминцу не было никакого проку в глубоких медицинских навыках, но и её диплом ускоренных курсов медсестёр не обеспечивал всех нужных навыков, раз уж она вообще взялась изучать первую помощь. К счастью, такие швы требовали не знаний, а точности и набитой руки. Не проблема для корабля. — А теперь сиди и терпи. Это займёт минут пятнадцать, — она не удержалась от небольшой шутки. Анальгетик, конечно, почти отрубит ощущения, но крейсер теперь сама найдёт, что стойко терпеть и превозмогать. — И не собиралась. Моя броня и не такое переживала, — во фразе не слышалось должного огонька. И эсминец в ответ лишь закатила глаза, чуть толкнув Жерар локтём: выпрямленная напряжённая спина была не тем, что ей нужно для работы.***
— А теперь я хочу услышать не твои постанывания и высокопарные речи, а адекватные ответы, — обрезав лишний бинт на повязке, эсминец отодвинулась от осторожно двигающегося тела. За время работы эмоции из её мимики схлынули, оставив только стылый требовательный взгляд. Обычную иерархию она игнорировала почти демонстративно — они были не в бою, чтобы она имела значение, да и крейсер… То, что из всех мест она жила пусть и в комфортабельном, но подвале, чётко говорило, что никакой особой смекалки от неё ожидать не стоило. И Panthère этому не особо удивилась. — Тогда можешь разочаровываться, малявка, никаких ответов у меня нет, — Жерар развернулась к ней, машинально оправив асимметричное каре. У тут же болезненно скрипнув зубами — анестетик действовал лишь локально. — Просто призвала ГК, а тут… эта херня. — Охотно верю, что у кого-то вроде тебя, — эсминец небрежно очертила окровавленной ладонью очертания мощных крейсерских орудий, — хватило бы рвения так покалечиться в бою. Но не вне него. Башни с таким смещением должны рвать как выдранные с мясом суставы, их не призвать случ-… Обличающий монолог Panthère прервал затравленный взгляд — она попала в точку. Она тяжело вздохнула, потерев переносицу. И лишь коротко уронила: — Почему не починишь? — Сложно, я не грёбанный док, чтобы в таком копаться. Она стащила с кровати валявшийся телефон и быстро открыла фотографию собственного обвеса. И хотя Panthère была привычна к ранам после травматологии, но вид вывернутых и частично вскрытых пулями орудийных башен вызывал дрожь где-то в глубине разума. Той ей части, что люди не трогали никогда. А Жерар продолжила, позволив ей «насладиться» видом: — Повреждения брони зарастут, жри металл — и с тебя хватит, но вот свёрнутые системы наведения и подачи снарядов надо «вправлять» у нормального механика. А где такого найти, чтобы он был готов помочь? По правде: хоть у Глубинников проси, — крейсер мрачно поджала губы. — Возможно, если сменить место обитания полностью… Страну. В этой фразе звучала горечь, и эсминец её полностью понимала — даже мысль о таком вызывала отвращение. Ярость десятков человек, умерших на их борту, чтобы такие, как они, существовали, вкус пенящейся на губах крови и горечь пожара, сопровождавшие их последние мгновения. Их не просто так выбрасывало на берег родной страны, а не там, где они были нужнее. Однако… лидер не мог сказать, что выхода нет. А значит, не могла и Panthère. — Но ведь должны быть альтерн-… — Мне нужен док, — до того подавленный, но спокойный взгляд Жерар полыхнул отчаянием. — Чтоб тебя, ты действительно думаешь, блядь, что я не пыталась найти варианты?! Я, сука, чуть ли не единственная в районе, кто игнорирует правило не контактировать с ёбанными островитянами. Мы в Ла-Манше почти бортами трёмся, но все их игнорируют. Один раз я рискнула выйти в море в таком состоянии, чтобы спросить их. Она свалилась вперёд, болезненно опираясь на левую руку. Только чтобы заглянуть в глаза эсминца: — И знаешь что? Мне не сказали! — издевательская улыбка скатилась в оскал. — «Сёстры», ха. Море может что нашёптывать что хочет, но этим высокомерным шакалам плевать на нас. А ведь доки у них точно есть, раз находят время грызться между собой! Её голос постепенно опускался: с скрывающейся отповеди до безразличного рычания. Два разума столкнулись — один стылый и пустой, как глубинная тина, и другой, выгоревший в ярости. — Шакалы? Воевать между собой? — негромкий голос эсминца задал вопрос без любопытства или надежды. Будто её слова собеседницы не потревожили вовсе. — «Ловцы» бритов смогли завербовать несколько малых судов и субмарин себе на службу. И теперь они успешно рвут на них жопу как рейдеры, — Жерар с демонстративно сделала пренебрежительный жест, та же эмоция прокралась в её голос. — В обмен на полное подчинение. Самоубийственные выходы, исследования, эксперименты. Всё что потребуют сухопутные крысы. Она замолчала, уже не смотря в глаза эсминца, но всматриваясь. С любопытством и интересом. Но та лишь коротким покачиванием руки попросив продолжить. — А единственная наша эскадра якорь клала на их хотелки, они подчиняют только Королеве Элизабет, их линкору, — по её лицу проскочила слабая тень торжества и насмешки — злобной, за боль и поражение старого врага. — И они не порвали друг другу глотки, только потому что просри они акваторию — глубинники смогут пройти их острова насквозь, от одного берега до другого. На миг Жерар криво улыбнулась. И повела перебинтованными плечами: — Хорошая альтернатива для ремонта, не так ли? Ты у нас за кого, за бюрократов или за монархистов? — открывшиеся глаза пронзительно уставились на эсминец, будто от её ответа зависело и то, что произойдёт дальше. А потом снова тишина. Не неловкая и не уютная. Пустая. — Они все… — Равель замолчала на миг, прикрыв глаза, — принимают ошибочные решения. Это звучало отстранённо. И почти перебилось негромким, болезненным смехом Жерар — как бы девчонка перед ней не пыталась заковать свои слова в рамки вежливости, она видела кипящую в её взгляде ярость. Не отчаянную и горячую, так легко толкающую на глупости, нет. Эта была тёмной и холодной. Глубокой. Сподвигающей разумного на самую долгую, жестокую и изощрённую месть. Это было… неожиданно. И освобождающе — видеть в поведении маленького эсминца что-то столь человеческое и одновременно близкое: она презирала их так же, как и сама Жерар. Она даже проигнорировала сформировавшиеся на бёдрах эсминца торпедные аппараты — те не готовились к атаке, а лишь гневно дрожали в такт скрипу зубов девчонки. — Ну, ну, уж при мне тебе можешь послать вежливость к Глубинникам. Я-то тебя… — она протянула руку к так и сидящей на коленях эсминцу, чтобы панибратски похлопать. И её нежно, но твёрдо перехватили. — Никаких, чтоб тебя, нагрузок на швы, — в её голосе до сих пор звучала усталость. Но то ли сонары, то ли само Море подсказало Жерар — если она не послушается, эта злость всё же соскользнёт на неё. И эсминец не замедлила подтвердить это мнение. — Ещё раз так дёрнешься — примотаю к кровати и обколю маркаином. Пара суток парализованной вправит тебе компасы на место. — Убедительно как ГК линкора, — эсминец демонстративно опустила руки ладонями вверх, в импровизированном знаке согласия. — Я рада. А теперь сядь и рассказывай что в местных водах происходит, — Panthère вздохнула и отозвала торпедные аппараты. — Кажется заботясь о тыле, я… просрала всё остальное. И это меняет многое. — И не слишком много ты на себя берёшь, мелочь? — Жерар спросила с ленивой иронией. Но в ответ получила лишь мрачный взгляд. — Кто-то должен. А то у нас тут вместо эскадры, партизанские ячейки, и режут нас не хуже чем нацисты — Сопротивление. На это Жерар ответить было нечего. И она молча указала эсминцу на одну из коробок — в своём логове крейсер ощущала себя свободно.___
— ...акваторию Аквитании патрулирует эскадра «Страсбург», как была скользкой тварью раньше, так и осталась. Флот почти полностью состоит из вишистских выродков. В её словах звучала абсолютно спокойная, давняя ненависть. Но она просто задумчиво качнула в чашке свежезаваренный чай — даже если это было полностью против её характера. — Топить тебя никто не станет, но не советую охотиться за Ля-Рошель. Тут на твой сигнал о помощи могут прийти. Наши, одиночки. Даже блядские островитяне никогда не отказывают в спасении. Но в их водах тебя только нахер пошлют и попросят не забивать эфир. Она болезненно передёрнула плечами, будто о чём-то вспоминая о чём-то неприятном. А потом криво улыбнулась: — Но и им к нам путь заказан. У Элизабет и Страсбург особенные отношения. Уверена — сверхтяжёлые сучки вцепятся друг другу в глотки, стоит им увидеться. Ей честно очень хотелось опровергнуть слова Жерар — сказать, что всё не так... Но она не могла. Это совпадало с известной ей информацией: западный берег действительно находился в более стабильном состоянии, чем остальные, ей почти не приходилось отправлять туда новичков. Да, воды не были безопасны, но проходящие конвои их сёстры прикрывали с достойной координацией. Но так как никаких новостей о попытке договориться с правительством оттуда не поступало, она ставила на какой-нибудь пассивный авианосец, прячущий эскадру на острове, а не вишистскую тварь. Эсминец поджала губы, ленивыми движениями пальцев раскладывая галеты в пирамидку — это успокаивало. — А «Дюнкерк»? Это всё же её систершип, я была бы рада, будь она с нами, — она вскинулась, будто вспомнив что-то важное. Оба линкора входили в тот флот, с которым затонула и сама Panthère. Только вот даже если большая часть её сестёр приняла это с честью, были и те, кто решил сдаться врагу вместо выполнения приказа. Каждый корабль Франции знал, кто проявил малодушие, а кто последовал долгу. Несколько секунд Жерар молчала, прежде чем вдруг процедить сквозь зубы: — Исчезла при падении Бреста, — она гневно грохнула чашкой по столу. — Вместе с остальной первой эскадрой. Принцесса-волчица не отпускала раненых, а скрыться от её подлодок удалось очень немногим — быстрой мелочи. Или трусливым крысам, что сбежали в самом начале атаки, как только поняли, что Глубинников на самом деле ведёт не просто линкор, а что-то, что порвёт их на несколько херовых частей. Как сделала Страсбург. — Она — позор нашего флота, — слова эсминца не звучали ни яростно, ни страшно. Они были констатацией факта. Приговором. Хрупкие пальцы переломали галеты в пыль. Но усмешка Жерар отчётливо говорила — она считает это забавным, а не угрожающим. Да и чего ещё ждать, когда эти слова произнёс маленький эсминец? — Как страшно. Ты закончила, адмираль-... Не дав ей закончить, Panthère холодно перебила: — Что за первая эскадра? Постоянные следы организованного отпора Глубинным появились не ранее чем два месяца назад, когда человеческий флот восстановил достаточно контроля, чтобы наших не рвали просто за счёт числа. По странным, нечеловеческим движениям плеч становилось ясно — она с трудом удерживает ГК в нематериальном виде. Очевидный знак неочевидной тихой злобы. Крейсер же, на грубые слова, лишь закатила глаза и отпила ещё немного чая. — Это условное название среди наших — для тех, кто попытался защитить Брест. Это, считай, первый раз, когда мы работали вместе. Я, конечно, далеко не со всеми знакома, но многие девочки из тех, кто бежит от милой тирании Страсбург, останавливаются тут — я не сильно прячусь. Им всё равно приходится ждать, пока патрули Принцессы в бухте Бреста дадут возможность проскочить. Panthère вздохнула, закидывая в рот кусочек разломанной галеты. Человеческая еда и так была довольно пресной, но эти штуки переходили все разумные границы. «Принцесса-волчица» — растиражированное прессой имя для Принцессы Глубинных, терроризировавшей север Атлантики. «Призрак нацистских подлодок», как её метко назвал один журналист. Именно она решительным ударом уничтожила в первый месяц вторжения Брест, крупнейший в этой части света порт Франции — республика оказалась не готова отбить внезапный самоубийственный рейд до того довольно разрозненных и апатичных чудовищ. «А ещё она Глубинный тактический гений.» — отвратительная мысль сама всплыла в её глубине, стоило ей вспомнить перечитанные при исследовании отчёты начала вторжения. О замеченных в Бресте следах боя уже после уничтожения флота первым ударом. — «Это была ловушка.» Если её сёстры действительно попытались контратаковать, и это были следы их боя... Неудивительно, что там сгинули даже линкоры. Уничтожив флот и береговую оборону, Принцесса-волчица перешла к беспрецедентному: тактике обезлюживания. Она подогнала целую эскадру слабых, но многочисленных эсминцев и пару мелких авианосцев. А потом с методичностью надзирателя концлагеря начала превращать охваченный паникой город в скотомогильник. Автострады — перекрыты токсичным туманом. Командные узлы — сметены первым же обстрелом, а свет полной луны и связь потонули в Тумане Глубин. До следующего утра дожил лишь каждый третий. Panthère знала эти цифры. Слишком хорошо. Но только теперь они обрели... смысл. «Она не желала уничтожить город. Она просто ждала, когда мы клюнем на кровавую наживку.» И это сработало безупречно. На несколько месяцев от и без того немногочисленных Духов Флота Франции остались лишь дезертиры, да испуганно жмущиеся по глухим бухтам «малыши», из тех, что не угодили в засаду. «Или сбежали» — презрительная мысль прозвучала в её голове громко и чётко. От уверенности. Или чтобы заглушить предательски голосок страха: это было рациональным решением. Так долго сидевшая на месте Принцесса точно должна была подготовиться к отражению атак подкреплений, это было логично, даже не зная о её ловушке. Эта мысль была логична. Настолько логична, что без сопротивления вонзалась в самую глубину её души — ту, что до сих пор была наполнена стылой водой, илом и жаром потрошащих её газовых резаков. Выжить и продолжить выполнение долга почти всегда было разумнее, чем умереть. Море желало, чтобы они жили. Но она слишком многое отдала смерти. Больше, чем большинство — лишь немногие из затопленных в Тулоне упокоились не в руках республики, а на заводах Рейха. Они не знали. Не помнили. Её рассеянный, ушедший в себя взгляд, сфокусировался: она помнила, что в списках затопленных была и сидящая напротив неё «Algérie». Но та... «Где?» — удивлённая мысль еле успела проскочить, прежде чем кто-то неумело и очень неловко обнял её со спины. — Выглядишь так будто кого-то сейчас прикончишь, — явно силясь не дёргать свежий шов, но свести при этом руки, Жерар скорее прижалась к ней, чем обняла. Но даже этого хватало, чтобы заставить её удивлённо замолчать. — Приходилось сталкиваться с Принцессой? Крейсер не могла прочитать по её взгляду долгую логическую цепочку. Тем более что она старательно прикрывала шрамы — ей не нужно было на этой встрече жалости. И потому жест удивлял лишь больше. Мало кому не хватало смекалки, чтобы понять, что нелюдимая, колкая и истощённая девушка будет против того, чтобы её обнимали посторонние. А близких у неё на самом деле и не было. — Я... работала в госпитале, — ответ сорвался с губ почти против её воли. Не взирая на свои навыки, она не собиралась упоминать, чем занималась — это не было тем, чем она гордилась. Камнем лежать в тылу, когда другие сражались. — Так что никогда не видела Глубинных вживую. После такого ответа она ожидала чего угодно: толчка, того оскорбления. Да хотя бы просто шока. Ведь то, что она делала, было против их сути: ей буквально перебарывать себя, чтобы жить вдали от Моря, от своих обязанностей эсминца. Сидеть на базе было позволено только плавучим докам. Однако позади послышалось только задумчивое хмыканье. — Равель, которая меня зашивала, это же ты, Пантери? А то я всё думала, откуда ты такая забавная взялась. А тут хищная тематика... И чёрт, это даже не имя, это фамилия. — Во-первых, не называй меня так. Моё имя читается как «Пантер». Ты же не макаронница, Элен, — эсминец сама не заметила, что задержала дыхание, и только сейчас облегчённо выдохнула. — А человеческую кличку мне дала психолог. Она сказала, что моё «прозвище», — тут в её голосе мелькнуло раздражение, — я как имя использовать не могу. И дала «то, что очень похоже». — Как... эксцентрично, — Жерар долго подбирала в своём словаре столь необычное для неё слово. — Тогда позволишь ещё один невежливый вопрос? Такая обходительность настораживала, но отступать было уже некуда. Буквально. Да и в конце концов, она всегда может промолчать. Потому — кивнула. — Откуда эти шрамы на шее? Я не вперв-... Она резко замолкла, ощутив, как тело в её руках напряглось. — Есть вопросы, которые стоит держать при себе, — эсминец сделала аккуратный шаг от Жерар и приподняла воротник. — Как, например, вопрос: почему же ты всё-таки призвала свой ГК вопреки запрету. Её голос звучал отлично от всего, что Жерар слышала от неё раньше: сухой и усталый, он не обвинял её. Просто оповещал — она зашла на территорию, куда даже с предварительным вопросом лезть не стоило. В воздухе ненадолго повисла неловкая тишина, тяжёлая как свинец. Ни одна из них не захотела делать следующий шаг. Но ни дальнейшего ответа Panthère, ни резких, решительных извинений Жерар не прозвучало. Их заглушила очередь ПВО и последовавший за ней звук падения чего-то в воду. А в этом районе не могло быть человеческого ПВО.***
— У тебя гостей не планировалось? — Panthère чуть вздрогнула, отстранилась от Жерар, в ту же секунду переходя в боевое положение. Обвес возник быстрее мысли. Она могла сколько угодно подавлять страх, но тело её знало лучше. Оно не боялось — оно торжествовало. У неё не было турбин, но грохот орудийных залпов всегда пробуждал их в глубине. Она прятала орудия, но без её воли явился главный калибр. Снаряды заняли свои места в стволах. Торпеды ощутили себя нужными. Сонар заговорил, и всё вдруг стало... правильно. Море больше не шептало — оно говорило. Стоит ей ступить в воду, и оно покажет, где враг. И куда лучше не соваться. За время маскировки под человека она почти забыла, чем и почему живут такие, как она. Почему по ночам торпеды ноют как живые. — Новенькие, — в голосе Жерар прозвучало что-то между умилением и раздражением. — Всегда такие забавные. Судя по звуку, какой-то I-класс расхерачил дрон-разведчик ВМФ. Если бы они их не чистили — свалить после боя от людей было бы ни хрена не просто. Они часто тут патрулируют. Если аккуратно... Она осеклась. Посмотрела на Panthère. — Ты ведь не пряталась, когда подходила к дому? Эсминец не ответила. Она уже слушала. — Тогда нам лучше свалить, там минимум патрул-... — Поздно, — голос Panthère был ровен, холоден. — Я уже слышу самолёты. Это не патруль. Это охотничий отряд. От кораблей мы можем сбежать, но не от авианосца. Мгновение Жерар молча смотрела на эсминец. А потом резким, болезненным движением толкнула её к выходу, сама срываясь вслед: — Тогда съёбываемся, прежде чем своды рухнут, они будут долбить на подавление, — но успела протащить ещё лишь половину пути до выхода. «Сектор 30°, 0.7 секунд.» — мысль вспыхнула одновременно с рывком тела вбок. Утягивая Жерар с собой на пол. И тут же наклонные двери взорвались, штормом щепы и осколков врываясь в подвал. Ударная волна пронеслась по помещению, ломая мебель и смертельным ядом впитываясь в тело. Смертельным — для людей. Стальные рёбра шпангоута Panthère напряглись, дрожа и греясь, и всё же поглощая сокрушительную вибрацию. Из строя вышли хрупкие сенсоры, ослепляя её на секунду. А ещё через миг галлюцинация прекратилась — Равель болезненно выплюнула что-то невнятное сквозь ноющие зубы. Но её ослеплённую уже тащили наверх. Даже повреждённый крейсер такие атаки не впечатляли. Тем более — косвенные. Скорее наоборот, из её движений исчезла болезненная скованность, и она пёрла по лестнице линкором, прикрывая собой эсминец: — Что-б тебя, очнис-... 8, 344! — и огонь зениток Panthère вслепую накрыл сектор. В ровном стрёкоте эскадрильи штурмовиков закралось несколько фальшивых нот — но этого хватило, чтобы сбить их с курса. — Ну хоть реакция есть. Пока радары упорно выдавали ложные цели где-то в визуально пустом небе, её уже затащили за дом. И уверенно тряхнули за плечо: — Стрелять можешь? — Жерар сейчас не казалась спокойной или злой. Скорее полностью собранной. Что контуженный эсминец отметила галочкой в контрольном списке. Не зря она за ней пришла. — Я должна воспринять это молча-... — Да, — её язык всё ещё заплетался, но говорить она уже могла. — Только дай наводку. Радары сбоят. Она успела увидеть лишь как Жерар открыла рот — близкий разрыв снарядов заглушил всё. Дом, за которым они прятались, пошатнуло вместе с ними и землёй, осыпало наполовину. А ещё несколько рядом — смело вспышкам взрывов. Эсминец вздрогнула, а вот крейсер только что-то прошипела сквозь зубы. Когда через несколько мгновений слух вернулся, в воздухе повис её вопрос: — Я переживу ещё один залп ГК? Panthère не сразу поняла, о чём ей говорят. И лишь после этого заметила, что руками Жерар почти не двигает — то ли не может, то ли добросовестно исполняет приказ. Первое мгновение она хотела сказать твёрдое: «Нет». Это было гарантированным путём на больничную койку надолго — окончательный разрыв мышц был бы катастрофой. Но холодный, провонявший тиной голосок в глубине разума чётко кивнул: «Да». Лидер должен был уметь жертвовать. А радары сообщали: один авианосец Wo-класса, два тяжёлых крейсера Nе-класса и два эсминца I-класса. И оба эсминца сейчас отошли от основной группы, навесом долбя из-за обрыва по наводке незримого авианосца. С ними не собирались сражаться — просто стереть в труху и без того хлипкое укрытие, а потом разбомбить. А если бы Wo-класс не желал сохранить самолёты, то от них избавились бы прямо тут. На мгновение Panthère прикрыла глаза. С одной стороны, ей требовалось пожертвовать: залп ГК Жерар был достаточен, чтобы повредить и отогнать вражеские эсминцы, дать шанс сбежать к лесополосе, где она станет почти незрима для авиации. Но сама крейсер явно не понимала — после такого она будет бесполезна. Просто неспособна стоять. Это решение было рационально, без него их шансы были ещё ниже. Нужно всего лишь отбросить глупую гордость. Холодно произнести: «Затопить». Сейчас это так легко. Но своё решение она приняла ещё прежде чем начала просчитывать. Приняла его так, как делала это всегда: не разумом и логикой, а инстинктом. Ведь принимать решения эсминцев никто не учил. И научить не мог. Ни время, ни смерть. Ни даже они сами. — Призови обвес. Пока только ПВО. И прорываемся к ним, — она нервно потёрла шрамы на руках, давая Жерар миг, чтобы осознать самоубийственный приказ. До перезарядки эсминцев было ещё несколько секунд. Она не стала больше медлить — рванула за угол дома. И в тот же миг информация на радарах изменилась: расчерчиваясь возможными хитрыми траекториями обстрела. Жерар призвала обвес. У неё самой не хватило бы на такие расчёты опыта борьбы с Глубинниками. Но ни слова по рации не прозвучало. Лишь стрёкот зениток усилился, а глас её Моря стал чуть полнее. Самолёты пытались, но не могли зайти на атаку. Секунда, полторы, 1.78 — 50 метров до обрыва. Над головой пронеслись гудящие вспышки снарядов. И разорвались за ними, перелетев. А Panthère с кривой улыбкой посмотрела на медузообразную голову Wo-класса. И сделала то, о чём мечтала уже не первый месяц: позволила шести торпедам со свистом вылететь из гнёзд, расходясь узким веером. А за ними пошли ещё три. Прятавшиеся от вражеского огня Глубинные были практически прямо под обрывом. Мгновение торжества длилось недолго: сорвавшийся эскорт крейсеров сдвинулся безо всякого следа мысли, на инстинкте защищая собой флагман. Первая торпеда, направлявшаяся к авианосцу, порвала женоподобное тело Ne-класса. Вторая — отбросила его. Бессильно толкнув медузу. Третья была рядом, но там же был и последний крейсер. Ещё один труп Глубинника. И пустые, голодные глаза авианосца, смотрящие на них из-под медузоподобного образования на голове. Торжествующие глаза. Panthère тихо прикрыла глаза, слыша стрекот самолётов и отслеживая их положение. Те неслись уже не чтобы попасть в них — достаточно было обрушить обрыв близким взрывом. И она отдала единственную команду: — Теперь — огонь. И прозвучавший залп слился с болезненным криком Жерар. Panthère не стала смотреть на результат, просто подхватила тяжёлое тело и рванула в противоположную от берега сторону, уходя влево. А через несколько секунд весь перпендикулярный берегу сектор накрыл залп эсминцев. Она нервно хихикнула: — Предсказуемые малыши. Без мамочки не могут. Отбежав немного — она опустила тело. Жерар хрипло дышала, но по крайней мере перестала стонать. Это нервировало эсминец. Она мало что могла сейчас сделать. — Кроме... — она нервно трясущимися руками вытащила из кармана ампулу: тримекаин. Красть его со склада самой было бы неразумно, но вот переукрасть украденное — вполне.— Впрочем, оно пойдёт на пользу нового хозяина. И вообще, она после такого часть корабля, часть эскадры. Всё её, и моё. Она с некоторым трудом вставила капсулу в личный инжектор. И спешно начала вводить анестетик. Внутри мешалось торжество тела с нервной дрожью разума. Они были слишком близко к поражению. Их спасло чудо. Сейчас это тело было бесполезно. А она была бессильна и бесполезна: превосходящие силы Глубинных были слишком подавляющи. Она ничего не могла сделать. Но у неё был тот, кто делал за неё. Закончив, она спрятала инжектор. Болезненное беспамятство Жерар постепенно переходило в наркотический сон — всего ценой нескольких крохотных шрамов от инжектора. Море знает, какое изменение, но это лишь на время. А время у них будет. Ведь придя сюда, она нашла то, что искала: Первый и последний залп ударной эскадры. Её эскадры.
