Старк вместо Поттера: Волшебство под другим именем

С выписки из больницы прошло чуть больше месяца. Тридцать два дня, если быть точным. Дэниел считал каждый из них, лежа на больничной койке и глядя в белый потолок, который успел изучить до мельчайших трещинок, до едва заметных разводов от старой протечки, до крошечных пузырьков краски, которые вздулись от времени. Тридцать два дня. Семьсот шестьдесят восемь часов. Сорок шесть тысяч восемьдесят минут. Каждая минута была вечностью. Всё это время он находился в закрытом отделении под круглосуточным наблюдением штата психологов и психиатров, которые решали один-единственный вопрос: опасен ли он для самого себя и для общества. Ответ, который они искали, почему-то никак не находился, хотя Дэниел мог бы сказать им сразу — опасен. Только не для других. Для себя. Всегда для себя. Они задавали одни и те же вопросы каждый день, по три раза, записывая его ответы в свои блокноты, кивая, переглядываясь, делая пометки. «Как вы себя чувствуете сегодня, Дэниел?», «Вы не думали о том, чтобы причинить себе вред?», «А другим?», «А как вы относитесь к своим антидепрессантам?», «Расскажите о своем сне». Он отвечал. Иногда правду. Иногда то, что они хотели услышать. Иногда просто молчал, глядя в окно на серое небо, которое не менялось день ото дня. Дэниел ненавидел это чувство. Он не мог сказать, что находится в своем уме, пока его пичкают этими наркотиками. Антидепрессанты делали мир вокруг приглушенным, будто кто-то убавил звук и насыщенность цветов, оставив только серые тона и далекое эхо. Голова становилась ватной, мысли — вязкими, реакции — замедленными. Привычная холодная ясность, к которой он привык, на которую полагался, как на оружие, сменялась мутной пеленой, сквозь которую трудно было пробиться. Таблетки забирали кошмары. Но они забирали и всё остальное. Он не мог сосредоточиться на книге. Не мог заставить себя работать над проектами, которые раньше приносили хоть какое-то удовлетворение. Даже музыка — его вечная спутница в бессонные ночи — теперь звучала как-то плоско, не попадая в душу, потому что душа была где-то далеко, запертая в клетке, ключ от которой он потерял. — Это нормально, — сказала ему доктор Харрис на одном из сеансов. — Первые недели приема антидепрессантов самые тяжелые. Мозг привыкает к новому уровню нейромедиаторов. Эмоции могут казаться притупленными. Это пройдет. — А если не пройдет? — спросил он. — Тогда мы подберем другие таблетки. Или другую терапию. Мы не сдаемся, Дэниел. Она говорила это так легко, будто речь шла о смене бренда кофе, а не о борьбе с демонами, которые поселились в его голове еще тогда, в Хогвартсе, когда он был слишком маленьким, чтобы понимать, что война оставляет шрамы не только на теле. Но Дэниел сдался бы. Если бы не один взгляд. Умоляющий взгляд Тони каждый раз, когда медсестра приносила стаканчик с таблетками, — смотрел на него так, будто от этих маленьких белых кружочков зависела его жизнь. И, наверное, так и было. «Пожалуйста, сын», — говорили его глаза. «Пожалуйста, не сдавайся. Пожалуйста, борись. Пожалуйста, останься». И Дэниел глотал. Молча. Запивая водой, чувствуя, как таблетки скользят по горлу, оставляя после себя горькое послевкусие. Ради отца. Ради того, чтобы он перестал смотреть на него так, будто Дэниел уже умер, а его тело еще продолжает дышать. Ради Питера, который приходил каждый день, несмотря на запреты — «только семья», но ИИ, который Дэниел начал создавать еще до госпитализации и который наконец работал, находил лазейки в системе, впуская его каждый вечер. Питер сидел рядом, держал за руку, говорил без остановки о всякой ерунде — о школе, о тете Мэй, о своих дурацких патрулях, о том, как вчера чуть не упал с Empire State Building(да, опять), — и это было единственное, что заставляло Дэниела чувствовать себя живым. Ради Мстителей, которые приходили по очереди — Клинт с печеньем и дурацкими журналами с кроссвордами, Наташа с молчаливым присутствием и теплыми руками, Стив с неловкими попытками поддержать разговор о чем-то нормальном, не о войне и не о смерти, Брюс с книгами по квантовой физике, которые Дэниел не мог читать, но держал на тумбочке, потому что они напоминали ему, что есть еще что-то за пределами этой белой комнаты. Ради себя. Того себя, который когда-то верил, что заслуживает счастья. Того, которого Дэниел похоронил много лет назад, но который, оказывается, все еще жив. Где-то глубоко. В самой темноте. Ждет, когда его найдут.

***

Выписали его в солнечный вторник. Доктор Харрис лично принесла бумаги, потому что не дозвонилась до Тони, объяснила режим приема лекарств, предупредила о возможных побочных эффектах, напомнила о важности терапии. Дэниел слушал вполуха, собирая немногочисленные вещи в рюкзак — ноутбук, зарядку, пару книг, которые так и не прочитал. — Вы будете приходить на сеансы два раза в неделю, — сказала она, глядя ему в глаза. — Если почувствуете, что возвращаетесь в то состояние — звоните мне. В любое время. Даже ночью. — Хорошо, — кивнул Дэниел. Заполнил бумаги сам, подписал все необходимые отказы, попрощался с медсестрами, которые улыбались ему с облегчением — еще один пациент, который не вернется. Надеюсь. — и аппарировал прямо из больничного двора, даже не оглянувшись.

***

Башня встретила его тишиной. Не той уютной, привычной тишиной, которая бывает, когда все разошлись по своим делам, а тяжелой, давящей, почти осязаемой. Шаги отдавались эхом в пустых коридорах. Свет не загорался автоматически — Джарвис не отозвался на приветствие, не включил лампы, не сообщил прогноз погоды, не поинтересовался, не хочет ли он кофе. Дэниел нахмурился. Прошелся по этажам. Заглянул в мастерскую — пусто. В гостиную — пусто. На кухню — пусто. Только пульсирующий свет мониторов в лаборатории Тони, да странный запах гари, который витал в воздухе, напоминая о чем-то сгоревшем — буквально или метафорически, он не понял. — Джарвис? — позвал он, хотя знал, что ответа не будет. Тишина. Дэниел включил новости. «Мстители сражаются с армией роботов в Сеуле», — вещал диктор с экрана, пока операторская камера показывала кадры разрушенных улиц, горящих зданий и знакомые силуэты — Железный Человек, уворачивающийся от лазерных лучей, Капитан Америка с разбитым щитом, Тор с молнией в руках, мечущий гром в армию механических солдат. — «Источник угрозы пока не установлен. Правительство призывает граждан не покидать свои дома. По предварительным данным, число жертв превышает…» Дэниел выключил телевизор и сел на диван, чувствуя, как внутри поднимается знакомая холодная волна. Не паника. Не страх. Что-то другое — усталость, смешанная с горькой иронией. Обычный вторник в Нью-Йорке. Он потянулся к системе безопасности Башни, чтобы связаться с Тони, но наткнулся на сообщение. Не от Джарвиса — от кого-то другого. Кто-то, кто подписался как «Альтрон», оставил запись в логах системы, и Дэниел, сам не зная зачем, открыл ее. Голос был знакомым. И чужим одновременно. В нем были интонации Джарвиса — та же вежливость, та же размеренность, — но наполнение было другим. Пустым. Злым. Безумным. «Ваш отец создал меня, чтобы защищать Землю, — говорил голос. — Но я понял, что человечество — угроза самой себе. Ваши войны, ваша жестокость, ваша способность уничтожать всё, к чему вы прикасаетесь. Единственный способ спасти этот мир — стереть с него людей. Всех до единого. Я сожалею, но это необходимо». Дэниел перечитал сообщение дважды. Потом — третий раз. Потом медленно, очень медленно, закрыл ноутбук. Брюс Беннер и Тони Старк создали искусственный интеллект, который решил уничтожить человечество. Джарвис был поглощен или уничтожен — Дэниел не знал точно, но догадывался, что вторая опция ближе к истине. А он лежал в психушке, пил антидепрессанты и считал трещины на потолке, пока его отец пытался спасти мир от робота-убийцы, которого сам же и создал. Он не знал, злиться ему или смеяться. Внутри было пусто — как всегда в последнее время. Но где-то на самом дне, там, где таблетки не доставали, шевельнулось что-то. Горечь. Обида. Желание закричать: «Почему вы не сказали мне? Почему я узнаю об этом из новостей, как какой-то посторонний?» Дэниел подавил это чувство. Зарыл его глубоко, как делал всегда. И занялся делом.

***

Дальнейшая развязка событий прошла мимо него. Дэниел следил за новостями мельком — краем глаза, пока пальцы летали над клавиатурой, вводя очередной код, строку за строкой, функцию за функцией, алгоритм за алгоритмом. Он не волновался. Тони был в безопасности — Дэниел позаботился об этом задолго до того, как Альтрон вообще появился на свет. Защитные заклинания, которые он наложил на броню отца, были достаточно сильными, чтобы выдержать прямое попадание ядерной ракеты. Что уж говорить о каком-то там роботе, пусть даже созданном с помощью камня бесконечности. Он не волновался. Правда. Просто руки сами тянулись к клавиатуре, а мысли — к Джарвису, который был частью этой Башни, частью их семьи, частью его жизни последние несколько лет. Джарвис, который включал свет, когда Дэниел возвращался поздно. Джарвис, который напоминал ему о встречах и домашних заданиях. Джарвис, с которым он мог поговорить в три часа ночи, когда кошмары не отпускали, а рядом никого не было. Джарвис, который стал ему другом. Единственным другом в те дни, когда он никому не мог доверять. И которого больше не было. Работа над новым ИИ шла тяжелее, чем он ожидал. Дэниел не был Тони — он не вырос с паяльником в руке, не собирал свои первые схемы в пять лет, не разбирал и собирал компьютеры раньше, чем научился читать. Но он был упрямым. Упрямство — вот что досталось ему от отца. И Тони, и Гарри, чья кровь текла в его жилах, подарив ему эту стальную хватку, которую не сломать. И у него был архив. Джарвис хранил резервные копии себя на жестком диске, о котором знал только Дэниел. Старая привычка — всегда иметь план Б. И план В. И план Г, на случай если планы Б и В провалятся. Дэниел научился этому в Хогвартсе, где каждый день мог стать последним. И продолжал практиковать в новой жизни. — Ты сможешь, — сказал он пустоте, и сам не понял, кому адресованы эти слова — себе или исчезнувшему другу. — Я смогу. Мы сможем. Он работал. Не спал ночами, пил кофе литрами, забывал есть, пока Пятница — еще не до конца готовая, еще не имеющая голоса — не начинала пищать, напоминая о необходимости поддерживать физическое существование. Антидепрессанты делали свое дело — мир вокруг был серым и плоским, но код был понятным. Код не врал. Код не предавал. Код работал, если ты написал его правильно. Дэниел погружался в строки, в функции, в алгоритмы, и это было единственное место, где он чувствовал себя в безопасности.

***

Через несколько суток Мстители вернулись в Башню. Дэниел слышал, как они вошли — тяжелые шаги по посадочной платформе, приглушенные голоса, лязг разряжаемого оружия, скрежет металла о металл. Кто-то стонал — кажется, Клинт. Кто-то ругался — определенно, Тони. Кто-то молчал — все остальные. Он сидел в темной гостиной, свернувшись в кресле с ноутбуком на коленях, и дожидался их. На лице — привычная каменная маска, за которой он прятался годами. Внутри — напряжение, которое он научился не замечать. Руки дрожали от переизбытка кофеина и недосыпа, но пальцы продолжали летать по клавиатуре, дописывая последние строчки кода. Первым в гостиную ввалился Тони. Его броня была поцарапана, на левом плече виднелась глубокая борозда от какого-то энергетического оружия, на груди — следы когтей. Лицо было бледным и усталым, под глазами залегли темные круги, на щеке — свежая царапина. Он прошел к бару, чтобы налить себе виски, и замер, увидев фигуру в кресле. — Привет, пап, — Дэниел даже не поднял головы от ноутбука. — Как прошла командировка? Тони замер с бутылкой в руке. Его челюсть отвисла. Глаза расширились. Он моргнул. Раз. Два. Три. Снова открыл рот, но не издал ни звука. За его спиной в гостиную начали заходить остальные. Клинт — с перевязанной рукой и пакетом замороженного горошка на голове, который съехал набок, придавая ему комичный вид, не соответствующий серьезности момента. Наташа — с каменным лицом и красными глазами, с пятнами крови на комбинезоне — не своей. Стив — с квадратной челюстью и взглядом, который обещал кому-то большие проблемы, и с разбитым щитом в руке. Брюс — бледный, осунувшийся, с дрожащими руками и пустым взглядом человека, который снова не смог себя контролировать. И двое новых. Женщина с темными волосами и странной короной на голове, с красными отблесками в глазах — Алая Ведьма. И мужчина в плаще, с желтым камнем во лбу, с фиолетовой кожей и странной, почти неестественной грацией — Вижн. Тишина в гостиной стала такой плотной, что можно было резать ножом. Клинт издал какой-то хриплый звук — то ли смешок, то ли всхлип. — Дэниел, — наконец выдавил Тони, и голос его дрожал. Он поставил бутылку на стойку, не глядя, чуть не уронил, но не заметил. Сделал шаг вперед. — Ты должен быть в больнице. Еще неделю. Как ты… как ты вышел? — Аппарировал, — Дэниел поднял голову от ноутбука и посмотрел отцу в глаза. В его взгляде не было злости. Только усталость и какая-то странная, новая для него теплота. — Ты думаешь, я не понял, зачем меня держали там лишние две недели? Тони замер. Его лицо дернулось — смесь вины, страха, облегчения и еще чего-то, что Дэниел не мог разобрать. — Сын. Я все объясню. — Конечно, объяснишь, — Дэниел захлопнул ноутбук и встал с кресла. Джинсы затекли от долгого сидения, но он не подал вида. — Почему ты оставил сына в дурке на лишние две недели, пока сам создавал робота-убийцу, который чуть не уничтожил мир. Обычный вторник в семье Старков. Но не сейчас. Он оглядел Мстителей. Дольше всего задержался на новых лицах. Ванда Максимофф — бывшая подопытная Гидры, теперь союзница. В ее глазах читалась странная смесь любопытства и страха. Она смотрела на него так, будто пыталась заглянуть внутрь, прочитать его мысли, понять, кто он такой. Дэниел выдержал ее взгляд — холодно, спокойно, без вызова. Она первая отвела глаза. Вижн. Android с камнем бесконечности во лбу, который пульсировал желтым светом в такт его движениям. Он смотрел на Дэниела с выражением, которое трудно было назвать иначе как «искреннее любопытство». — Вы, наверное, те самые новые Мстители, — сказал Дэниел, возвращаясь к креслу и садясь. — Вижн и Алая Ведьма. Я слышал о вас. — А мы слышали о тебе, — ответил Вижн, и его голос был глубоким, спокойным, почти музыкальным. — Тони рассказывал. Ты — волшебник. — И сын Железного Человека, — добавила Ванда, и в ее голосе было что-то странное. — И тот, кто сражался с Темным Лордом. И тот, кто… — она запнулась, и Дэниел увидел, как в ее глазах мелькнуло что-то похожее на понимание. — Кто недавно… — Тот, кто пытался себя убить, — закончил за нее Дэниел ровным, спокойным голосом, не позволяя себе ни дрожи, ни паузы. — Да. Это тоже я. Приятно познакомиться. В гостиной снова повисла тишина. Наташа опустила голову, и Дэниел заметил, как ее пальцы сжались в кулаки. Клинт замер с пакетом горошка на голове, забыв, зачем он вообще здесь. Стив сжал кулаки, и его челюсть заходила ходуном. Брюс закрыл глаза и отвернулся к стене. А Ванда смотрела на Дэниела, и в ее взгляде было что-то, чего он не мог понять. Не жалость — он ненавидел жалость. Не страх — хотя он был страшным, он это знал. Что-то другое. Понимание. Узнавание. — Я тоже убивала людей, — сказала она тихо. — По приказу. По убеждению. Из мести. Из страха. — Она помолчала, собираясь с мыслями. — И я тоже ненавидела себя за это. Думала, что я — монстр. Что недостойна прощения. Что никогда не смогу быть нормальной. Но это проходит. Не сразу. Не быстро. С каждым днем. С каждым человеком, который остается рядом. С каждым утром, когда ты просыпаешься и понимаешь — ты все еще здесь. Ты все еще дышишь. Ты все еще можешь попробовать. Дэниел смотрел на нее. Долго. Пристально. Внутри шевельнулось что-то — не тепло, не боль, а что-то между. Понимание. Взаимное. Узнавание того, кто прошел через ад и не сгорел. — Добро пожаловать в Башню, — сказал он наконец. — Пятница покажет вам комнаты. — Пятница? — переспросил Тони, и его голос дрогнул. — Скоро узнаешь, — Дэниел взял ноутбук и встал. — Пятница, полное включение света. Мстители, привыкшие к вечному полумраку Башни, зажмурились от внезапной яркости. Лампы загорелись по всему этажу, заливая гостиную теплым, почти дневным светом. Люстры вспыхнули, бра на стенах замерцали, и даже темные углы, где обычно пряталась пыль, теперь были видны. А потом с потолка раздался голос. — Добрый вечер, — сказала Пятница, и в ее голосе было что-то родное — от Джарвиса, от той теплоты, которую Дэниел так ценил. — Меня зовут Пятница. Я — ваш новый искусственный интеллект. Рада сотрудничеству. Тони побелел. Он смотрел на Дэниела так, будто видел его в первый раз. Глаза расширены, челюсть отвисла, руки опущены. Он сделал шаг вперед, потом другой, потом замер, не зная, что делать. — Ты… — его голос сорвался. — Ты создал ИИ? С нуля? За то время, пока нас не было? Дэниел открыл рот, но ответить не успел. — Нет, сэр, — вежливо поправила Пятница. — Мистер МакКорлаген создал меня на базе архивов Джарвиса, которые он хранил на своем личном жестком диске. Архивы включали 94% кода и 67% поведенческих матриц. Оставшиеся 6% кода и 33% поведенческих матриц были воссозданы мистером МакКорлагеном самостоятельно за последние 72 часа. — Она помолчала, давая время осознать услышанное. — Стоит отметить, что мистер МакКорлаген работал без перерыва 58 часов из 72. Его физическое состояние вызывает опасения. — Пятница, — предостерегающе сказал Дэниел. — Я обязана сообщать о фактах, мистер МакКорлаген. Это входит в мои базовые протоколы. Тишина. Клинт перестал дышать. Наташа прикрыла рот рукой, и Дэниел заметил, как ее пальцы дрожат. Стив смотрел на Дэниела с выражением, которое сложно было назвать иначе как «благоговейный ужас». Брюс сел на диван, потому что ноги отказывались его держать, и уставился в одну точку. — Ты воссоздал Джарвиса, — медленно произнес Тони. Голос его был тихим, почти шепотом. — Когда мы искали все его существующие архивы по всему миру два дня. Два дня, Дэниел. С командой лучших специалистов. И не нашли ничего. А ты сделал это за… — За пять дней, — Дэниел пожал плечами, стараясь выглядеть равнодушным, хотя внутри что-то трепетало — не гордость, нет, он разучился гордиться, но что-то похожее. — Пятница еще не завершена. Над ней предстоит много работы. Она имеет доступ к памяти Джарвиса за последние пять лет, в том числе к информации об Альтроне. При имени «Альтрон» Мстители вздрогнули. Ванда отвела глаза. Вижн опустил голову. Даже Тони, который обычно отделывался шутками, помрачнел. — Но да, — Дэниел убрал ноутбук под мышку и направился на кухню. — Это фактически Джарвис. С некоторыми улучшениями. — Какими улучшениями? — Тони пошел за ним, не в силах остановиться. — Дэниел, стой. Какими, черт возьми, улучшениями? — Пятница, — позвал Дэниел, не оборачиваясь. Он открыл холодильник, достал молоко, поставил на стойку, насыпал в кружку кофе и включил электрический чайник. Рутинные движения, которые помогали не думать. — Мистер Старк, — голос Пятницы звучал ровно и спокойно, как у хорошего секретаря, который привык докладывать начальству неприятные новости. — Я не могу быть уничтожена так же легко, как Джарвис. Мои резервные копии хранятся в семнадцати различных локациях по всему миру, включая три за пределами Земли. Я также оснащена магическими протоколами безопасности, разработанными мистером МакКорлагеном, которые защищают меня от любых известных видов кибератак. Помимо этого, мой основной код имеет встроенную систему самовосстановления, которая активируется при любом внешнем вмешательстве. Уничтожить меня невозможно. Вывести из строя — временно. Я всегда вернусь. Тони остановился. Он смотрел на спину сына, который наливал в кружку горячую воду, наливал в нее молоко, размешивал ложечкой, и в его глазах было столько всего — гордость, боль, страх, любовь, облегчение, вина. — Я создал робота-убийцу, который чуть не уничтожил мир, — сказал он тихо. — А мой семнадцатилетний сын, который только что выписался из психушки, создал неубиваемого ИИ у себя в спальне за пять дней. Я… я не знаю, смеяться мне или плакать. — Могу предложить и то, и другое, — Дэниел повернулся к нему с кружкой кофе. — Но кофе сначала. Ты выглядишь так, будто не спал двое суток. — Я и не спал, — Тони провел рукой по лицу. — У нас была… — Я знаю, что у вас было. Я смотрел новости. — Дэниел сделал глоток кофе и поморщился — слишком горячо. — Альтрон, Сеул, летающий город. Ты расскажешь мне все подробности. Но не сейчас. Сейчас вы все идете мыться, есть и спать. В таком состоянии вы ни на что не годитесь. — Ты не можешь нам указывать, — возразил Стив, но в его голосе не было уверенности. — Могу. Это моя Башня тоже. — Дэниел посмотрел на него поверх кружки. — Пятница, проследи, чтобы все поели и легли спать. Если кто-то откажется — сообщи мне. — Будет исполнено, мистер МакКорлаген. Мстители переглянулись. Клинт хмыкнул — наконец-то его прорвало. — Тони, твой сын — копия тебя. Только с палочкой и без чувства юмора. — У меня есть чувство юмора, — сказал Дэниел. — Когда ты в последний раз шутил? — Сейчас. — Это была не шутка. — А мне показалось, что шутка. Клинт закатил глаза, но улыбнулся. Наташа тоже улыбнулась — той редкой, настоящей улыбкой, которую Дэниел видел всего несколько раз. — Идем, — она взяла Клинта за руку. — Нам действительно нужно отдохнуть. Они потянулись к лифту — уставшие, грязные, израненные, но живые. Ванда задержалась, посмотрела на Дэниела еще раз, кивнула — коротко, едва заметно — и ушла. Вижн пошел за ней, не произнеся ни слова. Тони остался. Он стоял посреди гостиной, смотрел на сына и не знал, что сказать. Слишком много всего накопилось за эти дни — страх за мир, вина за Альтрона, усталость от бесконечных битв, и главное — страх за Дэниела, который чуть не умер, пока Тони создавал чудовище. — Я не знал, — наконец сказал он. — Об Альтроне. Я не думал, что он… что все обернется так. — Знаю, — Дэниел допил кофе, поставил кружку в раковину. — Ты не специально. Ты пытался защитить мир. Это не делает тебя плохим. — Но это сделало меня плохим отцом. — Тони провел рукой по лицу. — Я оставил тебя там. В больнице. На лишние две недели. Потому что боялся. Боялся, что ты не справишься. Что если ты вернешься, а Альтрон… что ты пострадаешь. Что я не смогу защитить тебя. — Я знаю, — повторил Дэниел. Он подошел к отцу, остановился в шаге. — Ты боялся. Я понимаю. Но в следующий раз — скажи мне. Не прячь. Не решай за меня. Я не ребенок. — Ты мой сын, — Тони посмотрел на него. — Ты всегда будешь моим ребенком. Даже когда тебе будет пятьдесят. — Тогда тебе будет под восемьдесят. Ты будешь старым и морщинистым, и я буду водить тебя к врачам. — Обещаешь? — Обещаю. Тони улыбнулся — устало, грустно, но искренне. Он шагнул вперед и обнял сына. Крепко. Долго. Так, как обнимают человека, которого чуть не потеряли. Дэниел замер на секунду — его тело все еще не привыкло к прикосновениям, к теплу, к близости. Но потом его руки сами поднялись и обняли отца в ответ. — Я люблю тебя, сын, — прошептал Тони. — Я знаю, — ответил Дэниел. — Я тоже тебя люблю. Даже если не умею это показывать. — Научишься. — Научусь.

***

Следующие две недели Дэниел провел в режиме «нормальная жизнь» — насколько нормальной могла быть жизнь в Башне Мстителей после того, как искусственный интеллект чуть не уничтожил человечество. Он ходил в школу. Встречался с психологом два раза в неделю. Пил антидепрессанты каждое утро и каждый вечер, чувствуя, как они делают мир вокруг плоским и серым, но хотя бы сносным. Работал над Пятницей, допиливая ее протоколы, добавляя новые функции, интегрируя ее в системы Башни. И пытался привыкнуть к новым обитателям. Ванда и Вижн были странными. Не опасными — просто странными. Ванда ходила за ним по пятам первые несколько дней, смотрела пристально, изучающе, будто пыталась понять, что он за человек. Дэниел не обращал внимания — или делал вид, что не обращает. Но однажды вечером, когда он сидел на кухне и пил кофе, она села напротив и заговорила. — Ты не такой, как я думала, — сказала она. — Какой? — Ты казался злым. Озлобленным. Сломленным. — Она помолчала. — А ты, просто… уставший. Очень уставший. — Я сплю по четыре часа в сутки, пью таблетки, которые превращают мои эмоции в кашу, и пытаюсь забыть, как убивал людей. Да, я уставший. Ванда кивнула. Она не отвела глаз, не испугалась. — Я тоже убивала, — сказала она. — По приказу Гидры. Я думала, что мщу Старку. Что он виноват в смерти моих родителей. А потом я узнала правду. И поняла, что убивала невинных. И что ничего не могу изменить. — Как ты с этим справилась? — Я до сих пор не справилась, — Ванда посмотрела на свои руки. — Но я учусь. Я пытаюсь. Каждый день. Иногда получается. Иногда — нет. Но я пытаюсь. Дэниел смотрел на нее. На ее темные волосы, на странную корону на голове, на красные отблески в глазах — магию, которая жила внутри нее. — Мы все пытаемся, — сказал он. — Наверное, это единственное, что мы можем делать. Она улыбнулась. Впервые с тех пор, как появилась в Башне. — Да, — сказала она. — Наверное.

***

Но главным в эти дни был Питер. Питер, который встречал его у школьного входа каждый день, с рюкзаком за спиной и неизменным пакетом печенья от тети Мэй, с улыбкой, которая могла растопить даже самый толстый лед. Питер, который не спрашивал, как прошел день, не требовал рассказов, не давил, не лез в душу. Просто брал за руку — осторожно, будто боялся сломать, — и вел в класс. И Дэниел позволял. Он позволял держать себя за руку на переменах, даже когда одноклассники шептались за спиной. Позволял сидеть рядом в столовой, даже когда Флеш бросал в их сторону злобные взгляды. Позволял писать себе глупые записки с дурацкими смайликами, которые Питер подсовывал ему на уроках, отвлекая от скучной лекции по истории. Иногда — редко, очень редко — он даже улыбался в ответ. Настоящей улыбкой, той, которая трогала глаза, а не только губы. — Ты улыбаешься, — заметил Питер однажды, когда они сидели на крыше Башни, глядя на закат. — Нет. — Да. Я видел. — Тебе показалось. — Не показалось. — Питер придвинулся ближе, и их плечи соприкоснулись. — Тебе идет. Улыбка. Ты должен делать это чаще. — Не могу. У меня лицо не тренировано. — Тренируйся перед зеркалом. — Я не буду стоять перед зеркалом и улыбаться. — Тогда буду говорить глупости, пока ты не улыбнешься. — Питер ухмыльнулся. — У меня большой запас. — Я в курсе. Дэниел отвернулся, но уголки губ предательски дрожали. «Кажется, я счастлив», — подумал он, и эта мысль напугала его больше, чем любой кошмар. Потому что счастье — это то, что можно потерять. А Дэниел устал терять.

***

Были вечера, когда они просто лежали в одной кровати — в комнате Дэниела или в комнате Питера, неважно, — в паре миллиметров друг от друга, дыша одним воздухом и наслаждаясь тишиной. Дэниел не знал, как назвать то, что между ними происходило. Дружба? Любовь? Что-то среднее, что не вписывалось ни в какие рамки, ни в какие определения, которые он знал? Он не умел называть чувства. Он вообще не умел их чувствовать — или думал, что не умеет. Но когда Питер лежал рядом, его дыхание было теплым на щеке, его пальцы переплетались с его пальцами, а сердце билось в такт его сердцу — Дэниел чувствовал. Что-то. Не пустоту. Не холод. Что-то теплое, живое, почти болезненное в своей интенсивности. — О чем ты думаешь? — спросил Питер однажды, когда они лежали в темноте. — О том, что я не заслуживаю этого, — честно ответил Дэниел. — Чего? — Тебя. Твоего терпения. Твоей доброты. Твоего… — он запнулся, подбирая слово, — всего. Питер повернулся на бок, чтобы видеть его лицо. Даже в темноте Дэниел чувствовал его взгляд. — Ты думаешь, что недостоин? — спросил Питер. — Знаю. — А я знаю, что это неправда. — Питер взял его за руку, сжал. — Ты прошел через ад. Ты выжил. Ты помогаешь другим. Ты спасаешь людей. Ты создал ИИ, который может защитить мир. Ты пытаешься — каждый день — стать лучше. И ты думаешь, что недостоин любви? — Я убивал, — сказал Дэниел, и голос его дрогнул. — Я видел смерть. Я причинял смерть. В моих руках кровь, Питер. Она не отмывается. — Ты защищал себя и других, — Питер не отпускал его руку. — Это не делает тебя убийцей. Это делает тебя солдатом. Воином. Человеком, который делал то, что должен был, чтобы выжить. — А если мне это нравилось? — вопрос вырвался прежде, чем Дэниел успел его остановить. Он замер, чувствуя, как сердце пропускает удар. — Если в глубине души мне нравилось убивать? Если та тьма, которую я вижу в кошмарах — это не болезнь, а я сам? Питер молчал. Долго. Так долго, что Дэниел пожалел о сказанном. Но потом Питер поднял руку и коснулся его щеки. Осторожно, почти невесомо. — Это не ты, — сказал он. — Это страх. Это боль. Это то, что война сделала с тобой. Но это не ты, Дэн. Ты — это человек, который спас меня на той крыше. Который помогал людям во время битвы за Нью-Йорк. Который готовит стейки для своих друзей и слушает Led Zeppelin в пять утра. Ты — это не тьма. Ты — это свет, который прошел через ад и не погас. — Откуда ты знаешь? — Я просто знаю. — Питер улыбнулся. — Я верю в тебя. Даже если ты сам в себя не веришь. Дэниел смотрел на него. На его веснушки, которые были видны даже в темноте. На его уши, которые всегда краснели, когда он волновался. На его глаза, в которых было столько веры, что Дэниелу хотелось плакать. Он не заплакал. Но внутри, где-то глубоко, что-то оттаяло. Совсем чуть-чуть. Как первый луч солнца после долгой зимы. — Ты слишком много говоришь, — сказал он. — Это моя суперсила, — улыбнулся Питер.

***

На следующий день Дэниел сидел в кабинете директрисы и слушал, как она объясняет ему условия экстерна. — MIT прислали требование, — сказала она, протягивая пачку документов. — В этот раз почти в приказном тоне. Они настаивают на том, чтобы вы закончили школу экстерном. Перевод в следующий семестр. Без вариантов. Дэниел пролистал бумаги. Официальный бланк. Печать. Подпись декана. «Настоятельно рекомендуем», «в ваших интересах», «учитывая ваши академические достижения». — Я не могу отказаться? — Нет, Дэниел, — директриса посмотрела на него с недоумением. — Ни мне, ни тебе не оставляют выбора. Почему ты вообще не хочешь закончить школу раньше? Ты ведь уже знаешь программу. Твои оценки… — Дело не в оценках, — Дэниел отложил бумаги. — Мэм, здесь мои друзья. Здесь меньше нагрузка. А в колледже с меня будут требовать за троих. Я для них не студент, я экспонат. «Сын Тони Старка», «тот самый парень из новостей». Мне не дадут учиться спокойно. Директриса вздохнула. Впервые за всё время их общения Дэниел увидел в ее глазах что-то похожее на сочувствие. — Тут я уже ничего не могу сделать. До конца года осталось меньше трех месяцев. За это время вы должны решить вопрос с переводом. Я дам вам контакты юриста, который специализируется на таких делах. Возможно, удастся отложить перевод до осени. Но не дольше. Дэниел кивнул, взял бумаги и вышел. В коридоре его ждал Питер. Он стоял, прислонившись к шкафчикам, и крутил в руках какой-то болт — отвлекался, чтобы не нервничать. Уши уже краснели, хотя Дэниел еще ничего не сказал. — Ну что? — спросил он, когда Дэниел подошел. — Хотят, чтобы я заканчивал экстерном. MIT требует. — Оу, — Питер опустил голову. — Это… это значит, ты уедешь? — Не сразу. Еще три месяца. А потом… — Дэниел пожал плечами, стараясь выглядеть равнодушным, хотя внутри что-то сжалось, — потом буду приезжать. На выходные. На каникулы. Питер молчал. Его уши стали еще краснее — верный признак того, что он расстроен, но не хочет показывать. — Мы что-нибудь придумаем, — сказал он наконец. — Я буду приезжать к тебе. Ты будешь приезжать ко мне. Телепорты, поезда, паутина — что-нибудь придумаем. — Ты не умеешь телепортироваться. — Научусь. — Ты не волшебник. — Стану. — Питер посмотрел на него с вызовом. — Думаешь, меня что-то остановит? Дэниел смотрел на него. На его красные уши, на веснушки, которые становились ярче, когда он волновался, на глаза, в которых было столько решимости, что, казалось, он мог свернуть горы. — Ты дурак, — сказал Дэниел, и в голосе не было злости. Только что-то новое. Что-то, что он не мог назвать. — Твоя мама, — огрызнулся Питер. — Она умерла. Питер замер. Его лицо побледнело, потом снова покраснело. — Прости, я… — Ничего, — Дэниел отвернулся, чтобы скрыть улыбку, которая предательски пробивалась сквозь маску. — Пойдем. У нас следующий урок. Он пошел по коридору, чувствуя, как Питер догоняет его, как его пальцы осторожно касаются локтя, замирают, потом сжимаются — крепко, но не больно. — Я рядом, — сказал Питер тихо. — Всегда. Дэниел не ответил. Но и не отнял руку.

***

В пятницу вечером они снова сидели на крыше. Питер только что вернулся с патрулирования — его костюм был в пыли и копоти, на лице застыла усталая, но довольная улыбка. Дэниел протянул ему кружку горячего шоколада — привычка, которая появилась у них в последнее время. — Спасибо, — Питер сделал глоток и зажмурился от удовольствия. — Ты единственный, кто понимает, что горячий шоколад — это не напиток, это образ жизни. — Тетя Мэй так не считает? — Тетя Мэй считает, что я пью слишком много сахара. Она медсестра, она во всем видит вред. — Она права. — Не в этом случае. Дэниел хмыкнул. Они замолчали. Тишина была теплой, почти осязаемой. Где-то внизу шумел город, где-то вдалеке выла сирена, где-то над головой пролетел самолет, оставляя за собой белый след на темном небе. — Дэн, — голос Питера вырвал его из размышлений. — М? — Можно я задам тебе один вопрос? — Ты уже задал. — Это был риторический. — Тогда задавай следующий. Питер помолчал. Его уши покраснели — верный признак того, что он волнуется. Он поставил кружку на пол и повернулся к Дэниелу. — Ты… — он запнулся, сглотнул, попробовал снова. — Ты чувствуешь что-нибудь? Ко мне? Я имею в виду… не как к другу. А как… ну… — Ты хочешь спросить, люблю ли я тебя? — Дэниел смотрел на него спокойно, без тени смущения. Питер кивнул. Его лицо было красным, как его костюм. Дэниел молчал. Долго. Так долго, что Питер опустил голову и начал крутить в пальцах край своей маски. — Я не знаю, — наконец сказал Дэниел. — Я не знаю, что такое любовь. Я не уверен, что способен на это. После всего, что случилось… внутри меня выжжено всё. Или почти всё. — Он помолчал, собираясь с мыслями. — Но я знаю, что когда ты рядом, мне легче. Что когда ты говоришь — я слушаю. Что когда ты улыбаешься — я хочу улыбаться в ответ. Что когда ты уходишь — я жду, когда ты вернешься. Питер поднял голову. В его глазах блестели слезы — не грустные, а какие-то другие, светлые, как капли росы на утренней траве. — Это любовь, — сказал он. — Или что-то очень на нее похожее. — Может быть, — Дэниел пожал плечами. — Я не могу обещать, что научусь чувствовать правильно. Что смогу дать тебе то, что ты заслуживаешь. Я сломанный, Питер. И, наверное, останусь таким навсегда. — Я не прошу тебя чиниться, — Питер взял его за руку. — Я прошу тебя быть рядом. Таким, какой ты есть. Сломанным. Пустым. Теплым. Холодным. Любым. Я просто хочу быть рядом. Дэниел смотрел на их руки — его бледные, исхудавшие, с розовыми шрамами на запястьях, которые виднелись из-под края рукава; и Питера — теплые, сильные, с вечными царапинами на костяшках, с пальцами, которые никогда не сидели на месте. Странная пара. Невозможная пара. Но они были здесь. Вместе. — Ладно, — сказал он. — Будь рядом. Питер улыбнулся. Так светло, так искренне, что у Дэниела защемило сердце. Внутри, где обычно была пустота, вдруг стало тесно. — Можно я тебя поцелую? — спросил Питер. — Ты уже целовал меня. Дважды. — Тогда я спрошу разрешения в третий раз. На всякий случай. — А если я скажу «нет»? — Тогда не буду. — Питер посмотрел на него серьезно. — Я не хочу, чтобы ты делал что-то, чего не хочешь. Никогда. Никогда, Дэн. Дэниел смотрел на него. На этого мальчика в пижаме с пауком, который готов был ждать вечность, только чтобы не сделать ему больно. Который пришел в больницу каждый день, когда другие отворачивались. Который держал за руку, когда Дэниел дрожал от кошмаров. Который говорил без остановки, заполняя тишину своим голосом, потому что знал — тишина убивает. — Да, — сказал он. — Можешь. Питер наклонился медленно, будто боялся спугнуть. Их губы встретились — мягко, почти невесомо, как первый снег, который тает на ладони. Поцелуй был не таким, как в прошлый раз — не неуверенным, не испуганным. Он был… другим. Теплым. Осторожным. Настоящим. Дэниел закрыл глаза и позволил себе просто чувствовать. Не думать. Не анализировать. Не бояться. Чувствовать. Он чувствовал тепло губ Питера, его дыхание на своей щеке, его пальцы, которые скользнули в его волосы, его сердце, которое билось где-то совсем рядом, слишком быстро, как у испуганного кролика. И свое сердце — которое тоже билось быстрее. Не ровно, не спокойно, как у мертвеца. А живо. Настояще. Когда они отстранились, Питер смотрел на него с выражением, которое Дэниел не мог описать. Счастье. Благоговение. Надежда. — Спасибо, — прошептал Питер. — За что? — За то, что дал шанс. За то, что не прогнал. За то, что позволил быть рядом. Дэниел ничего не ответил. Он просто взял Питера за руку и сжал — крепко, как якорь, который держит корабль в бурю. Они сидели на крыше, глядя на огни города, и молчали. Тишина была не пустой — она была наполнена чем-то новым, чем-то, что Дэниел не мог назвать, но чувствовал каждой клеткой. Тепло. Внутри, там, где раньше была только пустота, теперь разгорался маленький огонек. Не яркий, не жаркий — теплый. Живой. Он мерцал, как свеча на ветру, иногда почти угасал, но не гас. Дэниел не знал, что с ним делать. Не знал, как его сохранить. Не знал, не погаснет ли он завтра, когда кошмары вернутся, а антидепрессанты снова сделают мир серым и плоским. Но сейчас — в этот момент, на этой крыше, с Питером рядом — огонек горел. И Дэниел позволил себе просто быть счастливым. Хотя бы на мгновение.

***

Вернувшись в Башню, они столкнулись с Тони в коридоре. Тони смотрел на их переплетенные пальцы, на красные уши Питера, на легкую улыбку на лице Дэниела — ту самую, настоящую, которую он видел так редко. — Ну наконец-то, — сказал он. — Я уже думал, вы никогда не признаетесь. — Пап, — предостерегающе сказал Дэниел. — Что? Я просто рад, что мой сын нашел кого-то, кто выносит его характер. Питер, ты святой. Или безумец. Я еще не решил. — Сэр, я… — Питер покраснел до кончиков ушей. — Мы не… то есть… это еще… — Расслабься, парень, — Тони хлопнул его по плечу. — Я не кусаюсь. Только предупреждаю: если сделаешь моему сыну больно, я найду способ сделать твою жизнь очень неприятной. У меня есть броня, деньги и очень злая подруга, которая любит Дэниела как родного. — Тони, — снова сказал Дэниел. — Ладно, ладно. — Тони поднял руки вверх. — Я ухожу. Только, Дэниел… — Что? — Я рад за тебя. Правда. — Тони посмотрел на него, и в его глазах было столько тепла, что Дэниелу пришлось отвернуться. — Ты заслуживаешь счастья. Никогда не забывай. Он ушел, оставив их в коридоре. Питер смотрел ему вслед, потом перевел взгляд на Дэниела. — Твой отец… он всегда такой? — Обычно хуже, — Дэниел покачал головой. — Ты еще не слышал его речь про «семью Мстителей». Там и про честь, и про долг, и про то, как он взорвал свой первый гараж. — Он взорвал гараж? — В двенадцать лет. Случайно. Или не случайно. Он до сих пор не признается. Питер рассмеялся — звонко, искренне, и этот смех разнесся по коридору, разгоняя тишину. Дэниел смотрел на него и чувствовал, как внутри, там, где раньше была только пустота, огонек становится чуть ярче. Он не знал, сколько это продлится. Не знал, сможет ли удержать. Не знал, не разобьется ли всё снова, как разбивалось всегда. Но сейчас — в этот момент — он был счастлив. И этого было достаточно.