За пределами стен

Над бездной Порт Каранес не был мёртв. Он просто... доживал. Краны, выросшие у самой воды, застыли в кривых позах, как будто кто-то схватил их за глотку в разгар крика. Корабли стояли у причалов — не военные, не торговые, просто те, что выжили. Металл на их бортах поблёскивал, но флаги были стянуты. На причале работали — медленно, молча. Без криков. Без тех команд, которыми обычно разрывают воздух порты. Ветер доносил запах масла, гари и солёной воды. Всё было живым — но на грани. Чарли сошла по трапу первой. Осторожно, как будто боялась наступить на чьё-то воспоминание. Под сапогами — металл, потом дерево. Потом камень. Порко задержался. Привычно прикрыл глаза от ветра. Сигарета не горела — он просто держал её в зубах, больше по привычке, чем из нужды. Вглядывался в порт — не как чужой, но как тот, кто ищет, где здесь настоящая жизнь. — Это… и есть тот самый Каранес? — спросил он негромко. — База. Главные ворота. Шум. Потоки. Я думал, тут будет как у нас. — Я тоже думала, — сказала Чарли. Не резко. Просто — честно. Вдоль стены тянулись укрепления: мешки с песком, баррикады, доски, заколоченные в спешке. Где-то скрипели цепи — не от работы, от ветра. Солдаты проходили мимо, не глядя. Не из страха — от привычки. — Что теперь? — спросил он, когда они свернули за штабной блок. — Пешком до Шиганшины? Она качнула головой. — Лошади. Готовы. Или сбегут по дороге — зависит от того, как ты себя поведёшь. Он хмыкнул. Скользнул взглядом по её спине. — А ты не думала, что вернуться сюда — значит встретить не только место, но и себя в нём? — Я всегда помню, кого оставила, — ответила она. И добавила, чуть тише: — И кого нет смысла искать. За углом, под тентом, стояли две лошади. Крепкие, выдрессированные. Без знаков, без клейм. Только ремни и тишина. Он подошёл к одной, потрепал по шее. Лошадь повела ухом, не вздрогнув. — Умеешь ездить? — Умею не падать, — сказал Порко, взбираясь в седло. — А ты? — Я умею держаться, — ответила она, и была уже на лошади. Он хмыкнул. Поднялся в седло. — Мы едем к Шиганшине? — Через неё. Прямо. Он бросил на неё взгляд. — Ты бы и в ловушку пошла “прямо”, если там остались следы. — Да, — просто ответила она. — Потому что я не ищу путь. Я иду по следу. Они тронулись. Шагом, потом — чуть быстрее. Пыль взлетала из-под копыт. А вдали, как на старой гравюре, медленно поднимались очертания Шиганшины — всё ещё целой, но уже не спасённой. *** Шиганшина была не той. Не той, которую она помнила. И не той, которой боялась. Город дышал ровно. Крыши — новые. Стены выровнены. Кирпич не хрустел под сапогом, а звенел — будто его кладка была музыкальной. Окна сверкали стёклами, фасады выкрашены, где-то даже продавали пироги. Шиганшина выглядела живой. Но чужой. Чарли ехала в седле молча. Дорогу знала наизусть — по памяти, не по глазам. Завороты, перекрёстки, срезанные тропы. В памяти всё было ближе к земле, с другого роста, с другой жизни. — Здесь должно было быть иначе, — пробормотала она. Порко обернулся, но не перебил. Он всё ещё оглядывался — это был его первый раз на Парадизе. Его первая война здесь, в городе, который он знал по разведсводкам и чужим историям. — Ты жила тут? — спросил он. — Жила, — коротко. — Вон там. За тем поворотом. Они свернули в боковую улицу. Место, где когда-то стоял её дом, теперь было застроено по-новому. Площадка выровнена. Плитка. Сквер. В центре — постамент. Памятник. Камень с выгравированными именами. Много. Сотни. Чарли спешилась. Порко остался у лошадей, взгляд следил, но не вмешивался. Она медленно подошла. Пальцы коснулись надписи. В глаза бросилось первое: "Эрвин Смит. Командующий Разведкорпуса. Упал в бою за Стены." Ни цветов. Только чистый, отмытый камень. За ним — другие имена. Врезались в сердце: "Томас Кёльман. Элис Хоффман. Марко Стерн. Погибли в бою против Чудовищного титана." Она застыла. --- — Только не снова, Элис! — Марко срывается на крик, снова роняя бинокль. — Спецманёвр имени Томаса! — Элис взвизгивает, уходя на поворот с такой скоростью, что шея не успевает за телом. Томас ухмыляется с крыши: — Они снова не взяли нас на рейд. Угадайте, кто теперь главный в этой зоне? А она… стоит внизу. Смотрит вверх. И улыбается. Не по уставу. По-настоящему. Потому что в них было солнце, которого ей всегда не хватало. --- Пальцы дрожали. Она провела ими по фамилии Марко. Потом — Томаса. Потом Элис. — Они погибли из-за меня, — сказала вдруг. Порко вздрогнул. Подошёл ближе. Осторожно. Он услышал не слова — тон. Не обвинение. Приговор. — Что ты имеешь в виду? — Это должен был быть мой вылет. Только мой. Я дала им выбор, идти со мной или нет. Они были готовы. Они… верили мне. — Голос стал глуше. — А я повела их туда, где был он. Зик. Молчание. — Нас окружили — Она смотрела в камень. — Я слышала крики, когда уже было поздно. Если бы пошла одна, они могли выжить. Порко стоял рядом. Не касался. Не говорил, что это не её вина. Потому что знал: она бы не простила лжи. — Они были тебе как семья, да? Она кивнула. — И ты не простила себе, что выжила. — Я не имела права. Не тогда. — Ты не могла знать, — сказал Порко. — Они сделали выбор. И сделали его с тобой. — Я благодарна, — сказала Чарли. — Что о них не забыли. Что они остались. Не просто где-то в сводках. А здесь. В городе, за который они умерли. Она взглянула на камень. Потом — вверх. На дома, небо, шум ветра. — Я не забуду. Ни их. Ни то, кем они были. Порко молчал. Он видел, как меняется её дыхание. Видел, как плечи чуть опустились, как будто в этом камне она нашла… не прощение, но якорь. — Это место правильное, — сказал он. Чарли кивнула. — Да. Даже если я не вернулась. Они ждали не меня. Они ждали, чтобы их помнили. И теперь… пусть будут здесь. И ветер в сквере больше не казался пустым. *** Покинуть Шиганшину оказалось проще, чем войти. Ни часовых, ни вопросов, ни задержек. Город будто выдохнул их — как чужеродное тело. И всё же, чем дальше уходили от стен, тем больше тени ложилось на лица. Лошади несли их через заросшие тропы, уводя в сторону — к старым спускам, ведущим вниз. К тем местам, где город не поднимался, а опускался. Где всё начиналось не с рассвета, а с сырости. Порко не спрашивал. Он просто чувствовал — Чарли знает, куда едет. Даже если сама этого не хотела. Вскоре показалась лестница. Старая. Каменная. Потрескавшаяся. Уходящая в темноту, будто в глотку зверя. Наверх — никого. Внизу — прошлое. Её. Чужое. Слишком личное, чтобы говорить вслух. Она спешилась. Прикоснулась к перилам. Ржавчина цеплялась за пальцы. И в тот же миг — воспоминание. ----- Шаг. Ещё один. Подъём давался тяжело. Не потому что физически — морально. Каждый шаг вверх был как приговор. Внизу — они всё ещё кричали. — Королева! Королева! Она не оборачивалась. Но голос этот был в её спине, в висках, под кожей. Как татуировка, которую не стереть. — Не тормози, — произнёс Леви. Он шёл чуть позади, но чувствовался — как всегда. Спокойно, твёрдо, как вбитый клин. — Я иду, — выдохнула она. Ноги дрожали. Рана еще саднила. — Не слишком много на себя взяла? — спросил он, без укора. Просто… факт. Она усмехнулась, горько: — Не слишком. Ровно столько, сколько надо, чтобы выжить. Чтобы они выжили. Он догнал её. Обошёл. Встал чуть выше по лестнице. Протянул руку. — Тогда поднимайся, Чарли. И не вздумай падать. Сегодня — уже никто не ловит. Она не взяла руку. Но и не отвергла. Просто шагнула. Ближе. На следующую ступень. И ещё одну. Он шёл рядом. Не тенью. Не охраной. Привычно. Как будто всегда был. А внизу всё ещё скандировали её имя. Но наверху — ждала тишина. --- Лестница всё ещё вела вниз. Те же ступени. Те же пятна ржавчины. Только тени стали гуще, как будто сами вспоминали. Чарли остановилась у начала. Ноги чуть дрожали — не от страха, от памяти. Она медленно провела пальцами по перилам. Металл шершавый, тёплый от солнца. Но под кожей — лёд. Теперь она снова возвращается, не зная, что ее там ждет. Живы ли Такэши и Джеки? Вспомнят ли ее? И рядом — Порко. Не говорит. Не торопит. Не спрашивает. Просто идёт за ней. Один шаг — в такт её шагу. Один вдох — рядом. Без прикосновений. Без вопросов. Только присутствие. И в этот раз, когда её пальцы сорвались с ржавчины, и нога чуть дрогнула — она не упала. Потому что он был рядом. *** Запах здесь был всё тот же — плотный, сырой, с примесью железа, костра и пота. Улицы узкие, как глотки, готовые задохнуться. Над головой — балконы, лоскуты ткани, выцветшие флаги. Порко шёл первым, напрягая каждый нерв. Чарли шла следом — тише, чем тень, будто ступала туда, где каждый кирпич знал её имя. Резкий шаг сбоку. Скрип подошвы. Лязг затвора. — Стоять! — двое выскочили из подворотни, винтовки на плечо. Рядом — третий, помладше, уже на полусогнутых. — Кто вы такие? Порко чуть развернулся, тело на автомате заслонило Чарли. — Мы не враги, — отрезал он. — Все чужаки с этого начинают, — буркнул один. — А потом — кровь на земле. И тут она сделала шаг вперёд. Без слов. Просто — вышла из-за его плеча. Капюшон сполз сам. Косы — тяжёлые, как кандалы — качнулись вперёд. Один из солдат вскинулся, будто ток прошёл по спине. — ...Не может быть, — прошептал он. — Это… — Она, — сказал второй. Громче. — Смотри на косы. На глаза. Это точно она. Оружие опустилось. Медленно. Третий парень, тот что младше, подался вперёд и растерянно пробормотал: — Мы думали, ты не вернёшься… Чарли. — Я тоже, — сказала она тихо. — Идём, — первый кивнул. — Тебя ждут. В Чёрной розе. Как раньше. Порко шёл рядом. Не сказал ни слова, пока улицы не начали сужаться, а стены не зашептали старым эхом — крики, шаги, зов. Он чувствовал взгляды из окон. Те, кто узнавал. Или просто чувствовал. — Ты ведь шутила, когда говорила, что была здесь королевой, да? — сказал он, не глядя. Она чуть склонила голову. Улыбка была почти незаметной. — А ты думал, я приукрасила? Он усмехнулся. Коротко. — Нет. Я думал, ты преувеличила. А теперь понимаю — ты занижала. — Я просто жила. А они решили, что можно за мной идти. Это не одно и то же. Один из сопровождающих — тот, что постарше — обернулся на ходу: — Мы не шли за короной. Мы шли за тем, кто нас не бросил. Даже когда все остальные уже сдали квартал на дно. — Джеки остался из-за тебя, — добавил второй. — И Такэши вёл всех вверх. Потому что верил, что ты вернёшься. Чарли ничего не ответила. Но дыхание стало чуть тише. Будто в груди стало немного легче. Они вышли на площадь. Та самая. Старая вывеска. Обугленные колонны. Металл, как след на коже — Чёрная роза. Дом. Или то, что от него осталось. И всё равно — она шла туда, как туда, где её всё ещё помнят. Не как Лин. Не как фигуру. Как Чарли. И как ту, за кем когда-то пошёл целый город. *** Снаружи она выглядела так же, как тогда — облупленная вывеска, закопчённые стены, решётки, вросшие в кирпич. Внутри — воздух густой, как сигаретный фильтр. Потолок — чёрный от копоти, будто каждую ночь здесь вспоминали всех, кто не вернулся. Барная стойка с трещинами. Столы со шрамами. И запах. Алкоголь. Жареный лук. Пот. Пыль. Дом. Они с Порко вошли — и зал будто на секунду замолчал. Один из тех редких моментов, когда шум просто выключается. Кто-то поднял голову. Кто-то перестал жевать. Музыка притихла сама собой. Чарли сделала пару шагов вперёд. Лица. Голоса. Люди, которых она знала по рукопожатию, по шраму на лбу, по манере сидеть. Но они её не узнали. Пока… — …Косы. — Тихий голос из глубины зала. — Чёрт побери. Косы! И всё сорвалось. — ЧАРЛИ! Гул. Крики. Кто-то вскочил на стол. Кто-то перевернул кружку. Один из стариков захрипел, споткнулся, но успел крикнуть: «Жива! Она жива, мать вашу!» Стулья отодвигались, обнимали, кричали. Кто-то не выдержал и заплакал. Один за другим — по кругу — люди тянулись к ней: проверить, потрогать, убедиться. Музыка загремела снова — громче, как будто сама Роза отпраздновала своё воскрешение. И тогда в зале появился он. Такэши. Плечи — всё те же, будто держат потолок. Лицо — как у камня: без выражения, но в нём каждая складка — отдельная история. Шрам на щеке стал глубже. Хромает. Поддерживается тростью. Но когда увидел её — трось полетела в сторону. Он пошёл, почти побежал. — Дитя… — голос срывался. Он обнял её крепко, как в детстве, будто боится, что она снова растворится, как дурной сон. — Ты правда… ты здесь… — Я здесь, — выдохнула она. И спряталась у него под подбородком, как много лет назад, когда ей снились кошмары. За ними — ещё шаг. Чей-то смех. Тяжёлые шаги. Джеки. Тот самый мальчишка. Теперь — не мальчишка. Широкие плечи, борода, рукава закатаны. Лицо — будто высечено из гнева и верности. Он замер на секунду. Потом шагнул — и поднял её, как перышко. — Ты даже легче, чем я помню! — крикнул он. — Три года, а ты всё такая же! — А ты — больше похож на медведя, чем человек, — улыбнулась она, и впервые за всё время улыбка была настоящей. — Мы тебя похоронили, Чарли, — сказал кто-то сзади. — Серьёзно. Надгробие. Поминки. Тосты. Только Такэши не верил. — Потому что у меня нет привычки хоронить тех, кто слишком упрям, чтобы умереть. . — Так как ты выжила? — посыпались вопросы. — Где ты была? — Почему молчала? — Почему сейчас? Она подняла руки, чтобы успокоить поток: — Это долгая история. Но я… не была мертва. Я просто… потерялась. В мире. В себе. — И кто помог найтись? — вдруг раздалось сбоку. Голос — с подозрением. Все взгляды обернулись. На Порко. Он стоял в проходе. Скрещённые руки. Повязка — красная. Лицо — классика: как будто он терпит всех, включая эту планету. — Это кто такой? — скривился кто-то. — Марлиец? — А повязка зачем? — резко бросил второй. — Ты тут как — охранник? Или надзиратель? Порко медленно выдохнул дым — затянулся ещё у входа. Сигарета почти догорела. Он не отступил, не дернулся. — Я с ней, — сказал он. — Этого, как по мне, достаточно. — Для нас — нет. Кто-то уже приподнимался из-за столов. Такэши хотел вмешаться, но Джеки вскинул руку, останавливая. — Пусть скажет сам. Порко потушил сигарету об подошву. Сбросил пепел. — Я Порко Галлиард. Да, марлиец. Да, солдат. Я убивал. Я сомневался. Я курю больше, чем ем. Но есть вещи, которые не обсуждаются. — Он перевёл взгляд на Чарли. — И одна из них — если она зашла в это место со мной, значит, я не враг. Тишина. Напряжение. А потом кто-то пробормотал: — У него голос хриплый, как у Джеки в пубертате… Хохот. — Ладно. Пусть пьёт. Но если облажается — сначала выкину, потом спрошу имя! Кто-то швырнул кружку на стойку. Вторая — зазвенела. — Чарли вернулась — значит, снова наливаем до утра! Бар зажил. Воздух загудел. Но теперь — с ним. С ним рядом. Порко взял кружку, не отпуская взгляда от Чарли. Она чуть кивнула. Улыбнулась глазами. И знала — даже здесь, даже среди старых призраков, он всё ещё рядом. Своим. Потому что выбрал её. И потому что не испугался допроса. Даже если этот допрос был с пивом и угрозами. *** Гром гитары сменился хриплым голосом старого патефона. Кто-то спал, положив голову на стол. Кто-то играл в карты под светом керосинки. Пахло запечённым луком, заваркой и алкоголем, выдохшимся до полусна. В углу, за тем самым столом, где когда-то решались вопросы по выживанию, теперь сидели четверо. Такэши откинулся на спинку, держал кружку обеими руками — пальцы будто окостенели. Джеки подбирал крошки с доски и кормил ими рыжую кошку, что улеглась у него на коленях — та самая. Сгорбленная, хромающая, но упрямая, как и её хозяйка. Чарли сидела напротив, локти на столе. Спокойная. Тихая. Взгляд — на свои руки. Порко — рядом. Немного отстранённо, но сдержанно. Вслушивался. — Три года, долгие, — начала Чарли. — Сначала была в плену. Потом — изоляция. Меня держали как ресурс, не как человека. Я ничего не знала о том, что происходит здесь. Такэши кивнул, не перебивая. — Как ты сбежала? — спросил Джеки. — Не сбежала. Не сразу. Порко помог. — Почему ты вернулась? — тихо спросил Такэши. — Потому что Эрен собирается начать заново. Но не мир — конец. Я должна была увидеть, есть ли тут кто-то, кто не согласен. Кто не сдался. Такэши взглянул на неё пристальнее. — Мы не сдавались. Город держали. Сначала остатки отрядов. Потом — те, кто вернулся. Джеки командовал по югу, я по северу. Всё, как раньше, только без флагов. — Как вы выжили? — Осторожно, — усмехнулся Джеки. — Пришлось учиться работать без тебя. Иногда с кулаками, чаще — с головой. Раз в год нас почти брали. Но как-то… держались. — Вы знали? — Что ты жива? — Такэши посмотрел на неё. — Я знал. Не потому что были доказательства. Просто знал. А остальные… Они похоронили тебя. По-настоящему. Табличка. Цветы. Всё как положено. Пауза. — Я не думала, что вы оставите память, — тихо. — Мы бы не смогли забыть, — ответил Джеки. — Даже если бы хотели. Она выдохнула. Ровно. Без истерики. — А Леви? Порко чуть дёрнулся, не громко, но заметно. Такэши бросил на него взгляд, короткий. — Не появлялся. Мы слышали, что он жив. Но ни разу не пришёл. Даже когда мы ждали. Как будто искал что-то. Или кого-то. — Он знал, — хрипло сказал Джеки. — Что ты жива. Не говорил. Но по глазам видно было. Знал — и ждал. Как мы. Просто… по-своему. Чарли не ответила. Только наклонилась, и пальцы прошли по загривку рыжей. Кошка замурлыкала. — Понятно, — коротко. — А это кто? — Джеки кивнул на Порко. — Порко Галлиард, — ответил он сам. — Повязка красная, — заметил Джеки. — Мы таких не любим. — Я не к вам, — хрипло бросил Порко. — Я с ней. И буду рядом, пока она решает остаться. Такэши смерил его взглядом. — Не запугивай. Мы её тоже не бросим. Даже если ты рядом. Особенно если ты рядом. Пауза. Кошка замурлыкала. Джеки почесал её за ухом. — Я вернулась, — сказала она. — И мне нужно больше, чем воспоминания. У меня есть план. Но я не могу делать это одна. Такэши поднял голову. — Сколько нам нужно? — Все. Кто остался. Кто помнит. Кто имеет вес. Старших. Упрямых. У кого хоть одна жила ещё не заросла страхом. Джеки кивнул. — Соберём. Не сегодня — к утру. Они придут. По одному. Как всегда. Тихо. Но придут. — Спасибо, — сказала она. — Спасибо тебе, что жива, — ответил Такэши. — И что вернулась не просто быть живой — а делать. *** Порко сидел у стены. Сигарета давно догорела в пальцах, но он даже не заметил. Смотрел. На неё. Чарли. Вчерашняя — в шуме, в объятиях, в старом баре — казалась ближе. Почти его. Почти та, с которой можно дожить до вечера. Но сейчас — нет. Сейчас она была как тогда, когда он впервые увидел, как она сражается. С холодной уверенностью, без лишнего движения. Только теперь сражалась не с людьми. С будущим. Внешне такая же, перед ней карта, растянутая по столу, пальцы скользили по ней, как лезвие по коже. Она говорила чётко. Не быстро. Но в каждом слове — импульс. — ...уходить будем в три волны, — сказала она. — Первая — семьи, дети, больные. Те, кого не отпустят просто так — должны исчезнуть. Без лишнего шума. Мы начнём с фальшивого списка казнённых. Добавим туда имена. Переназначим. «Списанные» будут грузиться первыми. "Фальшивый список" Порко стиснул челюсть. Ни одного сомнения в голосе. — Вторая волна — опорные единицы. Те, кто умеет держать оружие, собирать технику, шифровать. Они выйдут после отключения наблюдения на внешнем кольце. Нам нужен будет один перебросный маяк — чтобы слепить радары. Джек, это на тебя. Джеки кивнул. — Третья волна — дирижабль. На нем уйдут замыкающие. Он поднимется только один раз. Второй попытки — не будет. Она выпрямилась. Карта под её пальцами словно дышала. — Корабли... — продолжила она. — Их нет. Нам придётся захватить их. Один — в доках, его почти восстановили. Второй — у черноморцев. Они не захотят отдать его — значит, придётся предложить то, что они не смогут игнорировать. — Взятка? — хмыкнул кто-то с заднего ряда. — Обмен, — жёстко ответила Чарли. — Люди. Еда. Информация. Или, если придётся — силой. Тишина. Порко смотрел на неё, и чувствовал, как его что-то выворачивает изнутри. Он знал эту её сторону. Видел намёки. Но сейчас — это было как врезаться в океан: вроде бы красиво, но уже утонул. "Ты не просто планируешь уйти. Ты планируешь, чтобы исчез весь город. Чтобы даже трава не знала, что тут кто-то жил." — Мы выключим наблюдение изнутри. У нас есть люди наверху. Если кто-то хочет забрать с собой кого-то с поверхности — это обсуждается. У каждого будет выбор. Но предупреждаю сразу: никто не возвращается. Ни за чем. Ни за кем. "Ты знала, что говоришь это и мне тоже". Он почувствовал, как сжимаются кулаки. И не разжал. — Всё должно выглядеть как стихийная эвакуация после утечки. Мы пустим слух, подбросим документы. Всё запишется, как несанкционированный исход. Они не отправят проверку. Будут слишком заняты сдерживанием огня в верхних кругах. — А если начнется раньше? — спросил кто-то. Чарли повернулась к нему. Не дрогнула. — Тогда пойдём через огонь. Нужны запасные пути. Она замолчала. В зале никто не пошевелился. Порко почувствовал, как по спине ползёт холод. Но не от страха. От правды: она не просто жива. Она снова ведёт за собой. "Ты королева, черт побери. Даже если стоишь в рваной куртке у карты, с рукой, заляпанной чернилами." И в какой-то момент Чарли замолчала. Смотрела на карту — и как будто дальше шла уже без слов. Только по траектории, которую сама же и начертила. Внутри себя. — Всё, — сказала она просто, как приговор. — Вопросы обсудим позже. Люди начали расходиться — кто-то быстро, кто-то с оглядкой. Оставшиеся переглянулись. Порко не шевелился. Она тоже. Наконец, Чарли подняла взгляд. Короткий кивок — ему. Ни приказа, ни просьбы. Просто "пошли". Он встал. И пошёл. *** Улица встретила их тишиной. Не глухой — скорее натянутой, как струна. На ней хотелось сыграть что-то злое. Или просто рвануть — чтобы она лопнула. Чарли шла первой. Пальцы сжаты, глаза не смотрят по сторонам — будто боится узнать, что всё и правда стало чужим. Порко следовал шаг в шаг. Не как охрана. И не как привязанный. А как тот, кто не уходит, даже когда его не зовут. Перед казармой она остановилась. Табличка висела косо, дверь облезла, но держалась. Как и всё здесь. — Я зайду одна, — сказала тихо. Он помедлил. — Думаешь, он выстрелит? — Думаю, он узнает. А потом выстрелит — если посчитает нужным. Он усмехнулся — коротко. Без веселья. — Тогда я подожду, чтобы подобрать тебя по частям. Она бросила на него взгляд — и всё же улыбнулась. Едва. — Не выйдет. Я собираюсь держаться. Пахло затхлым деревом, сургучом и чем-то ещё — знакомым. Как старая форма, в которую давно не влезть. В дальнем крыле — звук. Не шагов. Стула, скрипнувшего под телом. Человека, который не удивился. Кит Шадис. Седой. Сгорбленный. Но не сломленный. Он поднял взгляд — не с тревогой. С узнаваньем. — Ты всё-таки вернулась, — сказал он, не поднимаясь. — Говорили, мертва. — А ты всё ещё не умер, — отозвалась она. Он кивнул, как будто это был нормальный обмен любезностями. — Что привело? — Вопрос. Мне сказали, ты можешь знать, где найти Леви. Молчание. Пыль оседала в солнечном луче. Он взглянул в коридор — и, похоже, только сейчас заметил Порко, стоящего в проёме, с выражением лица, которое обычно вызывает желание послать на гауптвахту. — С Марлии? — бросил Шадис. — С ней, — сказал Порко. Коротко. Как щелчок затвора. — Он не шпион, — добавила Чарли. — Он просто… упрям. Как и я. Шадис встал. Медленно. Но прямо. — Леви в лесу. Лес гигантских деревьев. Они держат там Зика. — Йегера? — Порко сделал шаг внутрь. — Его самого, — кивнул Шадис. — Сидит как в клетке. Леви следит. Мы не знаем, по чьей воле. Не спрашиваем. — Он жив? — Чарли смотрела прямо. — Был. Недоволен, как всегда. Но жив. Не всех так просто уложить, — с легким уважением, даже горечью сказал Шадис. — Я поеду туда, — сказала она. — Должна. — Тогда поторопись. Сейчас там тишина, но что-то будет. Я чувствую. Как раньше — когда над городом ещё не свистели гарпуны, но птицы уже не пели. Он замолчал, потом добавил, глядя только на неё: — Знаешь… иногда я думал, что ты тоже стала призраком. Один из тех, кто не возвращается. А теперь стоишь передо мной. И я не уверен — радоваться или бояться. Чарли кивнула. Мягко. Понимающе. — Я забираю своих. Недели четыре, максимум пять. Если ничего не произойдет раньше. Шадис усмехнулся. Почти тепло. Почти по-отечески. — Значит, ничего не изменилось. Она развернулась. Порко шагнул рядом. Уже в коридоре он спросил, глядя перед собой: — Он был тебе важен? Она не ответила. Но сжала кулак. Он больше не спрашивал. *** Лес гигантских деревьев распахнулся перед ними, как пасть. Лошади влетели туда на бешеном скаку — пыль летела в глаза, копыта выбивали глухой ритм по корням. И вдруг — тишина. Будто кто-то сорвал занавес звуков. Чарли первая спешилась. Ткань мантии обвивалась вокруг ног, мешая идти, но она не остановилась. Смотрела только вперёд — вверх, на стволы, уходящие в небо, на шрамы от крюков на коре, на поломанные ветви. Все признаки боя были здесь, как метки в дневнике: здесь он был, здесь он сражался, здесь, быть может, умер. Нет. Он не умер. — Порко, — сказала она, — здесь было не менее трёх титанов. Один большой. Их преследовали… видишь вон те следы на деревьях? Кто-то на УПМ. Порко ничего не ответил. Он осматривал окрестности молча, только скривился, когда наступил на гильзу. Она не каталась по земле — её вдавили в грязь. А значит, здесь уже были после боя. Кто-то вычищал лагерь. Или собирал улики. Разбитый лагерь обнаружили спустя полчаса блужданий. Он выглядел так, будто в него ударила молния, а потом сверху прошлись лапой титана. Палатки вывернуты, дерево с выдранными корнями упало прямо на кострище. Где-то в углу — обломки ящиков, оружейный ящик раскрыт, как разорванное брюхо. И нигде ни одного тела. Чарли присела у сожжённого штаба, осторожно вытащила из-под доски нечто тёмное. Ткань. Она потянула — на пальцах остался пепел. Но под ним, едва различимая, проступала эмблема. Крылья. Разведотряд. И тут что-то щёлкнуло. Воспоминание ударило, как камень в висок. ------------------------------------------------- Она стояла на коленях на том же месте, три года назад. В другой форме. В другой жизни. Три тела у подножия дерева. Гюнтер. Олуо. Петра. Она помнила, как дрожали пальцы, когда срывала с них нашивки. Как кровь всё ещё сочилась из раны на боку Олуо, и как у Петры волосы запутались в ветке. Она не плакала тогда — слёзы приходят позже. Гораздо позже. Ткань в её руках тогда — мокрая, тяжёлая. Символ. Напоминание. Бремя. -------------------------------------------- Сейчас ветер не уносил ничего. Он стоял, как заклятие, в этом лесу. Молчаливый свидетель катастрофы. — Мы опоздали, — сказала она. — Дня на два, — бросил Порко. — Здесь сражались, потом отступили. Или… кого-то унесли. — Леви был здесь, — уверенно сказала Чарли. — Его бы не унесли. Он бы оставил след. И они пошли дальше. Медленно. Шли сквозь деревья, пока лес не стал редеть. Пока вместо стволов не показались просторы — холм, речной обрыв. Там они нашли воронку. Земля была вывернута, как после артиллерийского удара. Камни разбросаны в радиусе десятков метров. Обрывки одежды — некоторые в крови. Одна перчатка. Солдатская. Левая. И рядом, на склоне, что-то ещё. Чарли шагнула вперёд и подняла… — Это его, — сказала она. Кинжал. Изогнутый. Чёрная рукоять с выщербленной насечкой. Она знала его, как свои руки. Он не бросил бы его. Она сжала его в кулаке, крепко. До побелевших костяшек. До боли. — Он жив, — сказала она. Голос был спокойный. Неутомимый. Абсолютно убеждённый. Порко в этот момент смотрел в реку. Вода текла спокойно, тихо. Не уносила ничего — ни следов, ни ответов. И всё же что-то в ней было. Что-то не окончательное. *** Они вернулись к вечеру. Город не встретил их враждебно — но и с теплом не спешил. Как будто сам ещё не решил, чьи они теперь. Ветер гонял пыль по пустым улочкам, вывески дрожали на ржавых петлях, а на стенах до сих пор висели обрывки плакатов. Слава Разведкорпусу. Кто-то пытался содрать — не вышло до конца. Только царапины по лицам и буквы, стершиеся до бессмысленного шороха. Прошло всего несколько дней, а казалось — год. Или сто. Чарли шла быстро, будто могла догнать след, который уже растворился в пыли. Порко — рядом, молча. Осторожный, словно чувствовал, что чужая земля под ногами — не менее опасна, чем лес. Рыжая семенила следом, хвост высоко, шерсть вздыблена от чужих запахов и чужих глаз. Они добрались до внешнего поста — бывший штаб Разведкорпуса, переделанный в наблюдательную точку. Вышка, прожектор, пара бочек с песком у ворот. Всё по минимуму, но с чётким посылом: здесь чужих не ждут. У ворот стоял молодой мужчина — сутулый, с жёсткими скулами и прищуром, будто мир давно разочаровал его, а он так и не перестал этого ждать. Руки на поясе, пальцы чуть дрожат — не от страха, от напряжения. Как будто он всегда готов. — Эй, стойте! Кто вы такие? Порко шагнул вперёд — и в ту же секунду пальцы скользнули к клинку. Он чувствовал, как легко можно сорваться — после леса, после крови. Но Чарли подняла руку — едва заметно. Достаточно. — Мы из Нижнего города, — сказала она. — Неважно, — отрезал тот. — Назови имя. Он всмотрелся. Секунду. Другую. И вдруг — щелчок узнавания. Глаза сузились. — Подожди… Пауза. — Ты… Он шагнул ближе. Глаза, как ножи. — Ты — та самая. Чарли. Инструктор. Ты чуть не сдохла, когда Эрвин послал вас на зачистку в девятом секторе. Малый отряд. Без прикрытия. Улыбка. Уродливая, неуместная. — Мы тогда решили, что тебя просто сожрали. Потом ходили слухи, что тебя вытащили. Что ты жива. Что Леви… Он хмыкнул. — Ну конечно. Ты же всегда крутилась у него под боком. Он никогда не смотрел ни на кого так. Ни до, ни после. Порко шагнул ближе, но Чарли не остановила. Её лицо было неподвижным. Каменное. Только руки медленно сжались в карманах. — Ты кто вообще такой? — холодно спросил Порко. — Флок Форстер, — резко, как по команде. — Я был с ними. До самого конца. Пока нас не предали. — Тебя никто не предавал, — сказала Чарли. — Ага. Конечно. — Усмешка, горькая и гнилая. — Ты всё ещё думаешь, что твои легенды работают? Разведкорпус мёртв. И Леви — тоже. Его разорвало громовым копьём. Прямо в лицо. Он сплюнул в пыль у их ног. — Слишком много людей умерло, прикрывая этого ублюдка. Хотя, может, хоть умер он красиво. Ты бы оценила. Раз уж была к нему неравнодушна. Слова ударили точно. Как камень по груди. Порко сжал кулаки. Он почти двинулся — и не потому, что Чарли нужно было защищать. Просто потому что за такое били. Всегда. Но она не шелохнулась. — Леви умер бы, если бы я это почувствовала, — сказала она, глядя прямо в лицо Флоку. — А я ничего не почувствовала. Значит, он ещё дышит. А ты просто болтаешь языком. Флок зло хмыкнул, словно хотел ответить — но не нашёл слов. — Тогда иди поищи его в пепле. Но ты вернулась слишком поздно, легенда. Она пошла мимо, не оборачиваясь. Порко — следом. Флок остался стоять. Весь такой — злой, растерянный, будто ожидал другого финала. Может, выстрела. Может, слез. А Чарли шла дальше. И в её кармане лежал кинжал. Холодный металл. Напоминание. На лице не было ни одного следа сомнений. *** Последние дни в Шиганшине не делились на утро и вечер. Были только отрезки света и тьмы, между которыми Чарли почти не моргала. Она не спала. Почти не ела. И точно не отдыхала. Она разложила карту на старом столе — краска облезла, но поверхность была ровной. Над картой — лампа. Тепло от неё не чувствовалось, только мёртвый свет, вырывающий из тьмы цвета: синее — дороги, красное — точки выхода, чёрное — список тех, кто не выйдет. Вокруг — листы. Некоторые прибиты к стене гвоздями. На одном — расписание смен дозора. На другом — список медикаментов. От руки. Почерк ломкий, но чёткий. Внизу — имена, зачёркнутые. Умерли? Или исчезли? Она писала снова. Карандаш скользил быстро, с нажимом. Порко стоял в дверях и смотрел, как она не поднимает головы. На столе — нетронутая еда. Порко оставлял её пару часов назад. Чай — холодный. А вот бутылка рядом — почти пустая. Вторая за трое суток. Он видел, как она наклоняется над схемой отвода техники, как вычерчивает маршруты, прокладывая их по каналам, по старым коллекторам, по линиям, которые даже он едва узнал бы. Она копалась в архивах, доставала старые инженерные планы, вычерчивала их заново, сверялась с улицами, существующими только в памяти. Работа шла. Движение было. Подготовка — почти безупречная. Люди собирались по командам, передавали шифры, грузили ящики. Он знал: если бы она упала прямо сейчас — система продолжила бы работать ещё сутки. Может, двое. Столько она успела внедрить. Но он знал и другое: она не остановится сама. Её глаза блестели — не от огня. От чего-то другого. Горящего изнутри. Иногда, поздно ночью, он слышал, как она говорит вслух. Сначала думал — даёт команды. Повторяет. Проверяет себя. Потом понял — нет. Однажды он встал — просто налить воды. Прошёл по коридору и остановился. Балкон. Там она. Лампа за спиной, на столе — листы, с которых ветер сдувает имена. Рыжая свернулась клубком у ног. Чарли сидела, глядя в темноту — и тихо говорила: — …ты ведь всегда умел исчезать, да? Голос почти беззвучный. Но он различил. В нём не было упрёка. Только усталость. И что-то ещё, что он не мог назвать. Она замолчала. Рыжая шевельнулась, потянулась, положила хвост на её ботинок. Чарли посмотрела туда, но не двинулась. Порко шагнул было ближе — но она повернула голову. И он остановился. Её взгляд не был враждебным. Не был и пустым. Он был… далёким. Словно она не видела его — не потому что не узнала, а потому что смотрела сквозь него. Он вернулся в комнату. Не сказал ни слова. Утром она снова стояла у карты. В той же позе. Как будто не двигалась всю ночь. — Сегодня — казармы, — бросила она. — Шадис должен знать. Он кивнул. Без вопросов. Она не заметила, что уже пятый день носит одну и ту же куртку. Что на руках — чернила, под ногтями — пыль. Что слова у неё стали короткими, почти режущими. Как лезвия, которыми она разрезала себя по кускам, чтобы всё собрать вовремя. Она не замечала. А он — замечал за двоих. *** Он смотрел, как она в очередной раз стирает с доски одно имя и вписывает другое. Даже не имя — позывной. Ещё один номер в её личной лотерее на выживание. Чарли почти не моргала. Карандаш двигался быстро, чиркая, как коготь по стеклу. Карту они переделывали уже трижды — каждый раз уточняя пути отхода, смену маршрутов, тайники, эвакуационные ниши, в которые можно впихнуть по пять человек. Иногда по шесть — если втиснуться. Порко сидел на подоконнике, курил и молчал. И считал. Не людей — вздохи. Каждый её вдох — будто против воли. Каждое движение — будто автоматическое. Он видел, как у неё дрожат пальцы, когда она хватает ручку. И как потом резко себя одёргивает — будто за это тоже нужно извиняться. Он хотел что-то сказать. Что? Отдохни? Бесполезно. Она посмотрит так, будто ты — ещё одна переменная в её уравнении, которую можно сократить. Когда-то он злился. Хотел тряхнуть её за плечи, крикнуть: «Ты же не железная, чёрт побери!» Теперь — не злился. Теперь просто ждал. Когда случится щелчок. Не в её пальцах — в голове. В этом страшно-ровном, рациональном голосе, которым она приказывает выгрузить взрывчатку в канализационный коллектор, потому что «если придётся поджигать выход, у нас будет шесть секунд». Когда она выгнала того человека — без крика, без объяснений, просто: «Ты больше не часть этого» — он почти ничего не почувствовал. Только глухой удар внутри. Как если бы молотом стукнули по воде. Всё разлетелось — и ничего не изменилось. А потом тот вернулся с ножом. Он тогда был рядом. Он видел, как Чарли вышла первой. Даже шагнула чуть вперёд — не в позу защиты, нет. В позу исполнения. Удар — быстрый, чёткий. Ни капли лишнего. Даже лицо не дрогнуло. Это не была ярость. Это была арифметика. И это было страшно. Он видел, как Такэши отвернулся. Как Джеки зажимал губы, когда она говорила о «приемлемых потерях». Как сам себе начал врать: «Она всё контролирует. Просто… нужно дать ей доиграть до конца». А потом наступила ночь. Тихая, как смерть. Он поднялся по лестнице, потому что услышал шаги на крыше. Подумал: «Кто-то вышел покурить». А потом увидел её. Чарли стояла, уставившись в никуда. Без оружия, без карты, без голоса. Только ветер трепал её волосы, и губы шевелились. Слов не было слышно. Но он знал — она говорит. С кем? Не с ним. И не с живыми. Он стоял так минуту. Потом другую. Потом сел на лестнице, не делая ни звука, просто чтобы быть рядом. Не мешать. Не лезть. А потом подумал: Если она упадёт — не руками вперёд, не с криком, не в отчаянии, — а вот так, просто… выключится — никто не подхватит. Такэши — солдат. Джеки — техник. Я — чудовище. Она — всё остальное. Он вспомнил, как однажды они говорили — давно, до всего, — и она сказала: «План — это не бумажка. План — это ты, кто его придумал. Сдохнешь — сдохнет и план». Он тогда фыркнул, как дурак. А теперь… теперь всё было именно так. Он мог бы рассказать Такэши. Или Джеки. Но они и так всё знали. У каждого — свои попытки спасти её. Свои слова, свои взгляды, свои короткие вмешательства. Он тоже вмешивался. Иногда. Невзначай. Просто вставая между ней и чем-то. Предлагая помощь. Без приказа. Без вопроса. Не потому что она просила. А потому что никто другой не мог. Он знал: вытащить её полностью — невозможно. Она уже внутри. Внутри своего собственного фронта. Но… можно быть рядом. Можно сдерживать. Можно просто быть последним, кто останется, если она перестанет. Пока не поздно. Пока ещё есть, кого держать. Он затушил сигарету. Встал. Медленно спустился вниз. В комнате — свет. Она снова над картой. Всё тем же почерком пишет на углу листа: "При эвакуации - дети первыми." Он не сказал ни слова. Просто налил ей воды. Поставил рядом. И остался. Сидеть. Смотреть. Быть. На всякий случай. *** Он остался с ней до трёх ночи. Потом — не выдержал. Вышел на улицу, выкурить ещё одну. Или десять. Ветер срывался с крыш, пахнул гарью — кто-то жёг обрезки дерева. На фоне — лай собаки, шорох шин на мостовой, чей-то кашель. У костра сидел Такэши. Полусонный, в промятой куртке, с рукой на винтовке. Не спал. Просто ждал утра. У костра пахло гарью, чуть-чуть — спиртом и уставшими сапогами. Порко стоял немного в стороне, курил, щурился на искры. Внизу, где окна казармы, тускло светилось — она всё ещё не спала. Такэши сидел на ящике из-под боеприпасов, с винтовкой на коленях. Притворно зевал. — Не спишь? — бросил Порко, подходя. — Ага. Как видишь, — сказал тот, не двигаясь. — Ты вообще отдыхаешь? — А ты? Они замолчали. Порко сел рядом, бросил окурок в огонь. Пламя вспыхнуло чуть выше. — Слушай, — выдохнул он. — Ты ведь давно с ней. С самого начала? — С тех времён, когда она ещё сомневалась, что умеет командовать, — усмехнулся Такэши. — А потом раз — и оказалась права. Порко хмыкнул. Потом сказал, не глядя: — А если она теперь ошибается? — В чём? — В себе. Такэши приподнял бровь. Не перебивал. Ждал. — Она не спит. Не ест. Командует как автомат. Говорит… с кем-то. В темноте. — Он выдохнул, скрипнув зубами. — Я не знаю, как долго она выдержит. Такэши долго смотрел на него. Потом произнёс: — Это только о ней ты сейчас говоришь? Порко резко вскинул голову. — Чего? — Ты беспокоишься. Но не как солдат. И не как соратник. И точно не как чужак. — Он говорил спокойно, без давления. — Я не лезу. Просто… ты стоишь рядом, даже когда она сама этого не замечает. Порко опустил глаза. Протёр лицо ладонью. Потом, немного тише: — Я просто не хочу снова кого-то терять. Не так. — Снова? Он не ответил. Ветер прошёлся между зданий, рванул огонь вверх. — Ты когда-нибудь говорил с ней… о нём? — спросил Такэши спустя паузу. — О Леви? Тот кивнул. Порко потянулся за новой сигаретой. Потом передумал. Просто уставился в тлеющие угли. — Она носит это в себе. Каждый день. Не вслух, не в слезах. В действиях. В отказе спать. В том, как она держит кружку двумя руками, будто греет пустоту. — Он сглотнул. — Иногда я думаю, она даже не хочет, чтобы он был жив. Просто… не может поверить, что он мёртв. Такэши кивнул. Долго молчал. Потом тихо сказал: — Она говорила с ним. Не так давно. Шептала на крыше. Ты был там, да? — Слышал, — коротко кивнул Порко. — И именно тогда понял — если мы её сейчас не дёрнем, она уйдёт туда, где мы уже не догоним. Такэши вздохнул, будто весь разговор оставил в нём тяжёлый след. — Значит, надо дёрнуть, пока не поздно. — И ты хочешь, чтобы это сделал я? — Нет. Хочу, чтобы это сделал тот, кто рядом. Они переглянулись. Впервые — по-честному. Без рангов, без должностей. — …Расскажи мне о нём, — сказал Порко после паузы. — О Леви. Не как о символе. А как о человеке, которого она потеряла. Такэши откинулся назад. Уставился в небо. — Леви был самым живым человеком, которого я знал. И самым упрямым. Он не носил погоны, но все подчинялись. Потому что он никогда не спасал себя — только других. У него были глаза, как ножи, и спина, которая не прогибалась ни под чем. Даже под смертью. Порко не шевелился. — Она всё это в себе теперь носит. Не в память. А в дело. Но это слишком тяжело — даже для неё. — Тогда мы должны держать рядом, — тихо ответил Порко. — Иначе — всё. Весь план, все мы… — …рухнем вместе с ней, — закончил Такэши, и в голосе не было ни злости, ни упрёка. Было просто — понимание. *** Когда Порко ушёл, дверь закрылась тихо. Почти неслышно. Комната осталась тёплой от камина, но воздух в ней был выжат до сухости. Как будто весь кислород сгорел за последние трое суток, вместе с её сном. Чарли сидела на полу, скрестив ноги, перед картой. Лампа качалась чуть в сторону, оставляя тени, похожие на трещины. Пять маршрутов, три эвакуационные точки, два узла снабжения... Её пальцы двигались по схеме. Почти безошибочно. Сбоку валялась пустая кружка. Где-то на столе — початая бутылка. Она не замечала. Только когда что-то качнулось в пространстве — как дыхание рядом, — она замерла. — Если пустишь колонну через северный склон — они не пройдут. Там обвал, ты сама это знаешь. Голос. Он был не громким. Не резким. Просто — был. Совершенно неуместно, непозволительно… живым. Чарли резко подняла глаза. И увидела его. Он стоял у стены, в пол-обороте. Весь в тени, с пересохшими губами и знакомым прищуром. Как тогда. Как всегда. — …Леви? — выдохнула она. Он подошёл ближе. Сел на корточки у карты. Взял флажок и передвинул его влево. — Вот так. Через запад. Там всё ещё держится мост. Ты сама об этом говорила два дня назад, помнишь? Она смотрела, как его пальцы двигаются. Как он поворачивает голову. Волосы у него чуть длиннее. Тень от подбородка жёстче. Но взгляд тот же. — Ты... ты мёртв? Он не ответил. Только коснулся её руки — будто направляя. И в тот же миг — исчез. Как только она захотела коснуться его. Тень развалилась, лампа качнулась сильнее. Воздух снова стал обычным. Пустым. Чарли сидела, глядя в никуда. Несколько секунд — как в оглушении. А потом встала, не пошатываясь. Подошла к столу. Взяла бутылку за горлышко, откупорила, сделала долгий глоток. — Ты ведь всегда исчезаешь, когда я хочу, чтобы ты остался, — сказала она в тишину. Карта осталась лежать на полу, с флажком, сдвинутым на запад. *** Иногда всё было как обычно. Казалось бы. Чарли входила в комнату, говорила чётко, быстро, по делу. Бросала карту на стол, проводила пальцем линию, говорила “здесь”, “вот так”, “две группы”. Но стоило чуть приглядеться — и становилось ясно: она давно не одна. Однажды она задержала на допросе старого контрабандиста. Тот сидел, развалившись, нагло улыбался, будто всё знал. — “У тебя нет ничего. Даже доказательств,” — бросил он. Она уже открыла рот, чтобы сказать стандартное, но вдруг замерла. Глаза чуть прищурились. — Бей по сыну. Он прячет запасы. Ты видела его вчера у южного склада, — это был голос Кенни. Глухой, ленивый, чуть насмешливый. Она кивнула. Улыбнулась — страшно. — “А он где был вчера вечером?” — спросила, не глядя на контрабандиста, а будто в пустоту. — “Я видела его у южного склада. Странно, правда? Совсем не его район.” Контрабандист побелел. Такэши, стоящий у стены, даже не сразу понял, что произошло. А потом — в штабе. Среди карт и планов. Леви сидел на столе. Его не видели. Она — видела. Он что-то говорил о местности, о заминированной дороге. А Эрвин стоял рядом, хмурил лоб и тихо бурчал: — Ты забываешь южную артерию. Подумай шире. Всегда думай шире, Чарли. Она поправила схему. Все переглянулись — даже Порко. Потому что только накануне один из разведчиков настоящих, живых — упомянул ту дорогу, но никто не придал значения. А она — изменила весь план. Они заметили. Конечно, заметили. Порко первым начал различать, когда она слушает кого-то другого. Взгляд ускользал вбок, зрачки бегали, будто она ловила интонацию. Иногда — едва заметно качала головой, как будто спорила с кем-то. Иногда — улыбалась в никуда. Джеки однажды просто спросила: — “Ты с кем-то говорила, да?” Чарли не ответила. Только выпрямилась и ушла. А потом — балкон. Ночь. Тихо. Порко стоял у двери, не заходил. Сигарета тлела в пальцах. Он слышал её голос: — “Нет, Марко. Не так. Он не предал, просто боялся. А потом… да. Возможно.” Пауза. — “Да, Элис. Я знаю. Но я не уверена, что выдержу ещё одно прощай.” Когда он вошёл, она молчала. Смотрела в темноту. Бутылка вина валялась под ногами. — Ты говоришь с ними, — тихо сказал он. Она посмотрела, как будто только сейчас вспомнила, что он — тоже живой. — “Они помогают,” — сказала. — “Иногда даже шутят.” — А мы? — “Вы мешаете.” Он не знал, что ответить. Потому что она не врала. Потом началось странное. Она избегала сна. Боялась, что во сне не услышит подсказку. Иногда писала, не отрываясь. В один из таких дней на столе осталась записка. Почерк был её, но не совсем. “Спроси Такэши о складе Коула. Спроси, что случилось тогда. Он врёт.” Джеки нашла эту записку. Показала Порко. Они переглянулись. Потом — увидели, как Чарли идёт по коридору, разговаривая с кем-то рядом. Поворачивается, как будто на ходу слушает ответ. Смеётся. На секунду — искренне. И тут Порко понял: это не просто видения. Это уже не бред. Она доверяет им. — Надо что-то делать, — сказал он позже Такэши. — Пока она не начала строить эту чёртову эвакуацию по указке призраков. — А ты уверен, что они не правы? — тихо ответил тот. И тогда Порко не смог найти слов. *** Она говорила быстро. Почти не дыша. Пальцы скользили по карте, рисовали линию обхода. Отпечатки остались на бумаге — будто кровь. Или вино. Кто теперь различит? — “Если мы пойдём первыми, зачистим выходы и сбросим мост через канал, у нас будет шанс вытащить колонну через южный путь. До рассвета — и мы выведем всех. Или почти всех.” Чарли говорила быстро. Слишком быстро. Как будто знала этот план не по логике — а будто кто-то диктовал его ей за секунду до того, как она открыла рот. — “Юг пока чист. Титаны идут с запада. Гул уже слышен в лесу, Порко подтвердит. Если мы задержимся — нас раздавят. Под ногами. Всех. Смешают с пеплом. А север — это в лобовую. Это смерть. Эрвин бы сказал — “Чарли.” — Джеки поднял голову. Медленно. Осторожно. Словно подходила к краю. — “Ты ведь понимаешь… остальные сейчас на центральной линии. Мы не можем просто... выдернуть костяк.” — “Я не просто,” — резко бросила Чарли. — “Я — то, что надо. Мы не можем стоять. Мы не можем ждать. Они уже идут. Кенни говорит — не зацепи забор, он завалится первым. А забор — это мы. Ты понимаешь, да?” — “Ты слышишь его прямо сейчас?” — спросил Такэши. Голос был ровным. Но в нем дрожала жила. — “Иногда — всех. Но они правы. Они всегда были правы.” — “Хватит,” — шаг. Второй. — “Ты больше не слышишь их. Ты слышишь то, что хочешь слышать.” — “Ты не понимаешь, Такэши. Они… они мне помогают.” Щелчок. Пощёчина. Прямая, резкая. Не от злости. От отчаяния. Она качнулась, вцепилась пальцами в край стола, будто сама не верила, что это было. Порко почувствовал, как его собственное тело напряглось. Он не мог понять, что именно он чувствовал. Возмущение, что Такэши был настолько смел, или что она позволила себе дойти до этого состояния. И в тишине впервые стало слышно, как тяжело она дышит. — “Ты не командир призраков. Ты командир людей,” — сказал он. — “И если ты рухнешь — всё, что мы строим, рухнет вместе с тобой. Сейчас — ты сдаешь командование. Мне. Джеки. Порко. Поняла?” Она смотрела куда-то мимо него. На секунду. И только потом — короткий, едва заметный кивок. — “На пару дней,” — пробормотала. — “Только… на пару дней.” Порко подошёл ближе. Положил руку ей на плечо. Не с силой. Просто — чтобы она знала: он здесь. Но она всё ещё глядела в пустоту, как будто там — прямо сейчас — стоял кто-то другой. И ждал, когда она вернётся. *** Комната казалась вырезанной из другого времени — старая, пыльная, с осевшим светом луны, затерявшимся в трещинах на стенах. Воздух был густым, как сгущённое молчание, но она его не замечала. Она не была одна. — “Ну, не сказать, что ты сильно выросла, но…” — протянул Кенни, сидя, как обычно, на подоконнике, с одним сапогом, болтающимся в воздухе. — “По сравнению с той девчонкой, что кричала на меня на складе, ты теперь, мать его, командирша.” — “Ты ещё тогда ей сказал, что она выживет,” — напомнил Эрвин, лениво перелистывая книгу на коленях. — “И был прав. Хоть в чём-то.” — “А я тебе верила,” — пробормотала Чарли, поднимая бутылку ко рту. — “Всем вам верила. Даже когда вы были неправы.” — “Спасибо,” — сказал Марко, криво улыбнувшись. — “Но ты и сама теперь выдаёшь… решения.” — “Ага, такие, что я бы по лбу тебе настучал,” — добавил Кенни, — “но поздно. Всё уже к чертям.” — “Я просто… я же всё помню,” — её голос стал тише. — “Каждого. Даже запах пороха в том коридоре. Даже как Эрвин однажды сказал, что командование — это одиночество.” Элис тихо хмыкнула, вытягивая ноги на полу. — “Ты больше не одна. Мы здесь.” Чарли кивнула. Её глаза были полуприкрыты, губы растянуты в слабой, почти детской улыбке. — “Мне хорошо с вами. Тут… спокойно. Никто не умирает. Никто не уходит.” И тогда он появился. Леви стоял у стены, как будто был там всё это время. Ни слова. Только взгляд. Остальные замерли — даже Кенни. — “Ты не злишься?” — спросила Чарли. Он молчал. Но это было как "да". Или "задолбала", в его стиле. — “Я думала, ты скажешь, что я сошла с ума.” — “Нет,” — сказал он наконец. — “Ты просто устала.” Она уставилась на него. Медленно поднялась, пошатнулась, облокотившись о стену. — “Ты не понимаешь. Я здесь чувствую себя собой. С вами. Я знаю, как вы думаете, что бы вы сделали. Я слышу это.” — “Это не мы,” — ответил Леви. Его голос звучал как шаг по камню. — “Это ты.” — “Ну и пусть.” — “Чарли.” Он подошёл ближе. Остальные расступились. Только он мог так идти — будто обрушивается весь мир, но именно ты держишь его центр. — “Он здесь.” Она моргнула. — “Кто?” — “Порко. Не отталкивай.” И в этот момент дверь медленно приоткрылась. Порко стоял на пороге, чуть нахмурившись, но не с гневом — с тревогой. Он уже знал, кого она там "видит". Но впервые — слышал, как она с ними разговаривает. Он шагнул внутрь, не торопясь. Она стояла, покачиваясь, с бутылкой в руке. Взгляд расфокусирован. Рядом с ней пустота. Но она смотрела в неё, как на живых. — “Чарли.” Она обернулась. И впервые — будто вспомнила, что он не призрак. — “Ты пришёл…” — “Конечно,” — он подошёл ближе, протянул руку. — “Дай мне это.” Она не спорила. Только медленно вложила в его ладонь бутылку. Пальцы дрогнули. Она попыталась улыбнуться, но вышло криво. — “С ними весело,” — прошептала. — “Мне так легко… легче, чем за все три года.” Он посмотрел в её глаза. — “Ты не должна оставаться с ними.” Она вздохнула. Обернулась — призраки молчали. Эрвин смотрел внимательно. Кенни ухмыльнулся. Марко что-то шепнул Элис. Леви шагнул ближе. Его глаза стали мягче, чем она когда-либо помнила. — “Ты уже сделала своё. Дай теперь другим.” И она кивнула. Почти неосознанно. Закрыла глаза. Снова повернулась к Порко. — “Останься…” Он не ответил — просто подошёл, аккуратно поднял её на руки. Она не сопротивлялась. Уткнулась лбом в его шею. Горячее дыхание, слёзы, которых она не чувствовала. Он уложил её на кровать. Прикрыл. Остался рядом. Призраки исчезли. Остался он. *** Чарли проснулась от шума. Сначала ей показалось, что это выстрел — короткий и глухой. Потом осознала: просто кто-то открыл дверь слишком резко. Голоса налетели, как ветер в разбитое окно — тревожные, сбивчивые, перебивая друг друга. — “…если ещё день, без свежей воды мы начнём терять…” — “…могли бы предупредить, мать их, раньше, теперь весь план под…” — “…и ещё — Йегеристы. Один из патрулей вернулся не по графику. Говорят, они что-то вынюхивают.” — “Закрой рот, если не хочешь, чтобы я засунул тебе его обратно в глотку,” — процедил Порко, и она услышала, как он поднимается, стул скрипит. — “Сказано было: не тревожить. Не понял, блядь, по-нашему? Или ваш акцент помешал?” Чарли с трудом поднялась на локтях. Голова гудела, как пустой резервуар. Мир качался, словно кто-то задел горизонт. Она моргнула — и на грани зрения мелькнула знакомая тень, у окна. Слишком быстро, чтобы разглядеть. Слишком явственно, чтобы не узнать. “Леви?” Но в комнате был только Порко. Он стоял перед бойцами, перекрыв проход, как стена. Один из них — юный, с красной повязкой на руке — смотрел поверх его плеча, заметив, что Чарли проснулась. — “Она в порядке?” — шепнул он. Неуверенно. Порко обернулся, и выражение его лица на мгновение сменилось — с раздражения на беспокойство. — “Похмелье, не агония. Проваливай.” Чарли медленно села. Пальцы дрожали, но в глазах появился фокус. Она выдохнула, откинула одеяло, босиком ступила на холодный пол. Когда покачнулась, Порко оказался рядом — подставил плечо. — “Я держу,” — сказал он тихо. Она кивнула. — “Докладывай,” — бросила тем, кто еще стоял в дверях. И всё. Ни голоса, ни тени. Только тишина и запах гари от погасшей лампы. — “Поставки из южного маршрута не пришли. Люди на складах говорят — задержка минимум сутки. Без этой еды мы не выведем семьи через перевал. Плюс… патруль Йегеристов вернулся слишком рано. Похоже, они вышли на один из складов.” — “Склад 6-А?” — спросила Чарли. — “Да.” Она помолчала, сцепив руки. Тело болело — от недостатка сна, от вина, от всех решений, что она не успела отменить. — “Скажите Джеки, пусть меняет маршрут на северо-западный. Там ещё остались резервы. Перекинуть стариков туда, кто на ногах — вниз, по склону. Патруль — запутать, выпустить ложную группу на юг. Пусть идут по следу, и ничего не найдут.” — “А вода?” — уточнил кто-то из бойцов. Чарли склонила голову. — “Из шахты. Там подземный резервуар, никто его ещё не вычерпал. Вечером запустить перекачку. Троих отправить заранее.” Они замолчали. Потом — короткие кивки. Уважение. Недоверие сменилось уверенностью — не без остатка, но сдвинулось. Когда бойцы ушли, Порко всё ещё держал её под руку. Она осела на край кровати, вытерла лоб и, не глядя на него, пробормотала: — “Спасибо, что не дал мне говорить бред.” — “Не за что,” — хмыкнул он. — “Ты всё равно бы сказала. Но хотя бы не при всех.” Он сел рядом. Несколько мгновений — тишина. Потом: — “Ты знаешь, что тебе нужен воздух.” Она не ответила. Только закрыла глаза. На внутреннем экране — снова мелькнула та тень, что стояла у окна. — “Пойдём в город,” — продолжил он. — “Такэши согласен. Даже Джеки. Скажут, что нужно разведать маршрут. А на деле — тебе просто надо выйти отсюда.” — “Ты тоже хочешь, чтобы я развеялась?” — “Нет,” — честно сказал он. — “Хочу, чтобы ты жила.” Она всё ещё не открывала глаз. Но кивнула. Медленно, будто это движение весило тонну. *** В Черной Розе пахло кипятком, табаком и чужими надеждами. Чарли сидела на краю кровати, голова опущена. Мир был тише обычного, но не пуст. Где-то на грани сознания мелькнула тень, а потом голос — ровный, усталый, привычный: — Ты воняешь. Она хмыкнула. — Благодарю за диагностику, капитан. — Иди прими душ. Приведи себя в порядок. У тебя лицо как у трупа, а волосы как у бойца, которого поел конь. — Вот это уже оскорбление, — пробормотала она, но поднялась. Он был прав. Как всегда, черт бы его побрал. Промыла голову, сменила одежду. Нашла зеркало — впервые за долгое время — и заставила себя посмотреть. Живая. Больше или меньше, но живая. Когда она вернулась, Такэши и Джеки что-то обсуждали с Порко. Говорили тревожно, вполголоса. Она не стала вникать. — Я пройдусь, — сказала спокойно. Порко посмотрел на неё с лёгким удивлением, но не остановил. Она кивнула и ушла. Город встретил её пылью и солнцем. Она шла вдоль булыжной мостовой, будто без цели, но на самом деле просто — шаг за шагом возвращалась к себе. Люди вокруг смеялись, ругались, торговались. Жизнь продолжалась, как будто никто не готовился к побегу. Как будто титаны не шли, и мир не рушился. Чарли поймала себя на мысли: если бы всё было иначе, если бы они остались… кем бы она была? Ответа не было. Только свет, блеснувший на очках. Она замерла. Сначала подумала, что показалось. Но потом обернулась. Зик стоял у края площади. Спокойный. Даже расслабленный. — Ну надо же, — сказал он. — Вернулась. А я думал, ты выберешь уют, тёплую койку, Порко и своё маленькое марлийское семейство. Она молчала. — Но ты всегда была упрямая, — усмехнулся он. — Знала бы мама, что ты творишь на этом острове. Наверное, гордилась бы. Или плюнула бы тебе в лицо. Он наклонил голову. — Хочешь спросить, где Леви? Тишина. — Сначала я превратил его команду в титанов. Интересное зрелище, знаешь. Он их вырезал — одного за другим, как мясник. А потом нагнал меня, схватил. И тогда я взорвал себя. Взрыв был красивый. Лес, кровь, мясо. Не думаю, что от него осталось что-то… приличное. Хотя… — он усмехнулся. — Что в нём вообще было приличного? Надменный урод с голосом старика и комплексом бога. Твоё жалкое вдохновение. Её рука дернулась. Не думая, не колеблясь — кинжал Леви, спрятанный под пальто, вылетел из ладони и вонзился в плечо Зика. Он отшатнулся, лицо скривилось от боли. — Вот она — настоящая ты, — сказал он сквозь зубы. — И я ведь мог… мог прямо здесь, щёлкнуть пальцами — и превратиться в титана. Раздавить весь этот убогий рынок. Всех этих людей. Но… не время. Крики. Кто-то завопил. Появились Йегеристы — бегут с улицы, народ разбегается. Кто-то тащит ребёнка, кто-то падает, кто-то орёт, чтобы убегали. Чарли не двигалась. Стояла, как статуя. Глаза не отрывались от места, где стоял он. Но Зика уже не было. Он исчез. Растворился. Или просто слился с толпой. И тогда к ней подбежал Порко. Не касаясь, просто рядом. Смотрел на неё, на толпу, на кинжал, вонзившийся в мостовую. — Чарли, — тихо. Она повернулась к нему. Лицо всё ещё было каменное. Но в глубине — что-то надломилось. Там, где раньше была пустота, теперь росла ярость. И он всё ещё был там — Леви. Мельком. Тенью. В углу глаза. Молчал. Но стоял. *** Сначала — шёпот. Легкий, как ветер в переулках. — Ты подвела нас, Чарли. Она резко подняла голову. Никого. Комната — пуста. Только догорающий свет фонарей за окном. Она провела пальцами по вискам, сжала кулаки. Это усталость. Это стресс. Это просто... — Ты же обещала. Обещала, что мы не умрём зря. Элис. Ярко. Тихо. Прямо в сердце. Голос, который она слышала перед тем, как перестала плакать. — А ты выжила. Одна. Она села на край кровати. Виски стучат. Пульс давит в уши. Чарли мотает головой. Не сейчас. Только не сейчас. — Знаешь, каково это — гнить под завалами? Смех. Сухой, злой. Томас. — Ты не пришла. Ты нас бросила. — Ты плакала? — Марко. Горький, прямой. — Или сразу ушла к врагам? Она прижимает ладони к ушам, как будто это способно заглушить то, что внутри. Это не они. Это всё в голове. Ты не должна… Не сейчас. Где-то рядом — шум. Стук каблуков. Чей-то голос за дверью. Но она их не слышит. Только тех, кто давно уже мёртв. *** — «Если всё по расписанию, корабли будут у мыса к рассвету,» — Такэши выжидающе посмотрел на Чарли. — «Но припасы опять не пришли. Уже два дня.» — «Скорее всего, проблемы с перевалочным пунктом,» — ответила она. Голос — ровный, без дрожи. — «Или шторм. Мы сможем распределить остатки ещё на сутки.» О, как уверенно звучит. Прям как будто не ты закопала половину своей команды под стенами Шиганшины. — Ты нас бросила, Чарли. Элис. Голос, как из-под воды. Уверенный, без истерики. Холодный. Разочарованный. — Ты же обещала. Что мы вернёмся. Все. Она стояла у двери. Руки в крови. Взгляд — туда, где когда-то был свет. Теперь — только она и тени. — «Если переправу через восточную тропу затопит, у нас останется только центральный проход,» — Джеки нервно барабанил пальцами по столу. — «А он под наблюдением Йегеристов.» — «Найдём способ обойти их,» — коротко бросила Чарли. — Ты нас всех подвела, — раздалось справа. Томас. Сидит, вытянув ноги. Сухой смех, пустой взгляд. — Я умирал медленно, с разорванным позвоночником. Тебя не было. Ты должна была прикрывать нас, но исчезла. — Ты выбрала чужаков, — Элис не отставала. — Ты пошла за тем, кого должна была ненавидеть. — А теперь притворяешься героем? Марко. Появился неожиданно. На краю зрения. Лицо — мёртвое, взгляд — живой. До боли. — Плакала потом? Или сразу пошла обниматься с Порко? Уж лучше бы ты умерла с нами, — прошептал кто-то сзади. Неизвестный. Один из тех, кто пал безымянно. Она моргнула. Лицо каменное. — «...Чарли?» — Порко. Он почувствовал. Он всегда чувствует. — «Я слушаю.» — Она смотрела в карту. В карту, на которой всё уже будто давно проиграно. — Ты не просто оставила Леви, — снова Кенни. Уже ближе. — Ты бросила его, когда он нуждался. Он просил. А ты выбрала убежать. Он стоит у стены, прищурившись, как раньше, в баре. Только теперь — в её голове. Курит. Всё ещё в крови. — А ты называла себя его другом? — Он не хотел, чтобы ты помнила его таким. Но ты ведь даже это испоганила, — усмехнулся. — Ты сделала его символом своей слабости, — уже Эрвин. Прямой. Как приказ. Как суд. — Я умер, потому что верил, что ты найдёшь ответы. А ты... забыла о нас, Чарли. И теперь — они все. Стоят. Смотрят. Молчат. — «У нас нет времени на страхи,» — сказала она. Тихо. Не себе. Всем. — «Нам нужно двигаться. По плану.» Но голос уже сорвался. Порко смотрит. Он видит. И теперь он знает точно — она сражается не с врагом. С собой. *** В комнате не было света. Только слабый, рваный отсвет от города за занавешенным окном — он стелился по полу, будто что-то живое, пробирался к ней, к её ногам, к рукам, и растворялся в тени, не осмеливаясь коснуться лица. Воздух был спертым, влажным, как будто стены долго молчали и теперь слушали. Чарли сидела на полу. Спина — вдавлена в стену, будто так можно было не упасть глубже в себя. Колени — поджаты к груди, как у раненого зверя. Пальцы — впивались в виски. Кожа под ними горела, пульс бился прямо под ногтями. Боль — единственное, что ещё напоминало: я здесь. я не умерла. Но голоса не утихали. Они звучали с самого утра. Шёпотом. Потом — полуфразами, мелькающими как тени на краю взгляда. Теперь… они пели. Хором. Хриплым, холодным, слаженным. — Ты жива. — А мы — нет. — Справедливо? — Ты ела сегодня. Пила. Дышала. — Ты улыбалась. Смеялась рядом с марлийцем. — А мы — гниём. В сырой, чёрной земле. Чарли зажмурилась. Сдавила виски сильнее. До боли. До белых вспышек за веками. — Замолчи... Но вместо тишины — тени. Они растекались по стенам, подбирались к ней. Медленно. Беззвучно. Неумолимо. Как кровь, просачивающаяся из старых шрамов. Сначала — лицо. Размытое, распухшее, будто пропитанное водой. Элис. Один глаз — выбит. Второй — стеклянный, скользит, как мрамор в лунке черепа. Полголовы — смято. Как бумага. — Ты обещала. — голос тихий. Леденящий. — «Я вернусь за вами». Но пришла только за кинжалом, Чарли. За вещью. Не за нами. В груди — будто сломалась кость. Не громко, но с хрустом. Ещё одна тень. Ближе. Томас. Шея — сломана. Горло — открытое, как второе лицо. Из него — не кровь, не плоть. Только тишина, капающая на пол. — Ты слышала мой крик. — он улыбается. Ртом, и горлом. — Но ты повернулась спиной. Так было проще, да? Чарли сжала зубы. Закусила губу. Кровь — тёплая, солёная. Живая. Я здесь. Это не настоящее. Это… Но воняет смертью. Прямо из угла комнаты. Третий. Марко. Улыбка — обломки. Три зуба. Один глаз. Вся нижняя челюсть — чёрное месиво. — Ты плакала? — спрашивает он, как будто невинно. — Или сразу пошла к нему? К Порко. К новому брату, к новой стае. К тем, кто нас убивал. — Ты сидела рядом с ним, Чарли. Смеялась. А я — лежал в канаве без лица. Чарли втянула воздух, но он был как мокрый пепел. Грудь не раскрывалась. Она задыхалась. В собственном теле. А голоса продолжали: — Дураки, которые верили в тебя. — Ты — наша ошибка. — Ты должна была умереть с нами. Чарли зажала уши. Ладони соскользнули по вискам, пальцы вцепились в волосы. Заткнитесь… пожалуйста… Но стоило закрыть глаза — всё нахлынуло сильнее. Она снова была там. Где никто не выжил. ------ Огромное поле, заросшее высокой травой. Лес справа. Холм позади. Перед ней — её отряд. Шутки перед выдвижением. Последние глотки воды. Проверка снаряжения. Никто не думал, что это будет в последний раз. Вспышка — и всё в крови. Томас кричит, оборвано, глухо. Элис пытается вытащить Марко из пасти титана, и её руки — оторванные — всё ещё цепляются. Она бежит. А в ответ — только хруст, и крик, и хлопанье мясных челюстей. Они умирают один за другим, а она идёт дальше. ------- Возвращение в комнату — как удар током. Но голоса теперь ближе. Звонче. Их много. Они повсюду. — Ты командовала. — Ты нас туда повела. — Ты знала, что это ловушка. — Хотела быть героем. А стала мясником. — Ты предала Эрвина. — Ты предала Леви. — Ты жила. Пока мы умирали. Она захныкала. По-настоящему. Сдавленно. Слёзы текли без разрешения. Пальцы дрожали. Она не была к этому готова. Никогда не будет. И тут — тишина. Густая. На секунду — пугающе спасительная. Потом голос. Низкий. Хриплый. Как будто окурок застрял в горле. — Ты не смогла остаться с ним, да? Кенни. Он сидит на стуле у стены. Как будто всегда там был. Шляпа на затылке. Лицо полутенью. В глазах — не жалость, не ненависть. Пустота. — Дала ему то, что он искал. А потом сбежала. Разве не так? Чарли задышала чаще. Нет. Он не настоящий. Это не он. Это… — Последняя просьба Леви была — чтобы ты осталась. А ты? Ты даже не обернулась, когда уходила с Порко. Даже тогда, в Либерио, не спросила, жив ли он. Не пришла. Он не повышает голос. Ему не нужно. Его слова — как лезвия. Вонзаются и не вытаскиваются. — А теперь что? Плачешь? Потому что не убила Зика с первого раза? Смешно. У тебя был шанс. Ты выбрала промах. И прежде чем она успевает что-то сказать — ещё один голос. Усталый. Леденящий своей ровностью. Знакомый до судорог. — Ты подвела их всех, Чарли. Эрвин стоит в проёме двери. Прямой, даже мёртвый. Рука к груди — как тогда, перед последним броском. Осколки лица, но взгляд — остался прежним. Ведомым идеей. Давящим. — Ты должна была добраться до подвала. Узнать всё. Донести правду. Вместо этого ты снова запуталась в эмоциях. Как всегда. — Из-за твоих сомнений погибло больше людей, чем ты можешь вспомнить. — Я умер за это. Почти весь разведкорпус умер за это. А ты всё ещё жива. Всё ещё пытаешься оправдаться. Чарли затряслась. Каждое слово — как пуля. Она хотела закричать. Сломать. Вырваться. Но голос Эрвина стал тише. Опаснее. — Если ты снова не примешь решение, Чарли… если не выберешь сторону — ты погубишь всех. И Леви. И Порко. И тех, кто ещё остался. — Ты не лидер. Ты слабость. Живая слабость, ходящая на двух ногах и носящая наши имена, как груз. Комната дрожала. Нет — не комната. Мир. Её мир. Всё, что держалось на нитке — теперь рвалось под напором одного-единственного голоса. Его. — Ты теперь часть их. Всех тех, кто оставил. — «Замолчи.» Хрипло. Почти шёпотом. Она дрожала, вжимаясь в пол, будто тот мог спрятать. Но он не унимался. — Ты променяла меня. Променяла то, что у нас было. Променяла всё. — «Я не была с ним. Не так… Не как с тобой!» — прорывается изнутри, как крик, которого не было годами. — «Ты же знаешь! Ты же знал…» Он не отступает. — Ты выбрала войну. Ты снова выбрала уйти. — «Я хотела остаться!» Она поднимается с пола, цепляясь за край кровати. Голова кружится, мир накренён, как палуба во время шторма. Она пошатывается, делает шаг — и влетает плечом в комод. Он с грохотом падает. — «Я не могла остаться, Леви, ты слышишь?!» — кричит, будто он за дверью, будто он живой. — Ты оставила меня умирать. А потом даже не пришла попрощаться. В стену летит первый кулак. Снова. И снова. Пока пальцы не срываются в кровь. Пока не рушится зеркало — и отражение падает осколками. Она сама — разбивается вместе с ним. — «Ты лжёшь!» — голос сорванный, яростный, испуганный. — «Я бы вернулась! Я… Я надеялась остановить его, ты понимаешь?! Я хотела остановить Эрена…» — и тишина на мгновение будто замирает. Но голос возвращается. — Ты оставила даже надежду. А теперь притворяешься, что всё не зря. — «Я не притворяюсь!» — она срывается. Подхватывает ближайшее — стакан, лампу, подушку — всё летит в стены, в тени, в несуществующего Леви. — «Это не ты! Это не настоящий ты!» Он не отвечает. Но говорит другой голос. Элис. Томас. Марко. Все разом. — Ты кричишь, но разве мы услышали тебя, когда умирали? — Ты не успела к нам. Так, как не успела к нему. Голоса усиливаются, как ревущий хор. Они перекрывают друг друга, заливают уши, давят на грудь. Чарли кричит — в голос, в страх, в отчаяние. Она хватается за голову. Колени подкашиваются. — «Хватит! Прошу! ХВАТИТ!!!» Тишина. Ощутимая, почти вязкая. Как если бы всё в мире вымерло. Пульс — в висках. Вкус крови — во рту. Слёзы — уже не текут, они засохли на лице. И тут, в этой тишине, как трещина в стекле —звучит голос. — Ты ведь всё равно на нашей стороне, Чарли. — Правда? **** Коридор был тёмным, как обычно по ночам в казарме. Лишь скудный свет из-под дверей напоминал: кто-то ещё не спит. Порко сидел у стены, вытянув ноги вперёд, и лениво курил. Такэши — рядом. Тот молчал, глядя в пустоту напротив. Напряжение между ними повисло как паутина — почти незаметная, но прочная. — Ты заметил? — Порко выдохнул дым и покосился на соседа. — Она всё ещё их слышит. Призраков. Но вроде… держится? Такэши повернул голову, собираясь ответить —но не успел. Из-за двери донёсся голос. Тихий, будто бормотание сквозь зубы: — «Это не так… Я хотела остаться…» Порко застыл. Сигарета выпала из пальцев, угасая на каменном полу. Голос становился громче. Резче. Словно нарастал, как надвигающийся шторм: — «Я не была с ним, Леви! Это не так! Я… я не могла…» Затем грохот. Что-то тяжёлое упало, прокатилось по полу. Следом — звон стекла, крик, уже сорванный: — «ХВАТИТ! ПРОШУ!!! ХВАТИТ!!!» — Чёрт. — Порко встал рывком. Такэши — за ним. Джеки показался в конце коридора, в старой майке, с растрёпанными волосами и самым глупым в мире выражением «что вообще происходит» на лице. — Это она? — пробормотал он, уже ускоряя шаг. — Конечно, это она! — рявкнул Порко. Они рванули к двери. Постучали. Один раз. Другой. — Чарли! — Порко ударил кулаком. — Эй! Открой, это мы! Всё нормально, ты не одна! Внутри — тишина. Но не та, что безопасна. Тишина, в которой что-то затаилось. В которой собирается шторм. — ЧАРЛИ! Джеки навалился плечом на дверь, но та даже не дрогнула. — Заперто! — выдохнул он. — Я попробую окно? — У неё окно выходит в пустой внутренний двор, не выберешься! — Такэши уже лез под косяк, проверяя, можно ли сломать замок. — Чарли, слышишь меня?! — Порко почти вцепился в дверь. — Это не они. Их нет. Это всё не по-настоящему. Открой. И тут, в ответ — новый взрыв грохота внутри. Что-то разбилось. Кто-то закричал. Она. — Назад, — процедил Порко. — Сейчас выбьем. *** Тишина. Не такая, как раньше — не гулкая, не разрывающая. Эта была… тёплой. Обволакивающей. Почти материнской. Голоса исчезли. Стены — целы. Мебель — недвижима. И в этом мёртвом покое — он. — Чарли. Голос. Тот самый. Узнаваемый даже сквозь вечность. Она вскинула голову. Лицо мокрое. Руки дрожат. Кровь в царапинах свернулась на ладонях. — Почему… — хрипло. Негромко. — Почему Леви умер? Он не ответил сразу. И мир вокруг изменился. Ханджи — у костра, бинты на лбу, усталость в глазах. А рядом — он. Леви. Живой. Половина лица перечёркнута шрамами. Один глаз скрыт. Он сидит в кресле, держит кружку. Курит. Дышит. И — смотрит. На неё. Сквозь время, сквозь всё. Как будто знал, что она всё это время рядом. Чарли выдохнула. Губы дрожали. В горле что-то скреблось. Облегчение накрывает, как мокрое одеяло после дождя: не греет, но ты всё равно в нём. — Я спас его, — сказал Эрен. Его голос — гладкий, ровный, почти убаюкивающий. — Он жив. Не целый. Не прежний. Но жив. Новый образ. Дом. Маленький. Белый. Кресло у окна. Леви сидит в нём, худой, с книгой в руках. На полу — детские игрушки. За окном — сад, качели. Тёплый свет. Тишина, в которой можно жить. — Ты можешь быть с ним. Я видел вас. Я видел вас счастливыми. У Чарли задрожали пальцы. Сердце стучало под рёбрами, как птица в клетке. — Ты заслужила это. Дом. Будущее. Жизнь. Пауза. Ласковая. Почти… человечная. — Но всё имеет цену. Пыль. Пепел. Порко. Бледный, осунувшийся, всё ещё шатается после боя. Он идёт навстречу Фалько. Тело Порко изгибается. Его глаза встречаются с её — прямо, точно, узнавая. А потом всё — рвётся. Плоть. Жизнь. Всё. Эрен не смотрит прочь. Голос — почти шёпот: — Вот твой выбор. — Ты не можешь иметь обоих. — Леви. Или Порко — живым. — Ты сама знаешь. Одно исключает другое. Она всхлипывает. Не замечает, как садится на пол. Колени подогнулись сами. Сердце стучит где-то в горле. Образ Леви — его шрам, его тишина, его сигареты у окна. Порко — его злость, упрямство, глаза, когда он думал, что она не смотрит. — Я не могу… — прошептала. — Не между ними. Эрен не давит. Он не торопит. Просто ждёт. И тишина снова становится звуком. Пульс в висках. Слёзы на губах. Жизнь — разбитая и настоящая. *** Грохот. Один. Второй. Третий. Дверь поддалась. Вылетела с грохотом, словно устав от попыток удержать то, что было по ту сторону. Порко ввалился первым. И… замер. Кровь — повсюду. Не лужи — разводы, капли, пятна, как отпечатки боли. Зеркало разлетелось осколками по полу, мебель — перевёрнута, стены — исцарапаны, будто когтями. В воздухе — медный запах и что-то ещё. Тишина после крика. А посреди всего — Чарли. Она сидела, прижавшись к стене, будто всё это происходило без неё. Волосы — отрезаны. Не аккуратно, не ножницами. Коса — расплетена, остальное — неровно срезано, клочья лежат вокруг, как сброшенная кожа. Кровь стекала по виску, по шее. А губы… губы шептали: — Спаси… Я… отдам… что хочешь… Её взгляд был не на нём — сквозь него. Как будто всё ещё не здесь. Всё ещё в другом месте. В аду, который он не мог представить. Порко рухнул перед ней на колени. Обнял. Аккуратно. Осторожно, будто она могла рассыпаться. Коснулся губами её лба, щеки, плеча. Говорил что-то бессвязное, совсем не то, что хотел. — Я здесь… Я тут… Всё… тише, слышишь? Позади — бег. Шаги. Такэши, с лицом белее бинтов, кинулся в сторону умывальника. Джеки, сонный, в одном рукаве, уже рылся в аптечке. В комнате царил хаос, но они начали действовать слаженно. — Подержи. — Такэши сунул Порко флягу. — Пульс… слабый, но есть. — Джеки. — Чарли, посмотри на меня. Посмотри. Она не сопротивлялась, когда её усадили. Не вздрагивала от антисептика. Не моргала, когда иголка коснулась кожи. Смотрела… сквозь. Но улыбалась. Слёзы катились по щекам, а улыбка оставалась. Такая — как у человека, который наконец отпустил. Или сдался. И неважно, какое из этих чувств было ближе к правде. Порко держал её за руку, чувствовал, как дрожит каждая косточка. И в этот момент понял: если ей придётся заплатить за спасение — он заплатит первым. *** Они лежали на крыше. Не рядом — вместе. Она — прижатая к нему, нога закинута на бедро, ладонь на груди, щека у шеи. Он — недвижим. Не от страха. От осознания. Он не сразу понял, что это действительно происходит. Слишком долго её руки были только жестами. Движением вперёд — и сразу назад. Он помнил каждое такое движение. — Не трогай, Порко. Она тогда отпрянула, когда он всего лишь коснулся её плеча. Даже не слишком крепко. Просто — попытался быть ближе. И взгляд у неё был колючий, будто он пытался отнять что-то чужое. Теперь — всё иначе. Её рука на его груди. Тёплая, настоящая. Он чувствует, как сердце стучит под ней — отчётливо, громко, почти слишком живо. Она не убирает ладонь. Только водит ею по ткани, будто хочет услышать биение ещё раз. Он не шевелится. — Ты слишком близко. Так она сказала тогда, когда он остался после собрания. Она не смотрела на него, просто отстранилась, будто шаг назад спасал от чего-то страшного. Он тогда ушёл. Не сказал ни слова. А сейчас — она не делает шаг назад. Она делает шаг вперёд. Ложится ближе. Обнимает. Накрывает его своим телом, как будто ищет тепло в последнем прибежище. Он чувствует, как её волосы щекочут шею, как колено давит в бок, как рука скользит к ребрам. Она не говорит ни слова. Но всё говорит её тело. Он осторожно прижимает её к себе. Сначала неуверенно. Потом — крепче. Словно боится, что если не обнять сейчас, больше не получится. — Это не про нас. Она однажды сказала это резко. Обрезала разговор, не глядя ему в глаза. Про них не могло быть. Ни "нас", ни "мы". И он понял, что её не сдвинуть. Не тогда. А сейчас — она сдвинулась. И это значит всё. Он закрывает глаза. Запоминает, как она дышит. Как чуть дрожит плечо. Не от холода. Не от страха. От близости. Когда шаги приближаются, он чувствует, как она напрягается. Но не уходит. Не убирает руки. Она остаётся. Он знает, что это конец. Не потому что услышал. Потому что почувствовал. Это её прощание. Без слов. Без рвущих фраз. Просто позволила быть рядом. И это — самая страшная форма любви, какую он когда-либо знал. *** Она не пошевелилась, когда шаги стали ближе. Только глаза чуть сузились — не от страха. От узнавания. А потом — медленно, будто во сне — повернулась. Посмотрела на них, как на людей, чьё возвращение было написано задолго до их прихода. И положила голову Порко на плечо. Словно ставила финальную точку в главе, которую пережила. Тихо, без надрыва, сказала: — Я вас ждала. Райнер остановился первым. Пик — рядом. Они оба замерли, как будто не узнали её. Или узнали — и от этого стало страшнее. — Чарли… — начал Райнер, и в его голосе было слишком много осторожности. Он посмотрел на её волосы, на засохшую кровь, на рваные бинты и тишину в её глазах. Чарли не шевелилась, даже когда Райнер заговорил. — Мы здесь не одни, — сказал он, осторожно выбирая слова. — С нами остатки армии Марлии. Что от неё осталось. Пик добавила: — И не только они. Некоторые из тех, кто раньше был против нас, тоже с нами. Те, кто понял, что теперь нет сторон. Есть только конец. Или шанс его остановить. Райнер кивнул. Его голос стал твёрже: — Мы пришли, чтобы остановить Эрена. И Зика. Прекратить Гул Земли, пока это ещё возможно. Мы знаем, что он жив. Знаем, что Зик тоже где-то здесь. — Он больше не человек, — добавила Пик. — Он… идея. Ядро чего-то ужасного. Эрен был человеком. Но теперь… — Он ходит по краю. И с каждым днём шаг ближе, — закончил Райнер. Тишина зависла над крышей. Чарли слушала, не перебивая. Только её пальцы продолжали рисовать узоры на руке Порко. Взгляд — направлен в пустоту. — И ты нужен нам, — сказала Пик уже прямо Порко. — Не как воин. Не как брат. Как свидетель. — Как тот, кто выжил и всё понял, — добавил Райнер. — Мы знаем, как ты изменился. И мы… больше не можем бороться вслепую. Порко молчал. Его губы сжались в тонкую линию. Он не ответил — посмотрел на Чарли. — Иди, — сказала спокойно. — Но прежде, останься еще ненадолго. Он не стал спорить. Только шагнул ближе. Обнял. Слишком крепко, будто на случай, если это навсегда. Чарли не отстранилась. Только пальцы сжались на его спине — на секунду. Она не сказала ни слова. И когда он отстранился, и вместе с Райнером и Пик начал спускаться с крыши, она всё ещё смотрела вперёд. Она кивнула. Всё так же спокойно. Как будто уже знала, чем всё кончится. *** Нижний город стоял пустой. Чарли закрыла за собой дверь «Чёрной розы», как закрывают гробницу — тихо, с усилием, будто прощалась с частью себя. Замок щёлкнул. Она постояла на пороге, глядя на вывеску, качнувшуюся от ветра, потом повернулась и пошла. По улицам, где ещё недавно толпились семьи, бегали дети, сновали бойцы, теперь были только тени. Ушли. Почти все. По плану. Она успела. Шаги гулко отдавались в камне, в пустых оконных проёмах, в подворотнях, где больше не дежурят дозорные. Шаркающие, медленные. Чарли поднималась по ступеням, ведущим на верхний уровень — туда, где за пределами стен уже ждал воздух. В её руках, прижавшись к груди, сидела рыжая кошка. Её глаза были полузакрыты — будто она понимала, что происходит, и предпочитала не вмешиваться. За стенами, чуть в стороне от вымощенной дороги, стоял дирижабль. Серый, массивный, с полупустыми гондолами. Люди сновали вокруг: таскали ящики, проверяли клапаны, перекрикивались. Последние приготовления. Последние, кто останется. — Всё почти готово, — сообщил Такэши, поднимаясь по трапу. Он бросил взгляд на Чарли. — Осталось только... — Подождите немного, — сказала она, не дожидаясь. — Сколько? — Пока не вернусь. Она остановилась перед ним и осторожно передала кошку. Шадис сидел на низкой бетонной плите, облокотившись на колени. Рядом — его старая винтовка и пустая фляга. Он поднял взгляд, когда Чарли вошла. Секунда — и брови его медленно поползли вверх. — Значит, ты всё же решилась на это. — Он кивнул на её волосы. Она провела пальцами по обрубленным прядям, будто впервые заметила. — Неважно. — Забавно. Ты же с упрямством идиотки отращивала их до самой земли. Даже когда мешали стрелять, даже когда горели. — Времена меняются. — Ага, — сухо усмехнулся Шадис. — Только вот некоторые упрямства — они вроде якорей. Когда срезаешь… можешь уплыть слишком далеко. Она не ответила. Только смотрела. Понимала. — Пойдём, — сказала наконец. — Всё готово. Дирижабль ждёт. Шадис медленно покачал головой. — Нет. У меня тут ещё дело. Одно старое. — Упрямый, как всегда. — А ты — как твой отец. До последнего. Молчание между ними растянулось, будто последнее дыхание города. — Береги их, Чарли. — Постараюсь. Она развернулась и вышла. Дверь за её спиной скрипнула, как-то особенно тягуче. На улице было тихо. Слишком. Пыль, рассвет и запах пепла. И вдруг — хриплый, рвущийся, нечеловеческий рёв. Звероподобный. Она застыла. Кошка в руках? Нет. Её уже нет. Только пустота и рёв, как сигнал: всё началось. *** Шадис сидел на низкой бетонной плите, облокотившись на колени. Рядом — его старая винтовка и вытертая фляга. Он поднял взгляд, когда Чарли вошла. Несколько секунд — и брови поползли вверх. — Значит, ты всё же решилась на это, — бросил он, кивнув на её волосы. Она провела пальцами по неровным, рваным концам, будто на ощупь проверяя, настоящая ли теперь стала. — Неважно, — отозвалась. — Ха. А ведь только ты с упрямством отращивала их до самой земли. Даже когда мешали целиться, даже когда горели. — Стало легче дышать. — Она пожала плечами. — И голову легче теперь нести. Он крякнул. Посмотрел на неё не то с уважением, не то с досадой. Сложно сказать. — Пойдём. Дирижабль почти готов. Шадис не двинулся. Вместо этого сунул руку под лавку, достал обёрнутый в ткань свёрток и передал ей. — УПМ. У меня был запасной. Появился повод отдать. Она взяла его — осторожно, почти бережно. Пальцы дрогнули. — Спасибо. — Не за что. Всё равно тут валяться бы начал. А тебе может пригодиться. В последний раз. Молчание растянулось между ними. — Ты не летишь? Он покачал головой. — Нет. У меня тут осталось одно старое дело. Надо его закончить. — Упрямый, как всегда. — А ты как твой отец. Только не врёшь себе так часто. Она кивнула. Почти без улыбки. Почти с теплом. — Береги их, Чарли. — Постараюсь. Она повернулась, тяжело шагнула к выходу. У порога задержалась. Не обернулась. Просто: — Спасибо, Кит. Дверь закрылась за ней. А потом — как гром среди ясного неба. Хриплый, звериный, рвущийся изнутри рёв. Он перекрыл всё: тишину, мысли, даже звук её шагов. Звероподобный. Чарли застыла. Сжала УПМ в руке. Ничего. Просто значит — пора. Она затягивала ремни УПМ без спешки. Металлические пряжки щёлкали сухо, газовые баллоны крепко садились в держатели, лезвия вставали на место. Пальцы двигались привычно, будто тело само помнило, как всё должно быть. Как тогда — в первый раз, когда рядом стоял он и проверял каждую застёжку, каждый болт. Но теперь никто не проверял. Она просто подняла голову, нажала рычаг — и полетела вперёд. Город был в огне. Шиганшина дымилась, будто выдыхала последние остатки жизни. На улицах бежали — и умирали. Из окон вырывались крики. Над крышами — грохот, разрывы, идущие наспех бои. Йегеристы, солдаты, титаны. Везде. Какое-то дёрганое безумие, где никто уже не различал, кто враг, а кто нет. Она двигалась сквозь это, как будто сквозь воду. Рубила. Уклонялась. Прыгала. Не думая. Один из них — солдат с красной повязкой — почти достал её, прежде чем она всадила клинок ему в бок. Успела выдернуть. Прыжок — и дальше. На перекрёстке стояли два титана — бывшие люди. Один со слишком короткими руками, другой с вытянутой челюстью и глазами, полными безумия. Она прошила шею первого, второй едва не схватил её за ногу. Газ, рывок — она ушла вверх. Она стояла на крыше разрушенного здания. Ветер рвал лоскуты мантии. На горизонте грохотали взрывы, крошились стены, рушились дома. И тогда она увидела его. Порко. Уже в человеческом теле. Кровь стекала с его лица, одежда почти вся была изодрана. Он шёл, шатаясь, но прямо. Фалько — титан, уродливо новый, с тонкими, вытянутыми конечностями и щелкающей челюстью — метался, не зная, куда броситься. Он был без ума. Без памяти. Но тело помнило: еда — там. Рядом лежал Райнер. Не двигаясь. Его тело, покрытое обломками брони, почти не дышало. Он ждал. Он позволял себя сожрать. И тогда Порко шагнул вперёд. Он не кричал. Он не звал. Он просто пошёл — прямо к Фалько. Глаза у него были пустыми, но ясными. Чарли стояла. Не двигалась. Смотрела. Они встретились взглядом. На расстоянии. На несколько секунд. И он улыбнулся. Совсем чуть-чуть. Почти по-человечески. Я сам выбрал. Титан Фалько рванулся. Зубы сомкнулись. Хребет Порко хрустнул, и его не стало. Она не отвернулась. Просто продолжала стоять. Смотреть. Шиганшина горела. Воздух был густым от пепла и крови. А она всё стояла. И ждала. *** Он чувствовал, как его тело разрывается. Грудная клетка хрустела под давлением челюстей, будто ломались дрова. Боль была абсолютной — не боль даже, а чистый белый шум, в котором тонуло сознание. Он был уверен: это конец. И вдруг — ничего. Не темнота. Не свет. Просто — ничего. А потом он стоял. На коленях. Обугленный, обессиленный, дышащий тяжело, но — живой. Перед ним — сгустки пара, клубящиеся и разлетающиеся, как туман над болотом. Пар исходил от титанского тела — уже сдувшегося, умирающего. И в центре этого — Фалько. Маленький. Потрясённый. Возвращённый. Но не он один. Порко моргнул. Поднёс руку к лицу. Настоящую руку. Кожа была цела. Кровь текла — но жила. Его сердце билось. Он чувствовал это, чёрт возьми. — Что?.. Он не успел спросить. Не успел встать. Что-то врезалось в него с силой, сбив с ног. Ремни, сталь, запах мыла и дыма — Чарли. Она прижала его к себе, зацепилась крюками и взмыла в воздух. Мир сорвался в хаос. — Эй, какого... — попытался он выкрикнуть, но рот был полон воздуха и вкуса её кожи, дыма и крови. Пар стелился над улицами, скрывал всё вокруг, оставляя только обрывки разрушенного города, свист ветра в ушах и удары сердца — его и её. Они приземлились у старой конюшни. Две лошади — уже осёдланные, дёргались в нетерпении, как будто чувствовали, что это конец чего-то важного. Чарли поставила его на ноги — грубо, будто не мужчина перед ней, а охапка бревен. — Тяжёлый ты, — выдохнула она и отвернулась, будто спасла его между делом. Просто ещё один пункт в плане эвакуации. Он выругался сквозь зубы, опёрся на стену. — Что, чёрт побери, произошло? Я... Я умер, я точно... я это чувствовал. Я... Он замолчал. Она спокойно поправила прядь коротких волос, перекинула ремень через плечо, и пошла к лошадям, не сказав ни слова. Он смотрел на неё. Её лицо не выражало ничего. Ни радости, ни боли, ни страха. Только спокойствие. Будто всё шло так, как она задумала. Будто это было нормально — выдернуть мёртвого человека из пасти Титана. Порко провёл ладонью по лицу. Оно дрожало. — Ты, — начал он, но замолчал. Всё ещё не верил. Я должен быть мёртв. Должен был отдать себя. Я… Он сел на лошадь. Слов не находилось.Только один взгляд в её сторону. И тишина между ними. *** Он сидел у открытого люка, откинутый к стенке, держась за край сиденья так, будто от этого зависело его равновесие, а может и разум. В ушах гудело. Ад остался внизу, но запах пепла и пара всё ещё забивался в нос. Дирижабль взмыл в небо — мягко, с едва ощутимым рывком, как будто не над полем боя, а над сном. Но это был не сон. Порко смотрел вниз. Город — разваливался на части, как старое яйцо: трещины шли по улицам, по крышам, по памяти. Где-то ещё стреляли, кто-то ещё кричал, но это уже не имело значения. Потом — стены. Они треснули, одновременно, как будто кто-то щёлкнул пальцами. И изнутри начали выходить они. Колоссы. Медленные, паровые, обречённые. Он знал, что это значит, все знали. Это был Гул Земли. Это был приговор. Но Порко не смотрел на них. Он смотрел на Чарли. Она стояла ближе к передней части гондолы, зацепившись за перила, ветром ей трепало волосы — короткие, неаккуратно обрезанные, и всё равно её. Лицо — спокойное. Слишком спокойное. Как у человека, который знает, что вот он, финал. И он её устраивает. Он не узнавал это выражение. Нет. Или просто раньше не смотрел так. Он чувствовал, как его тело дрожит. Сначала — от холода. Потом — от осознания. Я был мёртв. Я должен был быть мёртв. В горле что-то застряло. Он хотел выругаться, ударить кулаком в металл — но только сжал руки крепче. Он пытался дышать ровно. Безуспешно. Чарли обернулась. Их взгляды пересеклись. — В порядке? — спросила она. Спокойно. Почти буднично. Он качнул головой. Потом — всё же выдохнул: — Почему? Слово упало между ними, как камень. Она чуть улыбнулась. Почти печально. — Я не могла иначе. Это мой выбор. Прости, что решила за тебя. Он смотрел. Просто смотрел. На неё. На то, как у неё в глазах пряталась боль, но не та, истеричная, а уже прожитая. Не слёзы, а шрамы. И он понял, что она смотрит на него — иначе. Или он просто только сейчас понял, как она всегда смотрела. Он отвёл глаза. И сразу снова поднял. Потому что был жив. Потому что она решила, что он должен быть жив. ...какого чёрта ты натворила, Чарли… Но вслух не сказал. Не мог. Порко стоял в тени, едва сдерживая бурю чувств, которая всё настойчивее поднималась в груди. Он не мог больше молчать. Он не мог скрывать это. Чарли была рядом, она всегда была рядом, но теперь... Теперь всё менялось, и он не знал, как с этим справиться. — Чарли, — его голос был низким, напряжённым, как будто он сам терял силу. Он поднял глаза и встретился с её взглядом. — Я… я должен тебе признаться. Я не могу больше скрывать этого. Ты мне очень дорога. Больше, чем я мог бы когда-либо сказать. Больше, чем я сам понимаю. Я не хотел, чтобы это случилось, но не могу больше стоять в стороне и смотреть, как ты уходишь, не сказав мне этого. Чарли не сразу ответила. Она просто стояла, не отводя взгляда. В её глазах мелькнула какая-то неожиданная мягкость, но всё же она оставалась сдержанной. Затем, будто внутренний конфликт был завершён, она медленно подошла к нему, и её рука мягко коснулась его щеки. Порко ощущал тепло её пальцев на своей коже, и это было чем-то почти болезненно знакомым, как если бы её прикосновение было последним. — Ты мне тоже дорог, Порко, — её голос звучал сдержанно, но он почувствовал в нём тяжесть, будто она скрывала что-то большее. — Ты всегда был. Словно в ответ на её слова, он почувствовал, как его сердце сжалось. Чарли, не торопясь, опустила руку, оставив её ладонь на его щеке. Она сделала глубокий вдох и, собираясь с силами, продолжила: — Я видела Леви. Он жив. Ты найдёшь его в Лагере выживших. Он будет там. Я… знаю, что ты найдешь его. Порко почувствовал, как его дыхание сбилось. Он не ожидал услышать это. Всё в его голове перевернулось, и он просто молчал, пытаясь понять, что именно она сказала. Леви… жив. Но Чарли не давала ему времени на размышления. Вдруг её взгляд помутнел, как будто она уходила куда-то в другие мысли, и её голос стал странно тихим, будто она говорила с кем-то, кого он не мог увидеть. — Да, ещё пару минут, дай закончить, — сказала она, но уже не смотрела на него, а как будто обращалась к кому-то внутри себя. Она вернулась к Порко с какой-то решимостью, но в её глазах было нечто тревожное. Порко смотрел, как она протягивает ему папку. Он машинально берёт её в руки, но в следующий момент чувствует её прикосновение — лёгкое, как будто она хотела бы оставить на нём свой след. — Это для тебя, — тихо сказала Чарли, и её взгляд был таким же серьёзным. — Расскажи Леви, что я не забывала, никогда не забывала. Порко медленно раскрыл папку, глядя на рисунки и портреты. Каждый взгляд, каждый штрих был таким знакомым, таким реальным, что он почувствовал, как его сердце на мгновение остановилось. Там были все — те, кого он знал, и те, кого он потерял. И в том числе — он и Леви. Он даже не заметил, как она пошла. Он продолжал смотреть на изображения, а когда, наконец, поднял взгляд, то увидел, как она исчезает за дверью. Это было так быстро, что Порко не успел ничего сказать. В его голове раздавался глухой, отчаянный отклик. Он бросился к двери, но её уже не было. Он остановился на пороге, глаза пронзали пустоту коридора, где только что она была. — Чарли? — его голос звучал глухо, а сердце билось всё быстрее. Он ринулся в соседний отсек, но её не было. Вся палуба казалась пустой. Как если бы она исчезла. Он бегал по всему дирижаблю, отчаянно называя её имя. Вскоре к нему присоединились Такэши и Джеки, но её не было. И ни следа. Только пустота, которая окутывала дирижабль. Порко опустился на колени в одном из отсеков, в его руках всё ещё была та папка, но теперь она была тяжёлой. Всё это было как кошмар, который он не мог понять. Как будто мир вокруг него просто исчезал. Он искал её глазами, надеясь увидеть её где-то, но ничего не было. Только пустые, холодные коридоры. — Где она? — прошептал он, теряя рассудок. — Где ты, Чарли? В его груди разгоралась невообразимая боль. Всё то, что он не сказал, что не понял, теперь вспыхнуло с новой силой. Он не успел ей признаться. Он не успел сказать, что чувствует. Но ее нигде не было.