Старк вместо Поттера: Волшебство под другим именем

Темная комната освещалась лишь тусклым светом монитора, на котором мерцал так и не допечатанный текст. Отчет для Министерства завис на полуслове, курсор мигал в такт каким-то своим, неведомым ритмам, и никто не собирался заканчивать эту бесконечную фразу. На широкой кровати метался юноша. Его темные волосы, влажные от пота, сверкали в свете луны, пробивавшейся сквозь неплотно задернутые шторы. Бледные, почти прозрачные конечности хаотично выпутывались из одеяла, сминая простыни в бесформенный ком. Шумные, рваные вздохи нарушали установившуюся тишину, разрывая ее на куски, словно кто-то жевал стекло. Дэниел не помнил, когда начался этот сон. Может быть, час назад. Может быть, секунду. Время в кошмарах текло иначе — не линейно, а спирально, закручиваясь в воронку, из которой невозможно было выбраться.

***

Поляна леса Дин была залита багровой кровью. Она покрывала землю, траву, стволы деревьев, образуя липкие лужи, в которых отражалось неестественно-красное небо. Кровь была повсюду — она капала с веток, стекала по коре, пузырилась в лужах, смешиваясь с грязью и ошметками плоти. Раскромсанные тела лежали друг на друге, создавая своим подобием лестницу. Лестницу, на вершине которой стоял он. Дэниел смотрел вниз и не узнавал лиц. Они были разорваны, размозжены, превращены в кровавое месиво, в котором угадывались лишь отдельные черты — чей-то разорванный рот с выбитыми зубами, чей-то глаз, висящий на тонком нервном волокне, чья-то шея, свернутая под неестественным углом, из которой торчал обломок позвонка, белый и гладкий, как слоновая кость. Он знал, что должен чувствовать ужас. Отвращение. Панику. Но внутри была только пустота. Абсолютная, бездонная пустота, которая, казалось, вот-вот поглотит его целиком. Кровавое небо, бывшее парой мгновений назад голубым, навевало первобытный страх. Собственные руки, перепачканные в крови по локоть, вызывали омерзение — но не к тому, что он сделал, а к тому, что он ничего не чувствовал по этому поводу. Кровь уже начала подсыхать, стягивая кожу липкой коркой, собираясь под ногтями темными сгустками. Удивительной казалась лишь тишина, повисшая вокруг. Ни криков, ни стонов, ни предсмертных хрипов. Только тяжелое, липкое молчание, которое давило на уши сильнее любого звука. И запах. Металлический, солоноватый запах крови, который смешивался с чем-то сладковатым — запахом внутренностей, вывалившихся из распоротых животов. Но тишина была прервана. «Это твоя вина, Дэ-э-э-ниел». Голос звучал отовсюду и из ниоткуда. Шипящий, вязкий, он просачивался в уши, как отрава, и растекался по венам, заставляя кровь стынуть в жилах. В голосе было что-то знакомое — что-то, что Дэниел слышал в шепоте Тома Ридла, в криках пожирателей смерти, в безмолвных криках тех, кто умирал у него на руках. «Ты хотел этого. Ты всегда этого хотел». — Нет, — прошептал Дэниел, но голос не слушал его. Или слушал, но не слышал. Или слышал и наслаждался. «Тебе ведь нравится кровь на твоих руках. Признайся хотя бы самому себе. Признайся, что тебе нравится этот металлический запах. Этот солоноватый вкус на губах. Эта власть — давать жизнь или забирать ее». Дэниел смотрел на свои ладони. Кровь стекала с них медленно, тяжелыми каплями, падала на землю, смешивалась с уже пролитой. И в этом падении было что-то... красивое. Завораживающее. Гипнотическое. Он поймал себя на том, что следит за тем, как капля скатывается по среднему пальцу, как она набухает, растягивается, падает — и в этот момент внутри что-то вздрагивает. Удовольствие. Темное, запретное, отвратительное удовольствие. Он отшатнулся от этой мысли, но она уже впилась в него, как клещ, и не желала отпускать.

***

Окружающая обстановка изменилась мгновенно — так всегда бывает в кошмарах. Моргнул — и ты уже не там, где был секунду назад. Теперь он лежал на холодной земле, чувствуя спиной каждый камешек, каждую неровность. Над ним склонилась Нарцисса Малфой. Ее лицо было бледным, белее обычного, а в глазах застыло выражение, которое он видел всего раз в жизни — когда она смотрела на тело своего сына. Тонкие голубые вены проступали под полупрозрачной кожей, и Дэниел видел, как пульсирует кровь на ее шее. «Он мертв», — сказала она, и в ее голосе не было радости, только усталость. Бесконечная, выматывающая усталость женщины, которая потеряла всё. Темный Лорд стоял в отдалении, и Дэниел чувствовал его взгляд — холодный, изучающий, хищный. Взгляд, который искал подтверждение того, что враг повержен. А потом тело Дэниела пришло в движение против его воли. Рука взметнулась вверх, сжимая палочку. Движение было быстрым, точным, смертоносным. Острие палочки вошло в длинную белую шею женщины с такой легкостью, будто та была сделана из масла. Дэниел чувствовал, как палочка проходит сквозь мягкие ткани, как она скользит между позвонками, как хрустит трахея под давлением. Кровь брызнула фонтаном, заливая его лицо, рот, глаза. Теплая. Липкая. Металлическая на вкус. Она текла по щекам, смешиваясь со слезами, которых не было, стекала за воротник, пропитывала одежду, делая ее тяжелой. Нарцисса не закричала. Она только посмотрела на него — и в ее взгляде было не удивление, не боль, а только облегчение. Как будто она ждала этого. Как будто хотела этого. Ее губы шевельнулись, формируя беззвучное «спасибо», и изо рта потекла кровь, стекая по подбородку на землю. «Ты ведь хотел этого», — прошептал голос. — Нет, — Дэниел попытался закричать, но из горла вырвался только хрип, смешанный с кровью. — Нет! «Тьма всегда была внутри тебя. Всегда. Ты просто не хотел ее видеть».

***

Сцена сменилась снова. На этот раз он оказался в школе. В начальной школе. В теле шестилетнего мальчишки, который еще не знал, что он волшебник, но уже чувствовал, что он — другой. Туалет. Затхлый запах мочи и дешевого освежителя воздуха. Грязный кафель под ногами, покрытый трещинами и засохшей грязью. И Дадли. Толстый, красномордый, с кулаками, которые уже сейчас были размером с небольшую дыню. Его кузен надвигался на него, всем своим видом источая угрозу, которую дети такого возраста обычно не умеют источать. Но Дадли умел. Дадли был профессионалом. Прихвостни кузена — Пирс, Гордон, Деннис, имена которых Дэниел давно забыл, но лица помнил до сих пор, — держали его за руки, за плечи, за волосы. Их пальцы впивались в нежную детскую кожу, оставляя синяки, которые потом будут прятать под длинными рукавами. Они мерзко хихикали, предвкушая представление. — Попался, Поттер, — прошипел Дадли, и его кулак взметнулся вверх. Дэниел зажмурился, ожидая удара. Но тело снова зажило своей жизнью. Из него вырвалась волна. Дэниел никогда не видел себя со стороны в моменты спонтанной магии, но сейчас он наблюдал за собой, как за персонажем фильма ужасов, который снимали специально для него. Волна разметала держащих его мальчишек. Они отлетели к стенам, ударились головами, застонали. Дэниел слышал, как череп Пирса треснул о кафель — глухой, влажный звук, похожий на разбитый арбуз. Дадли отлетел дальше всех — его тушу швырнуло в кабинку унитаза, и он застрял там, как пробка в бутылке. Но магия не остановилась. Дэниел поднял руку. Маленькую, тонкую, с грязными ногтями и царапинами на костяшках. Его указательный палец, дрожащий, неуверенный, нацелился на Пирса — долговязого прыщавого парня, который любил держать его за волосы. Палец провернулся по часовой стрелке. Шея Пирса провернулась следом. Хруст был таким громким, что, казалось, его услышали во всей школе. Позвонки ломались один за другим — шейные, грудные, поясничные, — и тело мальчика складывалось, как гармошка, как кукла, у которой выдернули нити. Оно упало на грязный кафель с глухим, влажным звуком. Голова оказалась повернутой на сто восемьдесят градусов, и мертвые глаза Пирса смотрели прямо на Дэниела, в них застыло выражение ужаса и непонимания. Секунда. И все кончено. Со вторым и третьим он расправился быстрее. Пальцы, вооруженные невидимой силой, выдрали глаза Гордону — сначала один, потом второй. Дэниел чувствовал, как глазные яблоки отделяются от зрительных нервов, как они скользят в его ладони, теплые и пульсирующие. Гордон кричал, кричал так, что стены тряслись, но магия держала его на месте, не позволяя упасть. Кровь текла из пустых глазниц, заливая лицо, одежду, пол. Потом Дэниел сжал пальцы, и глазные яблоки лопнули, как перезревшие фрукты, забрызгивая его лицо стекловидным телом. Деннису же не повезло больше всех. Дэниел вырвал ему трахею прямо через рот. Пальцы проскользнули между зубов, схватили что-то мягкое, трубчатое, и потянули. Деннис захрипел, захлебываясь кровью, которая хлынула из разорванного горла фонтаном. Он хватал ртом воздух, которого больше не было, и его ногти царапали кафель, оставляя кровавые полосы. Дэниел наблюдал, как мальчик умирает, как его лицо синеет, как глаза закатываются, как тело бьется в агонии, и внутри него не было ничего. Абсолютно ничего. Дэниел смотрел на свои руки. Маленькие ладони были красными. Мокрыми. Тяжелыми. Кровь стекала с пальцев, капала на пол, смешивалась с уже пролитой. Он поднес руку к лицу, понюхал. Металл. Железо. Жизнь. А потом он повернулся к Дадли. Кузен забился в угол кабинки. Его лицо было белым, как мел. Губы шевелились, но не издавали ни звука. Он напоминал труп в морге — такой же безжизненный, такой же бледный, такой же пустой. На его штанах расплывалось темное пятно — он обмочился от страха. Запах мочи смешивался с запахом крови, создавая тошнотворное амбре. Дэниел улыбнулся. Улыбка вышла кривой, неестественной, слишком широкой для детского лица. Он чувствовал, как мышцы лица растягиваются в неестественной гримасе, как кожа трещит на скулах. Он подошел к телу Пирса, нагнулся, поднял выпавший глаз. Теплый. Скользкий. Он покатал его на ладони, чувствуя, как зрачок смотрит на него, как хрусталик вращается под пальцами. В глазном яблоке еще теплилась жизнь — оно пульсировало, сокращалось в такт сердцу, которое уже остановилось. — Ты же любишь мясо, Дадли, — сказал он, и голос его звучал недетски спокойно. — Я всегда был добр к нуждающимся. На, угощайся. Дадли не мог сопротивляться. Его челюсть разжалась сама собой, и глаз скользнул в рот, в горло, дальше. Он давился, рыдал, трясся, но глотал. Глотал, потому что Дэниел заставлял его. Дэниел чувствовал, как глаз проходит по пищеводу, как он опускается в желудок, как Дадли выворачивает наизнанку, но не может остановиться. Второй глаз достался Дадли так же легко, как первый. А потом Дэниел наколдовал тесак. Лезвие появилось из воздуха, тяжелое, острое, с деревянной ручкой, идеально лежащей в детской ладони. Металл был темным, с кровавыми разводами, которые Дэниел сначала принял за ржавчину, но потом понял — это была кровь. Старая, въевшаяся, неотмываемая кровь. Дэниел поднял тесак, рассматривая свое отражение в стали. Глаза — чужие. Холодные. Пустые. Зрачки расширены, как у наркомана в пике. В отражении на него смотрел не шестилетний мальчик. Смотрел кто-то древний, голодный, вечный. Он начал снимать кожу. Дадли кричал. Кричал так, что стены тряслись, но никто не приходил. Никто не слышал. Дэниел поддерживал в нем жизнь магией, чувствуя, как пульс кузена бьется в такт его собственному сердцу. Он работал методично, с аккуратностью хирурга, которому платят не за скорость, а за результат. Первый разрез прошел от ключицы до пупка — ровный, глубокий, без колебаний. Кровь хлынула сразу, заливая руки, но Дэниел не остановился. Кожа отслаивалась от мышц медленно, нехотя, обнажая красную, влажную плоть. Он поддевал край кожи пальцами, тянул, чувствовал, как она сопротивляется, как лопаются тонкие соединительные волокна. Жир струился по телу Дадли, смешиваясь с кровью, и Дэниел наблюдал за этим процессом с отстраненным любопытством, как будто смотрел документальный фильм о природе. Когда кожа была снята полностью — от макушки до пяток, — Дадли больше не кричал. Он не мог. Его голосовые связки разорвались от напряжения, и теперь из горла вырывался только беззвучный хрип, похожий на свист ветра. Обнаженные мышцы пульсировали, сокращались, переливались алым под светом тусклых ламп. Дэниел видел, как работает сердце Дадли — оно билось под слоем грудных мышц, толкая кровь по обнаженным артериям. Потом Дэниел принялся за конечности. Отрубал по частям. Сначала пальцы. Тесак опускался ровно между фаланг, и пальцы отлетали в стороны, как перезревшие сосиски. Сначала левая рука — указательный, средний, безымянный, мизинец, большой. Потом правая. Каждый палец Дэниел собирал в кучку, как коллекционер, сортирующий экспонаты. Потом кисти. Запястья хрустели под лезвием, и Дэниел чувствовал, как кости ломаются, как сухожилия рвутся с влажным треском. Потом руки по локоть. Локтевые суставы поддались с трудом — пришлось пилить, и Дэниел слышал, как металл скрежещет по кости, как вибрация передается в плечо, как Дадли дергается в агонии, но не может пошевелиться. Ноги от колена. Коленные чашечки выскакивали из суставов с противным чмоканьем, и Дэниел откладывал их в сторону, как ненужные детали конструктора. И каждый раз поддерживал жизнь в теле кузена, чтобы тот чувствовал всё. Каждый удар тесака. Каждый хруст кости. Каждый разрыв сухожилия. Каждый отрубленный кусок плоти, который падал на пол с влажным шлепком. Магия текла через Дэниела непрерывным потоком, питая тело Дадли, не давая ему потерять сознание, не давая ему умереть. Дэниел чувствовал каждую клетку кузена, каждое нервное окончание, каждую частицу боли, и эта боль питала его, наполняла пустоту чем-то теплым и липким. К концу эксперимента от Дадли осталась только круглая туша с обрубками конечностей, похожая на кровавый шар, который катился по полу туалета, оставляя за собой липкий след. Его лицо было единственным, что сохранило форму — и на этом лице застыло выражение такого ужаса, что Дэниел на мгновение отвел глаза. Он посмотрел на свои руки. Маленькие ладони были красными до локтей. Под ногтями застряли кусочки плоти. На запястьях — брызги крови, которые уже начали подсыхать, стягивая кожу. Он поднес руку к лицу, лизнул. Солоноватый вкус. Металлический привкус. Вкус жизни. Дэниел уронил тесак. Он упал на кафель с лязгом, который, казалось, разнесся по всей вселенной. На лезвии остались кусочки кожи и волос. «Ты понял, — прошептал голос. — Прими же эту тьму внутри себя. Она всегда была твоей. Всегда будет твоей. Ты — это она. Она — это ты». Дэниел опустился на колени в лужу крови. Она была теплой. Липкой. Она пропитала его штаны, колготки, носки. Он смотрел на свои колени, погруженные в красное, и не мог пошевелиться. — Это не я, — прошептал он. — Это не я. Но голос не ответил. Он уже получил то, что хотел.

***

Очнулся Дэниел уже в ванной. Сознание возвращалось медленно, нехотя, как старик, который не хочет выходить из дома в дождь. Каждая секунда давалась с трудом, будто он всплывал со дна океана, затянутого черной нефтью. Он лежал на холодном кафеле, щекой чувствуя каждый шов между плитками. Язык прилип к нёбу, во рту был привкус крови и рвоты. Голова гудела, как колокол после удара. Вода из крана капала с монотонной размеренностью, отсчитывая секунды, которых он не помнил. Потом он увидел кафель. Белый. С голубоватым отливом. Тот самый, который он выбирал вместе с Тони, когда обустраивал ванную в Башне. Тони тогда сказал: «Сынок, это же скукота. Давай сделаем черный, с золотом, как у меня. Будет стильно». Дэниел настоял на белом. Теперь на белом кафеле не было белого. Совсем. Кровь покрывала всё. Она была повсюду — на полу, на стенах, на потолке. Она текла по плиткам, собиралась в лужи, застывала подтеками. Брызги на зеркале создавали причудливый узор, похожий на карту звездного неба. На ручке двери висела капля, которая никак не могла упасть, растянувшись в длинную кровавую нить. Дорожки вели от ванны к унитазу, от унитаза к двери. Полосы от пальцев, которыми он хватался за стены, пытаясь удержаться. Следы ног, босых, скользких, оставляющих за собой алые отпечатки. В ванне, наполовину заполненной водой, плавали бинты. Белые бинты, пропитанные кровью, они превратились в красные ленты, которые извивались в воде, как морские змеи. Вода была розовой. Нет, не розовой. Алой. Той самой, которой была кровь из его вен. Силы утекали из него быстрыми, ритмичными толчками. Каждый удар сердца выбрасывал наружу новую порцию крови, и Дэниел чувствовал, как жизнь покидает его вместе с ней. Или это была не жизнь. Может быть, это была тьма. Та самая, которую голос требовал принять. Он посмотрел на свои руки. Предплечья были изрезаны. Глубоко. Не те поверхностные порезы, которые он иногда делал, чтобы почувствовать хоть что-то. Настоящие. Идущие вдоль вен. Аккуратные. Методичные. Такие, которые мог сделать человек, знающий анатомию. Дэниел поднес руку к глазам, разглядывая раны. Кожа была разрезана ровными линиями, от запястья до локтя. Четыре пореза на левой руке. Пять на правой. Глубокие, до белой фасции, которая виднелась на дне ран. Кровь текла из них медленно, густо, пульсируя в такт сердцу. Он видел, как края ран расходятся, как обнажается мышечная ткань, как пульсируют сосуды. Если присмотреться, можно было увидеть, как движется кровь по венам — темная, почти черная, она вытекала наружу, оставляя после себя чувство опустошения. Дэниел не помнил, как сделал это. Он вообще не помнил, как оказался здесь. Последнее, что было в памяти — кровать. Монитор. Мерцающий курсор. А потом тьма. И кошмар. И голос. И руки в крови. И тесак. И Дадли. И Дадли. И Дадли. Он попытался пошевелиться, но тело не слушалось. Мышцы отказали, будто кто-то перерезал невидимые нити, связывающие волю и действие. Он мог только лежать, смотреть на потолок и чувствовать, как пол под ним становится все более мокрым. Липким. Теплым. Где-то на периферии сознания мелькнула мысль: «Надо позвать на помощь». Но голос внутри, тот самый, шипящий, ответил: «Зачем? Разве ты не хочешь, чтобы это закончилось? Разве ты не устал?» Дэниел закрыл глаза. Да. Он устал.

***

Силуэт мелькнул в комнате. Дэниел заметил его краем глаза, сквозь пелену, которая затягивала сознание. Он не помнил, как открылась дверь. Не помнил, как вошел этот человек. Не помнил, как закричал. — Дэниел! Голос был знакомым. Очень знакомым. Но мутное зрение не могло сфокусироваться на силуэте, позволяя видеть лишь черные мушки, которые кружились в воздухе, как стервятники над умирающим. Силуэт был расплывчатым, дрожащим, как отражение в воде, которую кто-то мутил. — Дэниел! Сынок! Сынок, смотри на меня! Не закрывай глаза! Слышишь? Не смей закрывать глаза! Чьи-то руки схватили его за запястья. Сильные. Горячие. Они сдавили раны, и боль вспыхнула с новой силой, вырывая Дэниела из объятий темноты. Он закричал — или ему показалось, что он закричал. Из горла вырвался только хрип, похожий на карканье ворона. — Джарвис! Экстренный вызов! Медицинский отряд в мою комнату! Немедленно! И скажи им, чтобы бежали, мать их, бежали! Живо! Голос срывался. Дрожал. В нем было что-то, чего Дэниел никогда раньше не слышал. Страх. Настоящий, животный страх человека, который видит, как умирает его ребенок. Голос человека, который держит в руках самое ценное и чувствует, как оно ускользает сквозь пальцы. Дэниел почувствовал, как его приподняли, прижали к чьей-то груди. Ткань рубашки была мягкой, но быстро промокла, пропитываясь кровью. Сердце билось где-то рядом — слишком быстро, слишком громко, как барабанная дробь перед казнью. — Дэниел, не смей! Ты слышишь меня? Не смей умирать! Я не позволю! Ты понял? Я не позволю! Пальцы впились в запястья, пережимая вены. Боль была невыносимой — такой, что перед глазами плыли круги. Но эта боль была живой. Она доказывала, что он еще дышит. Что он еще здесь. Сознание уплывало, унося с собой звуки, запахи, ощущения. Последним, что он почувствовал, были руки отца, сжимающие его запястья, и его голос, который повторял снова и снова, как молитву: — Не оставляй меня. Пожалуйста. Не оставляй меня одного. А потом была тьма.

***

Семь дней спустя. Комната с белыми стенами напоминала психушку. Белизна была стерильной, давящей, абсолютной. Она отражала свет, преломляла его, заставляла глаза слезиться от напряжения. Казалось, что белый цвет поглощает все остальные, высасывает их из пространства, оставляя только пустоту. Окно было зарешечено — не для того, чтобы не впустить кого-то снаружи, а для того, чтобы не выпустить того, кто внутри. Широкие мягкие ремни, обернутые вокруг запястий и лодыжек, подтверждали его мысли. Они были не жесткими, не причиняли боли, но держали крепко. Надежно. Так, что даже если бы он захотел, то не смог бы пошевелиться. Под ремнями были бинты — свежие, белые, без единого пятнышка. Запах антисептика смешивался с запахом хлорки и чего-то сладковато-приторным — лекарства, которые капали в вену уже седьмой день. Дэниел смотрел в потолок. Белый. Как всё вокруг. Он не знал, сколько времени прошло с того момента, как очнулся. Часы? Дни? Недели? Время в этой комнате текло иначе — тягуче, как патока, застревая в горле и не давая дышать. Иногда он проваливался в сон, а просыпался через минуту, чувствуя, что прошли часы. Иногда он не спал часами, а казалось — прошло мгновение. Люди приходили и уходили. Медики в белых халатах, которые проверяли его состояние, меняли капельницы, задавали одни и те же вопросы пустыми, профессиональными голосами. Психологи, которые пытались заглянуть в душу, но натыкались на стену. Мстители — Клинт, который принес печенье и оставил его на тумбочке, даже не пытаясь заговорить. Наташа, которая просидела в кресле три часа, держа его за руку, а потом вышла с красными глазами. Брюс, который что-то шептал Тони в коридоре про «посттравматический стресс» и «диссоциативные состояния». Стив, который просто постоял у двери, посмотрел на него и ушел, не сказав ни слова. Не потому, что не хотел. Потому что не мог. Но Тони оставался. Он сидел в неудобном пластиковом кресле уже седьмой день. Дэниел сбился со счету, но знал, что семь. Потому что медсестра приносила завтрак семь раз. Потому что солнце вставало и садилось за окном семь раз. Потому что Тони каждое утро выглядел все более изможденным, но отказывался уходить. Он не брился, не переодевался, почти не спал. Его костюм помялся, на рубашке появились пятна от кофе, который он пил литрами, чтобы не уснуть. Глаза провалились, под ними залегли глубокие синие тени, на скулах проступили желваки. Он работал на ноутбуке, когда Дэниел спал, отвечал на звонки шепотом, чтобы не разбудить, и каждые два часа подходил к кровати, чтобы проверить, дышит ли сын. Первый разговор случился на третий день. Дэниел помнил его смутно — сознание то возвращалось, то ускользало, смешивая реальность с кошмарами. Но тот разговор врезался в память намертво. Свет был приглушен Джарвисом, создавая приятный полумрак. Насколько это вообще было возможно в больничных условиях. Лампы над кроватью не горели, только настольный светильник на тумбочке отбрасывал теплые блики на белые стены. — Дэниел, — до этого смотревший в планшет мужчина поднял на него взгляд. Глаза у Тони были красными, под ними залегли глубокие тени, лицо осунулось. Он выглядел старше своих лет. Намного старше. — Я думаю, нам пора обсудить произошедшее. Дэниел смотрел на него с напускным безразличием. Лицо ничего не выражало — привычная каменная маска, за которой он прятался годами. Но запястья под ремнями тряслись. Он чувствовал эту дрожь, но не мог ее остановить. И губа была покусанной до крови — он чувствовал металлический привкус, который возвращал его в кошмар. Он кивнул. — Что это было? — спросил Тони. В его голосе не было злости. Не было осуждения. Только боль. Бесконечная, выматывающая боль, которую Дэниел видел в зеркале каждое утро. Вопрос повис в воздухе, тяжелый, как гиря. Дэниел смотрел в потолок, собирая слова, которые не хотел говорить. — Я не делал этого, — наконец сказал он. — В своем уме. — Он вздохнул, и этот вздох вышел прерывистым, как у человека, который учится дышать заново. — Мне снился кошмар. В котором я убивал. Всех. Дадли. Пирса. Гордона. Нарциссу. Всех, кого мог вспомнить. А проснулся уже в ванной. С изрезанными руками. Я не помню, как это сделал. Я не помню, как встал с кровати. Как прошел в ванную. Как взял лезвие. Я просто… — он замолчал, чувствуя, как слова застревают в горле. — Я просто очнулся там. И понял, что хочу, чтобы это закончилось. Не знаю, что именно. Боль. Кошмары. Жизнь. Всё. Тони молчал. Долго. Так долго, что Дэниел подумал — он не ответит. Но потом мужчина глубоко вздохнул, и в этом вздохе было столько всего, что слова стали не нужны. — Я долго давал тебе послабление, — сказал он, и голос его дрогнул. — Надеялся, что ты обратишься ко мне. Что попросишь помощи. У меня огромный штат отличных психологов, от которых ты отказался, сказав, что справишься сам. — Тони смотрел на него, и его глаза блестели в полумраке. Не от света. От слез. — Я поверил тебе. Я подумал: «Он справится. Он сильный. Он прошел через столько дерьма, что это — просто еще одна гора, которую нужно перевалить». Я думал, что даю тебе пространство. Что не лезу в душу — это правильно. Что ты сам решишь, когда будешь готов. Он замолчал. Сжал планшет в руках так, что тот затрещал. Потом отложил его в сторону и посмотрел на Дэниела в упор. — Я мог тебя потерять, Дэниел. — Голос сорвался на шепот. — Если бы я не пришел тогда утром проведать тебя. Если бы проспал еще час. Если бы решил, что тебе нужно выспаться, и не стал будить. Ты бы умер. Просто истек кровью на белом кафеле, который сам выбрал для своей ванной. И я бы никогда себе этого не простил. Никогда. Дэниел смотрел на отца. На его небритое лицо, на темные круги под глазами, на морщины, которые появились за эту неделю. На его руки — они дрожали. Тони Старк, который всегда был воплощением уверенности, сидел в дешевом пластиковом кресле и дрожал. — Прости, — сказал Дэниел, и это слово вышло таким же пустым, как и всё внутри него. — Не надо, — Тони помотал головой. — Не надо извиняться. Я не за этим. Я хочу, чтобы ты понял одну вещь. Он поднялся с кресла, подошел к кровати. Сел на край, осторожно, чтобы не задеть капельницу. Взял руку Дэниела — ту, что была в ремне, поверх бинтов. Сжал. — Ты болен, — сказал он. — Не потому, что ты слабый. Не потому, что с тобой что-то не так. Потому что ты прошел через то, через что не должен проходить никто. Ты был ребенком, когда тебя отправили на войну. Ты был ребенком, когда тебя заставили умереть. Ты был ребенком, когда тебя предали те, кто должен был защищать. Это не проходит бесследно. Ни для кого. Дэниел молчал. Смотрел на их руки — большую, отцовскую, и свою, бледную, исхудавшую, перемотанную бинтами, которые уже начали пропитываться кровью. — Я не знаю, как жить с этим, — сказал он тихо. — С тем, что я видел. С тем, что я сделал. С тем, что я чувствую… или не чувствую. Иногда мне кажется, что внутри меня ничего нет. Просто пустота. А иногда — что там что-то есть. Что-то темное. И оно хочет вырваться. — Я знаю, — Тони сжал его руку сильнее. — Я знаю это чувство. После Афганистана я тоже думал, что внутри меня — только тьма. Что я — оружие. Что я создан для того, чтобы уничтожать. И я тоже пытался заглушить это всем, чем мог. Алкоголем. Работой. Бессмысленными связями. Я построил броню, чтобы защитить мир от себя. А потом я понял, что броня нужна была не миру. Она нужна была мне. Чтобы я мог смотреть на себя в зеркало. — И что помогло? — Дэниел повернул голову, глядя отцу в глаза. — Что помогло тебе? Тони улыбнулся. Устало, грустно, но искренне. — Я нашел то, ради чего стоит просыпаться по утрам. Я нашел Пеппер. Я нашел команду. Я нашел цель. А потом я нашел тебя. — Он провел рукой по волосам Дэниела, убирая их со лба. — Ты — не тьма, сын. Ты — свет, который прошел через ад и не погас. И я не позволю ему погаснуть. Слышишь? Я не позволю. Дэниел закрыл глаза. Слезы — горячие, противные, те, которые он запрещал себе плакать годами, — потекли по щекам. Он не плакал с той ночи, когда умер Седрик. Не плакал, когда ушел Сириус. Не плакал, когда понял, что должен умереть. А теперь слезы текли сами, и он не мог их остановить. — Я не хочу умирать, — прошептал он. — Я просто не знаю, как жить. — Научимся, — Тони обнял его, осторожно, боясь сделать больно, но крепко. — Вместе. Шаг за шагом. День за днем. Я с тобой. Мы все с тобой. Ты не один. И никогда больше не будешь один. Я не позволю. Дэниел уткнулся лицом в плечо отца и позволил себе то, чего не позволял никогда. Он позволил себе быть слабым. Испуганным. Сломленным. Он позволил себе плакать. В коридоре, за дверью палаты, стояла Наташа. Она смотрела через стекло на эту картину — Тони, обнимающий сына, который впервые за все время не прятал лица. Слезы текли по ее щекам, но она не вытирала их. Клинт стоял рядом, сжимая в руке пакет с печеньем, которое не решился отнести. — Справится? — спросил он тихо. Наташа посмотрела на него. В ее глазах была боль, надежда и что-то еще — то, что появляется, когда люди, прошедшие через ад, видят, что ад можно победить. — Справится, — сказала она. — Он справится. У него теперь есть для этого всё. Она посмотрела на Дэниела, который плакал в объятиях отца, и тихо добавила: — У него есть мы.

***

Четыре недели спустя Первая встреча с психологом была назначена на вторник. Дэниел сидел в кресле напротив женщины с добрыми глазами и седыми волосами, собранными в пучок. Ее звали доктор Элейн Харрис, и она специализировалась на посттравматическом стрессовом расстройстве у ветеранов боевых действий и жертв насилия. — Я не ветеран, — сказал Дэниел, когда она спросила, почему Тони выбрал именно ее. — Вы прошли через войну, — ответила она спокойно. — Это делает вас ветераном. Он не спорил. Первый сеанс был тяжелым. Дэниел молчал сорок минут, глядя в окно, и отвечал односложно на вопросы, которые она задавала мягким, ровным голосом. Она не давила, не настаивала, не пыталась вытащить из него то, что он не хотел говорить. Она просто сидела рядом и ждала. — Вы не обязаны говорить сегодня, — сказала она под конец. — Или завтра. Или через месяц. Мы идем в вашем темпе. Дэниел кивнул и ушел. На втором сеансе он проговорил десять минут. О школе. О Тони. О том, как сложно привыкать к мысли, что кто-то заботится о тебе не из корысти. — Вы боитесь доверять, — сказала она. — Это нормально. Когда вас предавали те, кто должен был защищать, доверие становится опасным. Но здесь, в этой комнате, вы в безопасности. На третьем сеансе он рассказал о Хогвартсе. Немного. О том, как было страшно в первый раз идти в Запретный коридор. О том, как он боялся подвести всех. О том, как Дамблдор смотрел на него с выражением, которое он тогда принимал за гордость, а теперь понимал — это был расчет. — Вы чувствуете злость? — спросила доктор Харрис. — Нет, — ответил он. — Я ничего не чувствую. Она кивнула, записала что-то в блокнот. — Эмоциональное онемение — один из симптомов ПТСР. Мозг пытается защитить вас от боли, блокируя все чувства. Но это не значит, что их нет. Они есть. Они просто спрятаны. И когда вы будете готовы, они вернутся. — А если я не хочу, чтобы они возвращались? — Тогда вы так и останетесь жить в пустоте. Выбирать вам.

***

Питер приходил каждый день. Он появлялся в палате ровно в пять часов вечера, с рюкзаком за плечами и неизменным пакетом печенья от тети Мэй. Он не лез с расспросами, не пытался утешать, не говорил банальных фраз вроде «всё будет хорошо». Он просто сидел рядом — на стуле, на полу, на подоконнике — и говорил. О школе, о тете Мэй, о своих дурацких патрулях, о том, как вчера вновь чуть не упал с Empire State Building. Иногда Дэниел слушал. Иногда нет. Но Питер не обижался. Он просто был рядом. — Ты не виноват, — сказал он однажды, когда Дэниел смотрел на свои шрамы. Бинты сняли на прошлой неделе, и теперь розовые рубцы тянулись вдоль вен, как браслеты, которые нельзя снять. — Это не ты. Это болезнь. Ее лечат. Как грипп. Как простуду. Просто на это нужно время. Дэниел посмотрел на него. Питер сидел на полу, прислонившись спиной к кровати, и в его глазах была такая искренность, что у Дэниела кольнуло в груди. Не боль. Не пустота. Что-то другое, чего он не мог определить. — Откуда ты знаешь? — спросил он. — Я читал. Много. После того, как узнал, что ты… ну. — Питер покраснел, отвел глаза. — Я хотел понять. Как тебе помочь. Оказалось, что ПТСР — это не слабость. Это реакция на ужасные события. Твое тело и мозг пытаются защититься. Иногда — слишком сильно. Но это лечится. Люди выздоравливают. И ты выздоровеешь. — Ты слишком много говоришь, — сказал Дэниел, но в голосе не было прежней резкости. — Это моя суперсила, — улыбнулся Питер. — Я же говорил. Дэниел отвернулся к окну. Солнце садилось за Манхэттеном, окрашивая небо в багровые тона. Багровые. Как кровь. Как в том сне. Он отвел взгляд. — Питер. — М? — Спасибо. Что приходишь. Питер молчал. Когда Дэниел обернулся, тот смотрел на него с выражением, которое нельзя было описать словами. В его глазах была боль, надежда, страх и что-то еще. Что-то, от чего у Дэниела внутри снова кольнуло. — Я всегда буду приходить, — сказал Питер. — Всегда.

***

В тот вечер они сидели на подоконнике. Дэниел — прислонившись к стене, Питер — напротив, поджав ноги. Между ними стояла кружка с чаем, который давно остыл, и тарелка с сэндвичами, которые никто не ел. Питер говорил о чем-то — Дэниел не слушал. Он смотрел на его лицо, освещенное заходящим солнцем, на его веснушки, которые становились ярче на закате, на его уши, которые все еще краснели, когда он волновался. — Дэн? Ты меня слушаешь? — Нет, — сказал Дэниел. Питер моргнул, потом улыбнулся. — Честно. Я ценю. — Я думал о том, что ты сказал. О том, что я не виноват. — Дэниел помолчал. — Я знаю, что это болезнь. Но когда я вижу эти шрамы… — он посмотрел на свои запястья, — я вспоминаю не порезы. Я вспоминаю сон. И мне кажется, что та тьма — это я. Настоящий я. — Это не ты, — голос Питера стал тверже, чем обычно. — Это не ты, Дэн. Ты — это человек, который спас меня на той крыше. Который помогал людям во время битвы за Нью-Йорк. Который готовит стейки для своих друзей и слушает Led Zeppelin в пять утра. Ты — это не тьма. Ты — свет. Даже если ты сам этого не видишь. Дэниел смотрел на него. Внутри было пусто. Но в этой пустоте что-то шевелилось. Что-то, что он не мог назвать. Не умел называть. — Ты всегда такой? — спросил он. — Какой? — Наивный. Добрый. Глупый. Питер улыбнулся. — Это моя суперсила. Тоже. Они замолчали. Тишина была не тяжелой, не давящей, а какой-то… другой. Теплой. Почти уютной. — Дэн, — Питер подвинулся ближе. — Я хочу тебе кое-что сказать. — Говори. — Я… — Питер запнулся. Его уши горели, щеки тоже, и он сжимал пальцы так, что костяшки побелели. — Я боялся. Не только тогда, когда узнал, кто ты. Но и сейчас. Я боялся, что ты… что ты не захочешь меня видеть. После всего, что случилось. Я думал, что ты решишь, что я — слишком много проблем. Что я — слишком громкий, слишком надоедливый, слишком… — Слишком много говоришь, — закончил Дэниел. — Да. — Питер опустил голову. — Слишком много говорю. Дэниел смотрел на него. На его опущенные плечи, на сжатые пальцы, на покрасневшие уши. На мальчика, который прыгал по крышам в пижаме, ловил грабителей, спасал кошек, боялся показаться слабым. Который приходил к нему каждый день, несмотря на холодные взгляды и односложные ответы. — Ты не надоедливый, — сказал Дэниел. — Ты… — Он замолчал, подбирая слова. — Ты другой. Не такой, как все. Это… не плохо. Питер поднял голову. В его глазах было удивление, надежда и тот свет, который Дэниел видел только у людей, которые еще не разучились верить. — Дэн, можно я… — Питер подвинулся еще ближе. Их плечи почти касались. — Можно я сделаю одну глупость? — Ты всегда делаешь глупости. — Это правда. — Питер улыбнулся, но улыбка вышла нервной. — Но эта — особенная. Дэниел не успел спросить, какая именно. Питер наклонился вперед и поцеловал его. Губы Питера были теплыми, мягкими, пахли шоколадом и чем-то еще — может быть, паутиной, может быть, просто Питером. Поцелуй был неуверенным, почти детским — Питер явно делал это впервые, или впервые с кем-то, кого действительно боялся потерять. Дэниел не двигался. Внутри него бушевало что-то, что он не мог контролировать. Сердце забилось быстрее — так быстро, что, казалось, готово было выскочить из груди. В голове шумело. Пальцы непроизвольно сжались. Он не знал, что это было. Не знал, как назвать это чувство — тепло, которое разливалось где-то под ребрами, щекотку в кончиках пальцев, дрожь, которая пробежала по позвоночнику. Питер отстранился. Его лицо было красным, глаза блестели, и он, кажется, не дышал. — Прости, — выдохнул он. — Я… я не должен был. Я просто… я… Дэниел смотрел на него. Внутри было пусто — нет, не пусто. Что-то там было. Что-то, что он не умел называть. Что-то, что пугало его больше, чем кошмары. — Почему? — спросил он. — Потому что я… — Питер сглотнул. — Я люблю тебя. Я думал, что это пройдет. Думал, что если буду держаться на расстоянии, то… но не прошло. И когда ты чуть не умер, я понял, что не хочу больше прятаться. Даже если ты не… даже если ты не чувствуешь того же. Я просто хотел, чтобы ты знал. Дэниел молчал. Долго. Так долго, что Питер опустил голову, и его плечи дрогнули. — Я не знаю, — наконец сказал Дэниел. — Я не знаю, что я чувствую. Я не умею… разбираться в этом. Я ничего не чувствую, Питер. Почти ничего. Иногда мне кажется, что внутри меня выжжено всё. И я не знаю, есть ли там место для… для этого. Питер поднял голову. Его глаза были влажными, но он улыбался. — Это нормально, — сказал он. — Я подожду. Я умею ждать. Я… я просто хотел, чтобы ты знал. Чтобы ты знал, что кто-то… что я… Он не закончил фразу. Дэниел смотрел на него, и внутри, в самой глубине, там, где он похоронил все чувства, что-то шевельнулось. Не ярко, не сильно. Едва заметно. Как первый луч солнца после долгой зимы. — Я не обещаю, — сказал Дэниел. — Я не знаю, смогу ли… чувствовать. Когда-нибудь. — Я знаю, — Питер кивнул. — Я просто хочу быть рядом. Если ты позволишь. Дэниел посмотрел на свои руки. На шрамы, которые тянулись вдоль вен. На бледную кожу, которая медленно наливалась цветом. Потом перевел взгляд на Питера. На его красные уши, на веснушки, на глаза, в которых было столько надежды, сколько Дэниел не видел ни у кого. — Ладно, — сказал он. — Будь рядом. Питер улыбнулся. Так светло, так искренне, что Дэниел на секунду отвел глаза. — Но если ты будешь слишком много говорить, я аппарирую на Луну, — добавил он. — На Луне нет воздуха! — возмутился Питер. — Я волшебник. Сделаю себе воздух. — Это жульничество! — Это суперсила. Питер рассмеялся, и этот смех разнесся по комнате, разгоняя тишину. Дэниел сидел на подоконнике, смотрел на закат и чувствовал, как внутри, очень глубоко, там, где была пустота, появляется что-то новое. Не чувство. Пока не чувство. Но что-то, что может стать чувством. Когда-нибудь. Когда он будет готов. Он посмотрел на Питера, который снова что-то рассказывал — о тете Мэй, о школе, о том, как вчера чуть не сжег кухню, пытаясь приготовить яичницу. Слушал его голос, смотрел на его руки, которые жестикулировали в такт словам, и думал о том, что, может быть, когда-нибудь он сможет ответить. Не сейчас. Но когда-нибудь. А пока — он просто сидел рядом. И слушал. За окном опускалась ночь, зажигались огни Манхэттена, и впервые за долгое время Дэниел не боялся темноты.