Американский оракул

Будущее ускользает из поля зрения Дина — рывками, непоследовательно. Он уже сам не знает, сколько времени находится в режиме оракула, и, чёрт побери, это — сущий кошмар. Он видит всё, что происходит в бункере, слишком многое о каждом, кто оказывается рядом — оракульные ореолы тянутся за ними, растекаются и заполняют коридоры суетой. Проходят дни, прежде чем Дин начинает вновь ощущать, что он — это он, Дин, а не просто безликий сосуд для видений. Сэм (почти наверняка настоящий Сэм) пообещал ему, что «ореолы» постепенно сойдут на нет, когда его отпустит это состояние, и потому Дин просто ждёт, стиснув зубы. Вначале даже по собственной комнате двигаться сложно — голова в тумане, повсюду размытые, безликие ореолы. Если всматриваться слишком долго, его начинает мутить, будто он на корабле, хотя под ногами твёрдая земля. Дин быстро понимает: если держать глаза полузакрытыми, можно более-менее ориентироваться. Хорошо, что комната выучена до последней мелочи: вход, точка обзора, линии видимости, нож в ножнах, приклеенный под столом у двери, Глок, аккуратно закреплённый над «фарфоровым троном» — налево, направо, и три шага от входа. Его накрывает раздражение, он сходит с ума от бездействия — никогда так долго не лежал без дела. Всё это должно уже проходить, и Дин должен просто терпеть знакомую боль восстановления, как всегда: стоя на собственных ногах. Не в этом полусознательном состоянии, когда ореолы пронизывают его насквозь, словно его самого вообще не существует. Он даже не уверен, что всё это реально, или это лишь остаточные глюки, но они кружат ему голову настолько, что он не может держать глаза открытыми, не говоря уже о том, чтобы что-то делать. Ещё до того, как Дин приходит в себя окончательно, Сэм уже садится рядом с блокнотом в руках, задаёт вопросы, записывает всё, что Дин способен вспомнить. Но детали уже ускользают, растворяются, как странные бумажные силуэты, рассыпающиеся в прах, стоит только взглянуть на них слишком пристально. Это бесит. Эмоциональный след остаётся, рушит всё внутри, даже когда он уже не помнит, что именно вызвало то тепло или ту боль. Быстрые удары по сердцу: от мягкой, тихой радости до опустошающего ужаса. Всё это… выматывает его. Истощает каким-то особым, неясным образом. Дело не в ушибах и не в том, что тело ломит, словно один большой синяк, он охотник, пара синяков и ушибленные рёбра не должны держать его ночами без сна. Нет, дело глубже. Будто эта дымка проникла ему в сам костный мозг и вымыла оттуда всё, что когда-то имело значение. И он знает — есть вещи, важные вещи, которые уже потеряны навсегда. Однажды ночью, после того как Сэм уходит, он часами цепляется за что-то смутное, связанное с Чаком — но сколько бы он ни рылся в себе, всё, что остаётся, это странный, почти бредовый образ: как он вырывает у Бога гитару из рук и разбивает её об пол. Это настолько нелепо, что он надеется: что это всего лишь обрывок какого-то лихорадочного сна. Чак исчез всего несколько благословенно безбожных недель назад, но их хватило, чтобы у него начала рождаться надежда: может быть, это наконец-то начало чего-то нового, впервые в жизни. Что его выборы — чёрт возьми, его жертвы — наконец-то могли бы иметь значение. Но всё, что он увидел, все возможные варианты будущего… может, он и не помнит их чётко, но точно знает — ни один из вариантов, ничем хорошим не заканчивается. Никаких закатов, никаких босых ног в песке. Только смерть, боль и ещё больше этой проклятой смерти. Приятно знать, что с Богом или без, они всё так же беспросветно и космически обречены. Эта мысль оправдывает ту горькую, грызущую злость внутри, которая копилась в нём годами, росла и разрасталась, как раковая опухоль. Иногда кажется, что это единственное живое, что ещё осталось в нём. Он спит, и время идёт, как сломанные часы. Ничто не кажется настоящим. Кроме одной вещи, ниточки, петляющей сквозь сон, бодрствование и все серые промежутки между ними: Кас. Первые дни Дин не видит Каса, кроме как в своих видениях — по крайней мере, он так думает. Он почти уверен, что Кас так и не принял к сведению, что наблюдать, как Дин спит, вообще-то жутко, несмотря на его попытки донести это. Наверное, помогло бы, если бы это реально пугало Дина. Но его это уже давно не пугает. И, возможно, уже очень давно. Он видит Каса снова и снова — в сотнях бессмысленных моментов, уже не различая, сон это, видение или воспоминание. Он видит их обнажённую кожу, соприкасающуюся так, что желудок скручивает от желания, пересохшие губы, руки, и искра прикосновения, живая настолько, насколько Дин не чувствовал себя уже… чёрт, много лет. Сердце бьётся так, будто готово вырваться из груди.. Это даже не считается, убеждает он себя. Он едва помнит половину, а другая, тонка, как старые простыни — правда, с порнографической детализацией, но как поспоришь с лучшим оргазмом за долгое время? Просто у него давно никого не было, говорит он себе. Конечно, накопилось. Или, может, потому что это случилось в его собственной постели, в его доме, и он старательно пытается не думать, как сильно ему хочется именно этого — чтобы это было дома, с кем-то… с ним. …Боже, да он стал совсем жалким, да? Если бы всё ограничивалось только этим, было бы ещё полбеды. Но нет — это всепоглощающее желание накатывает рука об руку с рваными обрывками будущего, свежей и опустошающей скорбью, выстроенной то ярко и остро, как фары, то тускло, как застарелая рана. Всё вперемешку, но всё это про него. Про Каса. Мёртвого. Умирающего. Ушедшего. Дин готов съесть собственную чёртову рубашку, лишь бы это прекратилось. Проходит несколько бессонных дней, в которых он то впадает в забытьё, то выныривает обратно, прежде чем он наконец видит Каса по-настоящему — или, по крайней мере, думает, что по-настоящему. И он всё равно оказывается к этому не готов. С остальными Дин ещё как-то может уловить момент их приближения — заранее, ещё до того, как они покажутся. Он успевает подготовиться, зажмуриться, попытаться отгородиться от всего, игнорировать ореолы, что всё равно просачиваются сквозь щели. Это работает — со всеми, кроме Каса. Дин не знает, связано ли это с его ангельской природой или с тем, что они так долго были заперты вместе, но когда заходит Кас, все эти размытые ореолы взрываются безумным вихрем, настолько сильным и хаотичным, что Дин не смог бы их разобрать, даже если бы захотел. Даже эта тошнотворная качка была бы выносимой, если бы не то, как всё это снова и снова прокатывает через него эти непрошеные, размытые чувства, снова и снова. А когда Кас садится на край его кровати — когда он касается его — все эти образы вдруг заостряются, собираются в острую, резкую картину. И Дин начинает Видеть. И это никогда не приносит ничего хорошего. Он видит конец. Их концы. Он видит глаза Каса, ярко вспыхивающие, а потом утопающие в чёрной пустоте, и скорбь, каждый раз новая, бьёт под дых — вне времени, неотвратимо. Кас склоняется над ним у постели, а Дин всё так же один. Он безнадёжен. Он свернулся калачиком здесь и сейчас, не издаёт не звука, но он также срывает голос в молитвах, и вяжет простыни на теле, которое, он знает без тени сомнения, принадлежит Касу. Он соскальзывает вниз по бетонной стене, в одиночестве, зная с пугающей ясностью, что Кас ушёл навсегда, и во всём этом есть сотня причин, по которым это его, Дина, вина. Ему приходится отсылать Каса прочь, просто чтобы суметь вдохнуть. Проходит ещё один неясный, размытый отрезок времени, прежде чем видения начинают, наконец, отступать — входят в один глаз, выходят другого, петляя, как тупые майские жуки в его черепе, где всё переломано и искрит. Когда блуждающие, чёртовы ореолы наконец рассеиваются настолько, что Дин ощущает в себе хоть немного сил, чтобы выбраться из комнаты, большинство видений уже затёрлись в далёкие, смазанные пятна. Он не может сказать наверняка, что именно исчезло, а что осталось. Но есть мелкие, странные детали, которые держатся намертво. Запах кислого сена, перед последним вдохом. Его пальцы, медленно распутывающие колтуны в густой, шелковистой шерсти какого-то животного. Лицо матери, её тёплый взгляд, запах клубничного шампуня, заполняющий сны — хотя, может, это просто несбыточные грёзы, перемешанные с видениями и кошмарами. А ещё — чистая голубизна детских глаз, даже если всё остальное лицо уже стёрлось. Как, почему, чьих — всё это теряет значение перед простым, внутренним знанием: он — семья. Дин бы его узнал. Джек, как он, судя по всему, сказал Сэму. Но теперь там пусто, провал. И всё же это тот самый провал, за который Дину до отчаянья хочется ухватиться. Прижать к себе. Его. Есть одно небольшое видение, которое остаётся особенно отчётливым. Единственное. Оно приходит, когда всё остальное уже начинает тускнеть. Накрывает внезапно, под утро, когда он лежит один, где-то между сном и бодрствованием. Будильник на тумбочке мигает какими-то неразбочивыми цифрами. Щелчок закрывающейся дверцы машины — тихий. Ключи поворачиваются в замке зажигания. Летнее солнце заливает дорогу, и его отблеск скользит по тусклому золотому капоту до ужаса уродливого «Континенталя» семьдесят восьмого года, когда тот выкатывается на главную дорогу — один. Кас уезжает. Дин не знает, где и когда это было, реально ли это, или всего лишь сон, но, чёрт побери, это выбивает его из прострации и заставляет двигаться. Эта картина крутится в его голове, как вода в забитом сливе. Он понимает: у них с Касом, наверное, есть… вещи, которые нужно проговорить. Закрыть какие-то дыры, сгладить острые углы. Дин готов к этому, если надо, но, если Кас просто возьмёт и уйдёт — он не сможет. Он даже не знает, что именно должен сказать. Он просто знает… Ты отпустил меня, звучит голос Каса, чистый, как колокольный звон — ещё один вырванный из контекста обрывок из будущего, видение-воспоминание, застрявшее на повторе в его голове. Он ушёл, но Дин позволил. Ещё один из сотни способов, по которым всё это в итоге окажется его виной. И Дин просто не может. Как только он может заставить себя встать на ноги — наверное, раньше, чем следовало бы, но к чёрту это — он тащится в душ, так быстро, насколько это вообще возможно, чтобы смыть с себя запах застарелого пота и страха. А потом он выталкивает себя за пределы тёплой, уютной темноты своей комнаты. Свет в коридоре слепит, но он, щурясь пробирается вперёд. Дин находит записку от Сэма, прилепленную к холодильнику — что-то про дела, ужин и девчонок, которые сходят с ума от безделья. Кастиэль, похоже, не с ними — его вообще нигде нет, звонки уходят сразу на автоответчик. Дин двигается чуть менее лихорадочно — только потому, что, проверив гараж и не найдя машину Каса, он сунул себе в карман его китчевую связку ключей — на всякий случай. Ну и что? Он вернёт, как только убедится, что тот никуда не сбежит. Дин ещё не проверял только подземелье, но и приблизиться к его двери он не в силах. Стоит посмотреть на неё из конца коридора — и желудок тут же сводит неприятной судорогой. Будто на самой границе слуха тяжёлая алебарда скребёт по плитке, с шипением высекая искры — как гвозди по школьной доске. Он снова и снова повторяет себе, что Каса там нет и быть не может. С чего бы ему там оказаться? Стараясь избавиться от ощущения липкой тревоги, Дин решает покинуть тонущий корабль и продолжить поиски снаружи, его буквально подбрасывает на месте от нетерпения понять, куда, чёрт возьми, подевался Кас. Первый же шаг за порог оказывается сплошным сожалением — приходится тут же вскинуть руку, заслоняясь от солнца. Перед глазами мелькают странные полутени: тускло-серые оттенки накатывают поверх выжженной жёлтизны, влажная тяжесть июльской грозы нависает над открытым полем… Дин энергично моргает, прогоняя наваждение, и перед ним остаётся лишь самое обычное лето. По мере того как глаза привыкают, становится ясно: жара, казавшаяся вечной, наконец-то отступила. Тёплый ветер скользит по коже — свежий, чистый, такой, какого, оказывается, ему очень не хватало. Конечно, Кас где-то здесь. После стольких дней в бетонной коробке — кто бы не вышел на воздух? Эта мысль снимает хотя бы часть напряжения с его плеч, пока он медленно обходит бункер стороной. В кармане он вертит дурацкий пластиковый брелок Каса в форме водительских прав — своего рода антистресс. Дин бессознательно водит большим пальцем по выпуклым буквам имени. В голове у него снова и снова крутится старая мантра: «прекрати уже постоянно сбегать», и это подстёгивает его вялые поиски. За пределами бункера Дин бывал лишь пару раз, просто чтобы разведать местность — ещё одна перестраховка из сотен других, которые однажды могут спасти их шкуры. (В паранойе, убеждён Дин, есть несомненные плюсы). Следы ангельских ботинок на свежей земле он обнаруживает почти сразу: они ведут через редкий лесок и выходят к небольшой поляне. И слава богу, что недалеко: даже такой путь даётся ему с трудом, он чувствует себя до смешного измотанным. И он точно идёт не бесшумно. Кас, явно застигнутый врасплох, уже смотрит в его сторону, когда Дин выходит на поляну. И как только он видит его, вся злость, которую он нёс, рассыпается в голове — остаётся лишь белый шум. Он способен выдавить из себя только одно, ужасно жалкое: — Не уходи. Кас смотрит на него, будто тот слегка не в себе, взгляд скользит вверх-вниз по нему почти врачебно-отстранённо. За веками Дина вспыхивает призрак видения: солнце сверкает на капоте «Континенталя», когда тот набирает скорость и исчезает вдали, оставляя Лебанон в пыли. Но это не важно, абсолютно не важно, потому что Кас сейчас прямо перед ним: спокойный, собранный, уверенный, возможно, слегка озадаченный — но живой и целый. Он здесь, повторяет Дин про себя снова и снова, и это медленно вымывает напряжение из его плеч, словно всё это время он не дышал полной грудью. Кас — живой, дышащий, бросающий на него свой привычный прищуренный взгляд — и этого уже достаточно, чтобы в глубине взболтанного сознания Дина зашевелилось что-то странное, почти радостное. Дин начинает лепетать какое-то объяснение, сам понимая, что несёт чепуху, но Кас просто смотрит. И в этом взгляде — смирение. Усталое, это явно не к добру. Дерьмо… — Дин… Краем глаза Дин замечает, как позади Каса мелькает яркое пятно, явно чуждое приглушённым краскам леса, и резко настораживается. Он сдвигается, пытаясь разглядеть пространство за спиной Каса, но опасности там нет — только поляна. Неглубокая ямка в земле — кострище, догадывается он, совершенно нетронутое, ни малейших следов огня. И натянутый между двумя толстыми деревьями кусок ткани — выцветший, жёлтый… — Чувак, это что — гамак? — Дин переводит взгляд обратно на Каса, и мир вокруг слегка плывёт, прежде чем снова стабилизироваться. — Да? — Зачем? — Я нашёл его. — Ясно, но… — Ты счёл их причудливыми в Смоки и Бандите, — замечает Кас, c едва уловимой полуулыбкой. — Причудливыми… погоди, ты купил гамак из-за Бёрта Рейнольдса? — Не совсем, — отвечает Кас, не проясняя вообще ничего. Дин с усилием выпрямляется, и голос Каса чуть меняется. Становится мягче. — Дин, тебе уже можно вставать? — Всё норм — нетерпеливо отмахивается он и тут же жалеет об этом движении. При виде Каса внутри снова всё переворачивается, и непонятно, то ли это ещё последствия после видений, то ли… всё то, о чём он так отчаянно старался не думать последние пару дней. И у него почти получалось — до этого самого момента. — Кас, — произносит он, потому что теперь, когда он здесь и наконец нашёл его, и когда Кас смотрит прямо на него, язык Дина, разумеется, перестаёт слушаться. В дневном свете его просьба не уходить кажется детской и нелепой. Глупой. — Ты... ты в порядке? — спрашивает он вместо этого. — Да, — отвечает Кас, рассматривая его, будто он необычное насекомое, но не без доброты. Делает шаг ближе. Дин машинально чешет затылок, осознаёт нелепость жеста и скрещивает руки на груди. Прокашливается. — …Я звонил тебе, раз пять. Кас выглядит немного удивлённым. Это быстро проходит. — Повреждён водой, — серьёзно отвечает он, а затем добавляет: — Мой телефон. Я его ещё не заменил. Дин слегка хмурится, наморщив лоб. — …Да, у меня та же фигня, — признаёт он. — Есть запасной запасного, дам тебе, чтобы ты снова влился в двадцать первый век. — Он сглатывает, пересохшее горло саднит. Его голос делается резче — почти угрюмый, почти раздражённый и почти с облегчением — характерная смесь, которую Кас, знал уже до боли хорошо. — Так если ты в порядке, то где, чёрт побери, ты был всё это время? Кас вопросительно вскидывает брови. — Ты просил оставить тебя в покое, Дин. Что? Его замешательство, наверное, заметно, потому что Кас качает головой и продолжает: — В твоей комнате. Ты был… весьма расстроен в тот момент… Несколько мгновений вспыхивают в памяти, не вполне ясно, но… — Я не был расстроен. — Ты так и сказал. Дин неловко переминается с ноги на ногу. — …Ладно, возможно, мне нужно было немного пространства, пока голова не перестанет идти кругом, окей? Но это не значит, что тебе нужно было… чуть не умереть у меня на глазах и потом просто исчезнуть. И кстати говоря, — он внимательно смотрит на Каса, — Ты вообще, когда собирался сбежать в этот раз, а? Ты вообще планировал хоть кому-то сказать или это было «прощай по-ирландски»? Это, конечно же, оборачивается против него. Лицо Каса каменеет. Глаза прищуриваются. Он мог бы, возможно, выразиться чуть помягче. — Сбежать, — повторяет Кас угрожающе. Чёрт. — Да. Я… видел это, ясно? Ты собирался свалить один, по длинной дороге. Но дело в том, что всё это, — Дин небрежно машет рукой между ними или в сторону бункера, или во все стороны сразу, отчаянно пытаясь справиться с холодным тоном Каса, — тебе не нужно покидать город. Ничего такого не случилось, ясно? На лице Каса мелькает что-то, что Дин не может разгадать, прежде чем его выражение вновь становится каменно-спокойным, и Дин морщится: похоже, сегодня он чемпион по промахам. — Среди прочих, — Кас делает короткую паузу, — весьма значимых событий, ты умер, Дин. Ошарашенный, Дин моргает. Он был так занят всем остальным, что почти забыл. Возможно, это была последняя вещь, о которой он сейчас думал. Это даже не казалось чем-то серьёзным — так, дежурная драма очередного грёбаного четверга… — Ну, — произносит он спустя секунду, — Сэм считает, что это была какая-то странная астральная проекция, но... смерть, определённо, чёрт возьми... — Ты был мёртв, — повторяет Кас резче. Дин мгновенно замолкает, сглатывая готовое сорваться возражение, потому что Кас явно не намерен уступать. Он напрягает челюсть, заставляя себя всерьёз задуматься над его словами. Постепенно его брови хмурятся всё сильнее, пока он вспоминает те затуманенные часы между жизнью и смертью. Отчаянные попытки Каса бросить свою жизнь к его ногам. То, что Кас будет делать снова и снова, пока в итоге не погибнет окончательно. Дина скручивает от этой мысли. Он медленно проводит обеими руками по волосам, игнорируя боль, вспыхнувшую в рёбрах от движения. Кладёт ладони на джинсы — те кажутся чужими, на градус холоднее, чем должны. — Ну да, я был мёртв, — соглашается он наконец, ровно. — Был. А ты был не против ко мне присоединиться. — Чёрт, в следующий раз ты ещё и раньше меня там окажешься, невольно думает он, и от одной мысли его начинает штормить на месте, разум будто отделяется от тела на полсантиметра, зависая в неподвижном воздухе. Наверное, это не так заметно со стороны, потому что Кас не сбивается с привычного ритма их танца. — Разумеется. Я… предан тебе и твоему брату… Но внезапно Дин уже не может танцевать, не может делать вид, что всё в порядке — не сейчас, когда тени смертей Каса до сих пор жгут ему веки. Гнев обжигает горло, яркий, как напалм — и он просто сжигает всё остальное, что пытается вырваться наружу, словно из открытой раны. — Прекрати нести эту пафосную ангельскую чушь! Он вынужден усилием снизить голос, вместо этого тон становится резким, когда он поворачивается к Касу. И всё то бешеное, флуоресцентное пламя резко схлопывается до одной-единственной фразы: — Ты не можешь просто умереть у меня на глазах, Кас. Или ради меня, или… ты просто не можешь! Господи, — он едва удерживается, чтобы не вцепиться руками в волосы, чувствуя, как пронзительно смотрит на него Кас, — Господи, ты думаешь, я выдержу всё на свете? — Все думают, что я просто волшебным образом стряхну с себя всё это дерьмо, мол, старина Дин всегда со всем разберётся, а как же иначе, да? Но как мне, чёрт возьми, жить дальше, снова идти в бой день за днём — в этой бесконечной крысиной ловушке, во всей этой бессмысленной чепухе мира Бизарро, присыпанной мишурой от Холлмарк, — без… — …без тебя, не договаривает он, слова высыхают на языке. Дин с силой прижимает кулаки к глазам — до боли. Кас склоняет голову набок, но Дин не даёт ему и слова вставить — он должен договорить. Вокруг — пусть хоть солнце тухнет. Ему сейчас плевать. — Что я пытаюсь сказать, Кастиэль, — выговаривает Дин, его голос тяжелеет на имени, которое он произносит так редко, что оно будто повисает в воздухе, — это то, что если ты умрёшь у меня на глазах… Он поднимает глаза и прямо смотрит в лицо Каса, но прежний запал уже угасает. Его руки безвольно повисают вдоль тела. — Тогда всё. Понимаешь? Всё. Я закончу. Кас выглядит всё более обеспокоенным — по крайней мере, именно так можно расшифровать то, как медленно и тяжело сходятся его брови. — Дин, — наконец произносит он устало. — Ты ведь отлично понимаешь, что значит жертвовать собой ради других. Ты помнишь, как мы познакомились? Дин только раздражённо выдыхает, но Кас продолжает — голос его становится острее, увереннее, и это задевает в Дине что-то нерациональное. — И, если уж на то пошло, прошло всего несколько недель с тех пор, как ты добровольно вызвался стать живой бомбой, чтобы уничтожить Амару. А ещё были бесчисленные случаи, когда ты демонстрировал полнейшее пренебрежение собственной безопасностью… — Безопасностью? — перебивает Дин. — С каких это пор безопасность стала частью моей работы?.. — он с силой сжимает переносицу. — Я сейчас вообще не об этом говорю, ясно? Послушай… Кас, ты не понимаешь, ты… — Он мотает головой, не в силах сейчас объяснить это без риска разрушить всё, ради чего сюда пришёл. Чёрт, он и так лишь отталкивает Каса. Дин шумно выдыхает и отворачивается, пытаясь собраться с мыслями. Пульс гулко бьётся у висков, горячо и зло, так, что руки сами сжимаются в кулаки. Тропа, по которой он пришёл, раскидывается перед ним на лиги вперёд, вытягиваясь всё дальше, пока он смотрит. Сухой, резкий порыв ветра швыряет тонкие лучи солнца сквозь шелестящую, напитанную зеленью листву, а сине-серые тени покачиваются вразнобой, не в такт капризному солнцу — такие же острые и сбивчивые, как он сам. Он до боли прикусывает губу. С усилием распрямляет влажные ладони. И отпускает. — Я не всё рассказал Сэму, — произносит он наконец. Кас ждёт, не перебивая, пока Дин медлит. — Ну, знаешь. Для его «Шпаргалки по обречённым Винчестерам», или как он там это называет. Без контекста всё это выглядит, мягко говоря, бессмысленно, но он считает, что со временем поймёт. Я же вижу в этом лишь очередной знак того, насколько наше будущее полетело ко всем чертям, с нами или без нас. Он умолкает, но Кас всегда чувствует, когда это ещё не конец. Поэтому Дин облизывает пересохшие губы, собираясь с духом, и медленно поворачивается обратно к Касу. Низкое солнце жжёт голую шею, его мутит от этого разговора. — Я к тому, что… есть вещи, которыми я не хотел с ним делиться. Не… до конца. — Он не смотрит на Каса, когда тот резко поднимает голову, но чувствует, что тот пристально на него смотрит. — Дин, я не ожидал, что ты расскажешь Сэму о том, что было, между нами. Между мной и тобой. Между мной и тобой… У Дина перехватывает дыхание. В памяти вспыхивает образ обнажённой кожи, золотистой, как мёд, в котором они тонут, жар касания бёдер Каса, тесно прижатых к его собственным, и… — Что? Нет, нет… не об этом речь, — быстро уточняет он, сбитый с толку, сбившийся с курса. Ему приходится усилием вернуть себя обратно, проглотить мысли и надеяться, что Кас ничего не заметил. Он, конечно же, не смотрит на Каса, который стоит слишком близко, настолько, что можно было бы сосчитать его ресницы. Если бы он смотрел. Но он не смотрит. — Просто очередной кусок грёбаного будущего. Большая часть этих видений — мутный бред, но есть моменты, которые я… помню слишком отчётливо, — говорит Дин. Рука сама собой сжимается там, где недавно касался Кас — то ли пару дней, то ли пару ночей назад. — И той ночью, когда ты коснулся меня — Он сбивается, потому что мозг сам подсовывает продолжение. И этот скачок от жара к утрате выворачивает всё внутри. — Моей руки, я имею в виду, — он едва справляется с собой, — всё это… всплыло. Как по новой. В цвете, в объёме, с озвучкой. До последней детали. Я забываю все остальные видения, как будто их и не было, как бы ни старался вспомнить. А эти… — Он скрещивает руки на груди, как бы стараясь удержаться внутри самого себя. Голос такой же напряжённый, как и лицо. — Эти прокручиваются снова. И снова. И снова. Я не могу остановить ни черта. — Дин...? Дин стискивает зубы и наконец выпаливает: — Я видел твою смерть, Кас. Чёрт, уверен, даже не одну, учитывая, насколько наша жизнь долбанута, но… последняя смерть, которую я продолжаю видеть… она не такая. Без сделок, без возврата, без чудесного спасения. Я… — он запинается, борясь с ощущением, что грудь сдавило невидимой хваткой. — Ты просто… исчезаешь. Плечи Каса расслабляются. Он делает шаг ближе, и Дин не может удержаться, инстинктивно отступая назад. Он мотает головой — слова путаются, он не знает, что ещё сказать, но понимает: если остановится сейчас, потом уже не сможет продолжить. — И… в нашей работе это, конечно, полная чушь, но знаешь, дело даже не в этом. Дело в том, что ты говоришь мне, будто никогда… никогда не был по-настоящему счастлив. Из-за меня. И ты выдаёшь мне эту… — он раздражённо машет рукой, — прощальную речь, будто давно уже держал её в голове. Как будто заранее планировал, заключил какую-то сделку за моей спиной… Сказав это вслух, Дин внезапно осознаёт нечто, о чём даже не думал, и резко замолкает. Он тут же напрягается. Он подходит к Касу и с силой тычет ему пальцем в грудь. — Если ты уже заключил какую-то сделку, хоть какую-нибудь, скажи мне. Прямо сейчас. Кас поднимает руку и ловко перехватывает запястье Дина. Его лицо хмурится, он смотрит на Дина так, будто перед ним недособранная головоломка. — Сделку? Дин, я не заключал никаких сделок… Дин вглядывается в глаза Каса, пытаясь уловить ложь. Ладонь Каса ощущается слишком горячей даже сквозь рукав, хватка спокойная и уверенная. Наконец, спустя долгий миг, Дин кивает, чувствуя, как внутри вспыхивает острое, почти болезненное облегчение. — Хорошо. Потому что с этим покончено, ясно? Навсегда. — Дин смотрит на него с хмурой решимостью. — Обещай мне. Кас слегка сжимает запястье Дина. Затем медленно опускает их руки и осторожно отпускает. — Нет. Дин просто молча смотрит на него секунду, прежде чем до него доходит смысл сказанного, и он возмущенно выпаливает: — Чёрт, Кас! Ты ведь знаешь, именно все эти сделки — эти постоянные секреты друг от друга — они нас и губят. Каждый долбаный раз! Мне плевать, даже если это ради спасения моей никчёмной шкуры, просто… не делай этого! — Если в том будущем, которое ты увидел, Дин… если этот секрет или сделка, или что бы там ни было, означает, что ты останешься жив, то я… — Ну да, заключай свои чёртовы сделки сколько хочешь, но я в них не участвую! Кас явно опешил. Дин усмехается. — Ага, приятель. Сделка на века, высший сорт. Я там шикарно помираю. Насколько я понял, вскоре после тебя. — Уголок рта поднимается в горькой ухмылке от выражения Каса. — И это даже не самое смешное. Кажется, это случится во время какой-то банальной, рядовой охоты. Хлоп — и герой готов. У Каса явно в голове крутятся шестерёнки, Дин почти видит это невооружённым глазом — и ощущает мстительное удовлетворение: наконец-то не он один оказался в проигрышной позиции. Кас качает головой. — Нет. Ты же сам сказал: ничего не высечено в камне. Мы найдём способ… И тут Дин уже не выдерживает, не в силах вернуться к прежним шаблонам, и выпаливает прямо ему в лицо: — Такой же способ, каким ты решаешь признаться мне в любви за десять секунд до того, как взять и умереть у меня на руках? Ради меня? Он оказывается нос к носу с Касом, не замечая, как шагнул вперёд, руки сжаты в кулаки так, что ногти впиваются в ладони. Кажется, даже цикады притихли. Дин ещё не решил, скажет ли он Касу об этой небольшой важной детали, но вот она, повисает между ними, обнажённая и беззащитная. Сердце Дина глухо колотится в груди. Кас не сдвинулся ни на дюйм. Почти не моргает, сохраняет самообладание, но Дин прекрасно знает этот взгляд: Кас всегда отводит глаза, когда пытается что-то скрыть. Он просчитывает, взвешивает и наконец чуть склоняет голову: — Дин… Но Дин отрицательно мотает головой. Он смотрит прямо в глаза Касу, бросая ему вызов. Он не знает, что именно собирается сказать, но бешено колотящееся сердце неумолимо толкает его вперёд. — Вот в чём настоящая проблема, понимаешь? Что где-то между этим моментом и твоей бессмысленной героической смертью ты вдруг… Дин вынужден оборвать себя, потому что от одной мысли уже трудно дышать. Он берёт себя в руки, протягивает руку и нарушает незримую границу между ними, кладя ладонь Касу на плечо. Сдерживается лишь нечеловеческим усилием воли. Это легко. Он думал об этом сотни раз. Нужно просто высказать. Он пытается звучать беспечно, но терпит оглушительный провал: — …Ты совершаешь самую тупую ошибку из всех, чувак, — выдыхает он, — и решаешь, что любишь меня. — Ему уже не свернуть: инерция необратима. Он несётся дальше, не сбавляя хода, весь жар в груди поднимается вверх, обжигая глаза, как дым, но именно в этот момент он смотрит Касу прямо в глаза, потому что ему отчаянно, до боли нужно, чтобы тот понял. — И давай сразу проясним одну вещь, хотя, наверное, это и так уже должно быть очевидно: тебе не стоит. — Но чёрт… чёрт, может быть — он не идиот, но неужели Кас и вправду может быть настолько наивен? — может быть, ты уже… любишь. Или просто… — он бессильно машет рукой, — собираешься. Но, Кас, пожалуйста. Ты, как никто на всём этом чёртовом свете, знаешь, кто я. Что я сделал. Чёрт, кем я был. Скольких я подвёл… — Я знаю тебя, Дин, — просто отвечает Кас, и от этого становится нестерпимо. — Конечно, конечно. А ты в курсе, что в списке тех, кого я подвёл, есть и ты? Вот тут Дин его задевает, он это видит. И несмотря на зудящую уязвимость своих слов, в голосе вновь проскальзывает нечто, похожее на торжество. — И давай уж начистоту: даже если ты почему-то не замечаешь всего вот этого огромного красного флага в форме меня, — его пальцы чуть крепче сжимаются на плече Каса, всего на миг, — тогда я скажу громче, чтобы и задние ряды услышали: ты знаешь, что это ошибка. Словно весь воздух разом выходит из него. Яростная искра в груди тонет, захлёбывается. Всё ускользает сквозь пальцы, оставляя внутри пустоту и тошнотворную слабость. Из всех людей на свете Кас должен бы это понимать, твердит себе Дин снова и снова, тщетно пытаясь раздуть обратно ту верную, старую злость — ту самую, что всегда спасала — но она просто лежит в нём, мёртвая. А ногти всё царапают ладонь, как в каком-то жалком, дилетантском подобии эмоционального СЛР. Вместо этого он вынуждает дыхание пройти через узкое горло, и выдыхает сдавленно, голос срывается на последнем слове: — Скажи мне, что ты это понимаешь? Плечо Каса под его рукой невыносимо тёплое, он чувствует на нём солнце, впитавшееся в кожу. Дин напрягается, готовясь к неизбежной отповеди. Но Кас молчит. Он лишь коротко кивает. Дин уже должен бы привыкнуть: но Кас снова умудряется его удивить. Он ждал спора — ну или хотя бы чего-нибудь, что можно было бы обернуть в свой личный «выход из разговора без последствий». А получил — тишину. И этот раздражающе спокойный, почти дзеновский взгляд, которым Кас на него смотрит… Рука Дина резко дёргается на плече Каса, прежде чем он, наконец, отшатывается и вскидывает обе. Он тут же жалеет об этом — боль простреливает бок, но он сжимает зубы и терпит. — И?? — Я простил тебя. За всё, — просто говорит Кас. Хмурится, затем добавляет: — И простил бы даже за всё то, что ты сделаешь в будущем, но ты вряд ли примешь это. Дин в замешательстве смотрит на него: — Нет. Нет, не приму, ты прав, — бормочет он, сбитый с толку до основания. — Чёрт возьми, Кас! Я причинял тебе боль, я вёл себя как полный мудак, я затащил тебя, грёбаного ангела, в эту грязь людской жизни… — Знаешь, — почти небрежно перебивает Кас, но в его голосе звучит предупреждение, — после всего, что произошло на этой неделе, я, если честно, уже начал верить, что ты больше не воспринимаешь меня как наивного ребёнка. — Что? — Дин хмурится, пока до него не доходит смысл. Он чувствует, как жар поднимается по шее, ползёт под кожу. Вместо ответа он просто поднимает руку, в последний раз останавливая Каса. Тот выглядит напряжённым, но позволяет. Рука у Дина чуть подрагивает. Он чувствует, будто кружит по орбите чего-то куда большего, чем он сам. Кожа зудит, как от костюма, севшего от жары, натянутого до боли — и если он не разрядит это сейчас, его начнёт трясти и выворачивать, а когда это случится, нечем будет прикрыть всё это жалкое, нуждающееся, прогнившее нутро. И Дину отчаянно нужно вернуть Каса обратно на безопасную территорию, пока он не сорвался. Пока он не позволил всему этому случиться. — Ты упускаешь суть. Послушай, Кас, я знаю, что у тебя сейчас твёрдая пятёрка по человеческим наукам, знаю, тебе там... триллион лет или сколько. Но если эти... — он машет рукой, будто не зная, куда деть её, — чувства, когда бы они там ни появились — разве это не то, что можно… ну, как-то обойти? Свернуть с этого пути? Отговорить себя? Потому что ты должен. Просто должен, Кас. Кас слегка отступает назад. Его лицо меняется — то самое острое, до боли знакомое выражение, с которым он обычно смотрит на Дина, когда тот окончательно выводит его из себя. Это, по крайней мере, привычно и куда менее пугающе, чем внезапное любопытство, проскользнувшее на лице Каса, когда его плечи слегка расслабляются. Кас открывает рот, но не торопится говорить, многозначительно глядя на Дина из-под приподнятой брови — будто проверяя, даст ли тот ему договорить на этот раз. Дин запоздало пожимает плечами, внутри срабатывают тревожные сигналы. — Вот почему ты спрашивал, можно ли изменить будущее. Ты собирался сделать именно это? Отговорить меня влюбляться. В тебя. Дин запускает руки в волосы и резко отдёргивает их, открывая рот, чтобы возразить, но понимает, что не может, по крайней мере не сейчас. Он резко пожимает плечами. Краем глаза он видит, как Кас кивает в знак подтверждения и продолжает: — Потому что если я этого не сделаю, то не признаюсь тебе в своих... романтических чувствах, пока спасаю твою жизнь… — Пока умираешь за меня, — поправляет Дин, резко поднимая на него глаза. — И тогда, разумеется, будущее изменится, — невозмутимо заканчивает Кас, словно его и не перебивали, и замолкает лишь для того, чтобы дождаться согласия Дина. — Ну… очевидно, — бурчит Дин, сцепляя пальцы на затылке, словно вешает себе на шею тяжёлый груз. Он чуть двигает челюстью, не в силах устоять спокойно, переминается с ноги на ногу. Смотреть не может. Он слышит, как Кас медленно выдыхает. Дин хмурится, взгляд уходит в сторону, куда-то на безобидный куст справа от Каса. — Дин. Глаза Дина лишь на мгновение скользят по нему — пустые, отгороженные. — Что, чувак? Дин поднимает глаза только тогда, когда осознаёт, что Кас ждёт этого. Их взгляды встречаются напрямую и мир вокруг словно подвисает, замедляясь до невесомости перед падением. — Я люблю тебя. Дин смотрит на него. У него кружится голова. — В настоящем времени, — уточняет Кас. Жар начинает медленно, но, верно, подбираться к шее Дина. — Романтически. Рот у Дина будто склеило, хотя он почти уверен, что тот открыт — пока Кас продолжает говорить в этой тишине, неостановимый, как всегда. — Разумеется, тебе не нужно… отвечать взаимностью. Это вполне распространённый человеческий сюжет, неразделённая любовь. Но… если это хоть немного снимет с тебя груз, тогда… — Кас чуть поднимает подбородок, смотря прямо на него слишком спокойно. — Ты должен знать. Дин замер. Он не уверен, что вообще дышит. Замер, хотя мир всё ещё медленно проворачивается под ногами, двигаясь вперёд без него. Он почти физически ощущает, как их сердца сбиваются с общего ритма, заполняя уши и воздух между ними настолько громко, что трудно думать. Он знает, чёрт возьми, что это не на пустом месте. Знает. Но какая-то его часть всё ещё не может до конца это принять — не вслух, даже когда в голове эхом звучит это проклятое будущее признание… — Этого достаточно, чтобы что-то изменить? — подталкивает его Кас. Голос его всё ещё спокоен, как океан, но в глазах мелькает что-то дикое, будто он только что прыгнул с обрыва. Сейчас, здесь, в реальности, тоненький ужас в груди Дина нарастает и не собирается останавливаться. Будущее, прошлое — какая разница, теперь всё происходит здесь и между ними, и стоит оступиться — и их карточный домик рухнет, похоронив под собой остатки того, что когда-то было нормальностью. Он выдавливает бледную, вымученную улыбку, осознав, что взгляд Каса прожигает макушку его опущенной головы. Дин прижимает ладонь к сухим губам и с трудом втягивает воздух сквозь тонкие щели между пальцами, прежде чем снова поднять глаза. Когда он всё же поднимает голову, Кас стоит с чуть опущенными плечами — и в этом жесте столько смирения и обречённости, как и в его лице. Будто он ждёт удара (ждёт, что это будет Дин) и уже готов принять его. От этого желудок Дина болезненно сводит, горло затягивает стыдом. Он снова отводит глаза вниз, к ботинкам Каса — те, кажется, уцелели или просто новые, почему-то отмечает он про себя. — Как… как, чёрт возьми, ты можешь быть уверен? — наконец с трудом выдавливает он, отчаянно цепляясь за последнюю соломинку, пытаясь хвататься за пустоту. Что-то жужжит у земли, неприятно царапая оголённые нервы. Дин чувствует, как лицо начинает пылать, мысли неконтролируемо вырываются наружу: — Потому что, ну давай, Кас, — он нервно усмехается, стараясь звучать непринуждённо, хотя выходит натянуто и фальшиво, — ты же знаешь, все эти… чувства— это сложно, чувак, это вообще не ангельская тема, и я понимаю, мы пару раз переспали, но это нормально, если ты просто хотел таким образом… разобраться с этим, это же не значит, что тебе нужно обязательно любить меня… Просто сказать это вслух — будто получить по голове мешком кирпичей. Дин проводит рукой по коротким волосам на затылке, вцепляется покрепче и изо всех сил старается излучать нормальность. Спокойствие. Чёрт с ним, даже беспечность была бы лучше, чем эта жалкая, трясущаяся развалина в которую он превращается… — Знаешь, человек я или нет, но так уж вышло, чувства появились раньше последних девяти дней, Дин, — резко отвечает Кас, уже явно раздражаясь. — И вообще я почти уверен, что вот это всё, — Дин даже не смотрит, но уже видит в воображении его пальцы, ставящие кавычки, — началось тоже задолго до того, признаёшь ты это или нет. Кас приближается. Дин чувствует это. Только это и чувствует — как давление воздуха перед бурей. От этого он сгибается ниже, плечи поднимаются к ушам, и всё, что он слышит, — это голос Каса, обвивающий его слоями, признания в любви, наслаивающиеся и сплетающиеся в спутанный, изрешечённый гобелен. (Он помнит, как в руках у него были выцветшие жёлтые занавески, помнит, как развеивал пепел на золотом лугу у высокого ветряка — только на этот раз всё по-настоящему. На этот раз нет тела на погребальном костре охотника, не к чему прикоснуться, нечем укрыть, нечего сказать на прощание — даже этой холодной роскоши ему не дано). Где-то у его левого ботинка громко, невыносимо стрекочет кузнечик. — Прости. Возможно, мне следовало быть… более откровенным раньше. Просто… мне это не нужно, Дин. Мне не нужно, чтобы, между нами, что-то менялось, — но Дин едва улавливает, что Кас снова даёт ему отступной. Он всегда даёт ему это — лёгкий путь отступления, возможность сказать: «мы можем просто остаться такими», потому что знает, что Дину это нужно. Но сейчас это простое, постыдное желание давит, как наковальня из мультфильма, врезаясь прямо в рёбра. — Дин, — говорит Кас. Или нет? Это здесь, сейчас? Или это тот самый до боли благостный, слезами пропитанный голос — из прошлого? Будущего? Дин понимает, что не может сказать точно, и его пульс резко подскакивает. Он оступается. Улавливает взглядом нечто пятнистое, буро-зелёное — левиафанов цвет, мясистый и гниющий, в руке Каса, — и это должно бы быть мерзко, но это Кас, и это победа, лучшая новость за весь день, его молитвы всё ещё жгут язык. Его плечо резко ударяется о грудь Каса, и в следующую секунду он теряет ориентацию в пространстве — и чувствует, что начинает падать. — Дин! — голос Каса звучит снова, на этот раз резче. Он прорезает туман, ослепительно, как луч маяка. Дин поднимает лицо на звук. Всё остальное перестаёт иметь значение… А потом вдруг наступает сейчас. Дин каким-то образом это ощущает — по-новому, иначе, чем прежде. Любопытство слегка покалывает изнутри — и… когда он вообще сел? Он сидит… на пне? Хмурится рассеянно, озадаченно. Спил под углом, кое-где острее, чем хотелось бы его бёдрам. — …твой телефон, я звоню Сэму, — доносится голос Каса, пока тот шарит по его карманам в поисках мобильного. Но Дин отталкивает его руки. Он даже отвоёвывает телефон после короткой возни, сжимая его крепко, почти вызывающе. — Нет, — говорит Дин. Хотя… разве он уже не говорил это? Кас смотрит с сомнением. Может, и правда не говорил. — Тебе ещё рано вставать, Дин. Я знал, что слишком рано. Позволь мне отвести тебя обратно… — Я в порядке! — огрызается Дин на автомате, а потом, спустя секунду, машет руками, пытаясь смягчить тон: — В порядке. Господи. Просто… всё это до сих пор… как бы… слишком свежее, ясно? — Он проводит рукой по волосам, дёргает себя за прядь, чтобы ощутить живую, острую боль. Делает это ещё раз — пытаясь стряхнуть оцепенение, и на мгновение жаждет чего-то резкого: разбитых костяшек, лезвия, горящей спички — чего угодно, что могло бы прорезать эту пелену. — Слушай, — пробует снова, — я просто хочу немного посидеть тут, ладно? Вот и всё. — Он может это выдержать. — Понимаешь? Просто подышать воздухом, без Сэма, дышащего мне в затылок, без Клэр, включающей Билли Айлаш по кругу, без… — Он пожимает плечами, делает сдержанный вдох. — И, э-э… ты здесь, так что… Кас внимательно его изучает, губы сжаты в тонкую линию. Дин понимает, что вроде как выиграл — по тому, что Кас говорит дальше. И по телу прокатывается лёгкая волна облегчения. Он почти может перевести дух. Словно прохладный ветерок коснулся перегретой кожи. Кас рядом, близко, но намеренно и заметно не касается его. И Дин чувствует, как его плечи постепенно начинают расслабляться. — Кажется, правильно — Айлиш, — наконец говорит Кас. — Ага. Знаю. Но ты бы видел лицо, которое корчит Клэр — бесценно. Кас тихо фыркает — несомненно, против воли — и Дин чувствует, как часть искрящегося напряжения отступает, ровно настолько, чтобы его бешеный пульс снова вернулся к двузначным значениям. Они сидят так несколько минут в тишине. И хотя Дин всё ещё чувствует слабое головокружение от пропасти под ними, на краю которой они застыли, в этом есть почти утешение — такое же, как всегда, когда он просто сидит рядом с Касом. Это даёт время подумать. Настроиться заново. Отогнать, хотя бы сейчас, выцветшие ореолы. На этот раз, почти в качестве эксперимента, он просто позволяет себе погрузиться в это ощущение: в спокойное, надёжное присутствие Каса, неподвижно стоящего рядом с ним. В его странное, бесконечное терпение по отношению к его выходкам. Он прислушивается к ровному дыханию, и постепенно остальной мир за пределами их небольшого круга возвращается к нему, распахиваясь медленными, расходящимися волнами. Тяжёлый тёплый воздух несёт на себе низкий гул насекомых. Время от времени что-то касается высокой травы. Где-то за пределами видимости июньский жук с глухим стуком ударяется обо что-то, потом оживает, снова начинает гудеть и медленно, неторопливо исчезает из зоны слышимости. Сухо. И на пару градусов жарче, чем хотелось бы для настоящего комфорта. И… Кас любит его. Дин всё снова и снова цепляется за эту мысль. Пень, на котором он сидит, неудобно высокий — колени и поясница уже начинают жаловаться. Он сдвигается, и Кас искоса смотрит на него. — Раз уж ты настроен остаться здесь, — говорит он, как будто читает мысли, и Дин пожимает плечом. — Тогда я принесу… припасы. — Эй. Кас, — запоздало окликает его Дин, когда тот уже собирается уходить. Кас оборачивается к Дину, выражение его лица невозможно прочесть. Он ждёт. А Дин — идиот, не стоило ничего говорить. Зачем он вообще что-то сказал, если всё, что так и вертится у него на языке, — не уходи. Он просто открывает рот и… — Пиво — это тоже припас. Кас делает вид, что не услышал, поворачивается к тропе. Но Дин знает — услышал. И вдруг он знает ещё кое-что: Кас вернётся. И скоро. И он внезапно смеётся — резко, неожиданно для самого себя, впервые за целую вечность, сидя на кривом пне посреди Лебанона, в одиночестве. И… Кас любит его. Дин медленно выдыхает и вытягивает ноги, сдвигаясь вперёд, чтобы заслониться от света, но послеполуденное солнце всё равно впитывается в его спину, пронизывает его дюйм за дюймом. Кажется, он чувствует, как оно выжигает из-под кожи последние остатки яда. Неудивительно, что он нашёл Каса именно здесь. Неудивительно, что Кас хотел сбежать. Хочет, упрямо поправляет себя Дин — и старается не думать об этом. С ними всё в порядке, твердит он себе. Всё будет в порядке. Просто новое минное поле — на какое-то время. Они прощупают почву, найдут куда ступать — а остальное отгородят, как и всё прочее. Дин справится. Это ведь не то же самое, что стоять на коленях перед опустошённым телом Каса, смотреть сквозь слёзы на пепельный след крыльев. Не та проклятая улыбка, с которой он исчезал. С этим он ещё может что-то сделать. Его отвлекает лёгкое постукивание где-то рядом, вспышка движения, которую он сперва принимает за очередной размытый ореол. Он наклоняется и замечает долговязую пташку, пытающуюся клювом пробить поцарапанный контейнер с… семенами? Господи, Кас, какой ты романтик. Он приоткрывает крышку, но пернатое уже умчалось прочь — наверное, только сейчас поняло, что перед ним не Кас. Звери всегда к нему тянулись. Будто чувствовали: он не опасен. По крайней мере, не для них. Он медленно крутит в руках пластиковый контейнер. Он не помнит всех подробностей — того, что случилось там, в воде. Но одно вспоминается с пугающей ясностью: как будто со стороны, как будто не с ним, — Кас, склонившийся над его неподвижным телом. Рука на грязной, мёртвой щеке. И выражение на лице Каса — такое горе, будто он потерял всё. И всякий раз, как Дин об этом вспоминает, разум будто глохнет. В этом есть что-то страшное. Что-то слишком огромное, чтобы на него смотреть в упор. Озноб пробегает по рукам Дина, мурашки под ослепляющим, безучастным солнцем. На подозрительную лёгкость, пытающуюся собраться у него под рёбрами, ложится тень. Они в порядке. Всё можно вернуть. Всё, что ему нужно — просто… не запороть всё ещё сильнее. Всё хорошо. Верно? Дин слышит Каса раньше, чем видит его, и поднимает голову, услышав знакомую походку. Щурится в небо, но оно не даёт понять, прошло десять минут или тридцать. — Это не пиво, — говорит Дин, заранее пытаясь нарушить молчание, пока Кас откручивает крышку бутылки воды и протягивает её ему. Кас не отвечает. Дин всё равно пьёт — ему и правда хотелось пить. — Я подумал, ты можешь захотеть отдохнуть, — спокойно говорит Кас и кивает в сторону жёлтого уродца за своей спиной, как будто это обычное дело для них — вздремнуть в гамаке в конце июля. Дин смотрит на гамак. Он встревожен. Каждый раз в жизни, когда он сталкивался с настоящим гамаком, всё чуть не заканчивалось несчастным случаем. Лиза как-то решила, что будет забавно купить Бену гамак для двора, но это было до того, как они чуть не свернули себе шеи, испытывая его. И да, возможно, они отвлеклись, но всё же. На секунду он рассеянно представляет Каса на её месте: его ладонь скользит под тонкую белую рубашку, бедро Каса перекидывается через него, полуоседая сверху, весь мир вокруг в лимонно-жёлтом расфокусе, Кас склоняется ближе, гамак кренится, он смеётся у него под шеей — и потом едва касается языком… Соберись, говорит себе Дин. Он давит пальцем на заживающий надрез на губе, пока не щиплет. — Ну… это, конечно, круто Кас, но я не уверен, что смогу, эм, запрыгнуть туда. Я всё ещё, как бы, слегка не в форме, — говорит он с кривоватой ухмылкой, указывая на себя. Кас просто кивает — будто всё уже предусмотрел — и достаёт из другого кармана бутылку пива. Это одно из его любимых – он почти уверен, что его раньше не было в холодильнике, так что это означало, что Кас купил его уже после. Или кто-то другой, быстро поправляется Дин, его предпочтения — не тайна, Сэм наверняка тоже в курсе, так что. Это ещё не обязательно значит, что Кас поехал в ту глушь, где его продают. Даже если это место буквально всегда не по пути. — Обмен? — спрашивает Кас, приподнимая бровь. Бутылка всё ещё достаточно холодная, чтобы на ней образовывался конденсат, и переливается на солнце, как сам рай. Капли сбегают по запястью Каса, оставляя за собой тонкий влажный след, впитываясь в рукав. Дин смотрит. Потом моргает. — Ээ… обмен на что? — Позволь мне закончить твоё исцеление. Теперь я уверен, что смогу. Сердце Дина сбилось, пропустив удар. Его ушибленные рёбра и так скоро срастутся — с синяками и ссадинами и вовсе нет смысла возиться. Он не хочет снова открывать ту тёплую, слишком интимную связь — и уж точно не готов к тому, что его опять накроет с головой и выведет из колеи. Он не уверен, что сможет второй раз отговорить Кас от того, чтобы затащить его обратно к этому. Но, чёрт возьми, Дин до смерти устал чувствовать себя хуже некуда… А Кас выглядит так, будто вот-вот перегорит — или просто сдуется, если Дин не даст ему наконец закончить работу. К тому же, этот напиток выглядел чертовски привлекательно — Кас протянул его ему в тёплом воздухе позднего дня так непринуждённо, будто в этом нет ничего особенного, будто они вправду могут быть здесь, вот так, вдвоём… — Кажется, ты всё ещё не разобрался, как работает обмен, приятель. Но… ладно. В нём нет уверенности, но всё же он позволяет Касу приблизиться. Тот осторожно подносит руку к его боку — так осторожно, так медленно, почти невесомо, — и Дин знает, как тяжело тому даётся использование сил. И знает ещё, что прикосновение облегчает процесс. Поэтому он крепко зажмуривается, чтобы не видеть ореолы, и просто терпит. Не успев передумать, он накрывает руку Кас своей, решительно прижимая её к своей груди, преодолевая последний миллиметр. Дин затаивает дыхание, уже готовясь к новому витку очередных мучительных видений смерти… Но этого не происходит. Не так, как прежде — не ударом в лоб. Всё мягче, рассеяннее. Выжженные солнцем образы, как старые фотографии. Будто присутствие благодати Каса сглаживает края, принимает удар на себя, и Дин остаётся лишь с чувствами, которые он может вспоминать, не захлёбываясь под их тяжестью. Кас наблюдает за ним, когда Дин наконец открывает глаза. Его собственные щёки мокрые, он замечает это с запозданием, жар обжигает веки, горло сдавливает колючая удавка эмоций. Он всё ещё прижимает руку Кас к своей груди — почти вцепился в неё. Другой рукой он грубо вытирает глаза, трёт покрасневшие, шершавые веки, пока они не начинают гореть. Кас уже смирился с его отказом. Дин видит это ясно как день — всё написано у него на лице. Он мог бы просто… замять это. Больше никогда не поднимать эту тему. Кас любит его. Кас позволил бы ему. Но если Дин ничего не предпримет, Кас уйдёт. Это будет не сейчас. Чёрт, может быть, и не скоро. Но уйдёт именно Кас — потому что у Дина с уходами всегда было плохо. Он всё портит, а потом от него уходят — так было всю его чёртову жизнь. Так это и устроено. Сейчас, потом, в каком угодно варианте будущего — Дин вдруг ясно чувствует: всё это… ничего не изменило. И главное — он понимает, будто тысяча костяшек домино одновременно падают в голове: он не может делать это один. Больше — не может. И когда он представляет себе будущее — настоящее, то, которое они выковывают сами — если хотят выжить. В нём есть Кас. И остаётся в нём куда дольше, чем всё, что Дину доводилось видеть до сих пор. Рука Каса тёплая под его ладонью. Неподвижная и надёжная. Он не отнимет её — пока Дин не отпустит. Не отпустит, поправляет себя Дин и это почему-то придаёт сил. Дин не может остановить Каса, если тот твёрдо решил сделать иначе. И именно это он всегда уважал в ангеле: Кас — один из немногих на этой планете, кто способен остановить его. И Дин, как ни странно, всегда находил в этом какое-то извращённое утешение. Дин сглатывает с усилием. Поднимает голову. И тут же снова опускает её. Вжимает пятки в рыхлую землю, пока не упирается в сухие корни под ней, собираясь с духом. Он не отпускает руку Каса — ладонь прижата к его груди, и Кас, наверное, чувствует, как у Дина бешено колотится сердце. — Я… э… — Дин говорит медленно, сам не зная, к чему это приведёт. — Я не знаю, как вообще… жить, Кас, в мире, который мне приходится всё время спасать. Может, потому что я не умею. Я и правда не понимаю, как ты с этим справляешься. Но всё, о чём я думаю: если этот мир придётся спасать до самого дня моей смерти — то он не стоит того, чтобы… не жить, понимаешь? А как вообще начать — я, чёрт возьми, не знаю. Рука Каса всё так же спокойно лежит у него на груди, живая под его пальцами. Он никогда раньше не держал её так долго. Может, теперь и не придётся отпускать. — Но я знаю, что не справлюсь без тебя. Мне нужны мы. Нужен ты. Так что… — Сердце пытается вырваться наружу. Дин сглатывает, загоняя его обратно, чтобы сделать решительный шаг, продолжает: — Если ты правда хочешь совершить эту ошибку — я в деле. Кас молчит так долго, что Дин невольно поднимает взгляд. Тишина тянется чёртову вечность. У него в животе всё сжимается, когда что-то внутри начинает пятиться назад. — Дин, — очень тихо говорит Кас, затем крепко сжимает губы. По его лицу пробегает тень. Он выдыхает и опускает взгляд на руку Дина, которую тот всё ещё крепко сжимает. — Дин, — повторяет он, — я хочу, чтобы ты понял: даже если бы ты не ответил мне взаимностью, даже если бы больше никогда не захотел об этом говорить… я бы не ушёл. Тебе не нужно ломать себя под мои… — он на секунду запинается, подбирая слово, на лице — слабая тень боли, — предпочтения. Я бы остался хотя бы ради простой радости нашей дружбы. Дин смотрит на него. И несмотря на усталость в голосе Каса, в его глазах столько обжигающей доброты и понимания, что Дин вдруг не может этого вынести. Горло сдавливает, он срывается на короткий, отрывистый смешок — и тут же замолкает. — Ну вот. А теперь кто из нас ведёт себя с другим как с… напуганным ребёнком? И, кстати, нет, всё не так. И не только потому, что меня, знаешь ли, посетили призраки Рождества. А потому что… Дин запинается: чувство, которое он пытается передать, — слишком тугой узел, чтобы распутать его словами. И что это вообще за чувство? Это то, как… когда он думает о будущем, Кас — его якорь в нём, такой же естественный и надёжный, как ладонь на его груди прямо сейчас. Но если бы всё сводилось только к этому, Дин мог бы дальше продолжать делать вид, что между ними ничего нет. Что всё можно оставить как есть. Навсегда. Но ведь дело не только в этом, правда? Всё, о чём Дин может думать, — это лицо Каса, раскрасневшееся, склонившееся так близко над ним. Как он сам сдёргивает с него галстук, расстёгивает острый воротник и всё, до чего может дотянуться, а широкие ладони Каса легко удерживают его прижатым. Как Кас берёт его лицо в ладони и целует — будто не может насытиться этой медовой сладостью, — пока они оба не вспыхивают от неё. И Дин хочет этого, чёрт возьми, да, он хочет — остро, рвущим изнутри, нетерпеливым желанием. Но в то же время… это ведь не всё. Всё вокруг будто замирает, звук уходит, остаётся только глухой, нарастающий гул. У него пересохло во рту. И тут он понимает: он хочет знать, пошёл бы Кас за ним в спальню, просто чтобы лечь рядом, даже если сам не собирается спать. Какие ящики в комоде он бы выбрал. Понравилась бы ему дешёвая зубная паста, которую покупает Дин, — настолько, чтобы делить её с ним? Или он поставил бы свою, на другой стороне раковины, и тогда Дину пришлось бы немного всё переставить и, чёрт возьми, вот оно, да? Вот оно. Он не может больше сидеть вот так — сгорбившись, вцепившись в руку Каса, будто в спасательный круг. Ему и так кажется, будто он голый. Поэтому он всё же поднимается, с неожиданной лёгкостью. Эхо благодати Каса всё ещё тёплой пульсацией течёт по венам, сглаживая последние боли и тянущие ссадины. Он быстро выпускает его руку и вытирает ладони о поношенные джинсы. Даже делает нервный шаг вперёд. Проводит рукой по лицу, открывает рот — и шагает за край. — Потому что… у нас ведь всегда было мы, да? С самого Понтиака. Может, с того момента, как ты коснулся меня в аду. Или, может, потому что… — его язык опережает мысли, он слышит эти слова, как будто со стороны, изнутри грудной клетки, в полном, захватывающем падении: — потому что я чертовски хочу тебя поцеловать. Прямо сейчас. Или потому, что… Господи, Кас, я хочу сотню вещей. Я без остановки мечтаю о тебе. Кас смотрит на него. Его глаза чуть шире обычного. — …Ты хочешь меня поцеловать, — повторяет он, почти без выражения. Дин сдерживает смех — потому что иначе это прозвучало бы так, будто он, чёрт возьми, сходит с ума. Но теперь, когда он сказал это вслух, его трясёт от адреналина, и он выдыхает, голос слегка срывается: — Да, чувак, это только для начала. Я вообще-то думал, что это я у нас тут в тотальном отрицании. Его маниакальная ухмылка гаснет, как только он замечает выражение Каса. Он резко тянется обратно, хватает его за руку, пусть даже ладони мокрые от пота. Его большой палец быстро, чуть суетливо, проводит по коже. — Чёрт, я всё делаю не так, — извиняется он, осознав. Назад. Отмотать. Начать сначала. С чего?.. Что сказать? — Я лю… — он запинается. Когда он, чёрт возьми, забыл, как дышать? Наверное, когда шагнул с обрыва. — Ты мне нужен, чувак. Он вцепляется в его плечо — крепко — и уже не может остановиться. — Конечно, нужен. Просто… я не понимаю, ясно? Ты же ангел, чувак. Ты можешь… щёлк — и очутиться, где угодно. Барбадос, Амальфи, Мальдивы, хоть на грёбаном Файер-Айленде — куда бы ни понесло твою небесную лодку. Ты можешь быть кем угодно. С кем угодно. Ты вообще себя видел? Слова срываются быстро, почти бессвязно. Кас качает головой. Затем, почти неохотно: — Дин. Растерянность Дина даже не успевает оформиться во что-то чёткое — Кас тянется вперёд, цепляется пальцами за ткань его старой рубашки, притягивает ближе, и целует его так, что у Дина пальцы сводит в чёртовых ботинках: это настолько неожиданно нежно, что он мгновенно теряет нить повествования. Он ожидал резкости, натиска, того самого острого импульса — как в тех наполовину забытых поцелуях, случившихся в тумане, с нетерпением, с жадностью, с отчаянной жаждой большего. А получил вот это. Медленное. Почти благоговейное. У него под кожей бегут мурашки, на лбу выступает пот, медленный жар нарастает в теле, но стоит ему потянуться ближе — зажечь привычную искру, с которой он знает, как справляться, — рука Каса ложится ему на грудь и мягко, но уверенно его останавливает. Проходит минута. Или, может, целая вечность, прежде чем Кас отстраняется. У Дина голос застревает где-то глубоко в животе. Он вцепился в плечо Каса. Пытается убрать руку — как бы между прочим, почти небрежно. Или делает вид, что пытается. Но Кас накрывает его ладонь своей — и не отпускает. Дин и не пытается вырваться. — Я тоже тебя люблю, — говорит Кас так просто, как будто говорит, что небо — голубое, или что земля вращается (а гравитация удерживает нас на месте), и у Дина перехватывает дыхание — он ведь этого не говорил. Но… говорил. Не так, не вслух, но — говорил. Конечно, Кас понял. Конечно, Кас должен был понять. Хотя с каждой секундой улыбка Каса начинает меркнуть. И Дин обнаруживает, что настолько сильно и личностно вовлечён в то, чтобы не допустить этого, что у него есть только один вариант реакции, и поэтому он собирает всю свою смелость в кулак. — Я тебя люблю, — выпаливает Дин, неуверенно. На слух это звучит почти ничтожно. Он и сам до конца не верит в это — пока слова не срываются с губ, не оказываются в воздухе. Но как только они произнесены — он слышит в них правду. В этом нет лжи. Мир не рушится. И Кас не уходит. Он даже не отводит взгляда. Конечно, не отводит. Он смотрит. Смотрит прямо на него. У Дина мурашки бегут по коже с головы до ног. Это накрывает с головой, почти до тошноты — но вместе с тем... — Я тебя люблю, — повторяет Дин. Уже твёрже. И теперь Кас — тот, кто выглядит неуверенно. — В настоящем времени, — добавляет Дин, но запланированное продолжение — «романтически — застревает в горле. Он сбивается, сглатывает тяжело, но всё ещё нужно как-то это показать, иначе он просто взорвётся. Поэтому он вместо этого берёт Каса за локти, подтягивает ближе — намеренно, осторожно, принимается расправлять его вечно мятый плащ. Пальцы замирают у воротника — без галстука — и он бережно приглаживает складки на рукавах. Одну за другой. Надеясь, что Кас поймёт, что это значит. Что он хочет к нему прикасаться — очень, слишком сильно, чтобы это было хоть немного разумно. А потом — ещё сильнее. Как будто он ребёнок, оказавшийся ночью один в магазине сладостей. Что ему нужно быть рядом. И тут он вдруг осознаёт, что улыбается, как полный идиот. Кас смотрит на него слишком пристально, будто дар речи потерял. Они встречаются взглядами, и Дин позволяет ему смотреть. Чёрт, он даже позволяет себе — хоть немного — смотреть в ответ, пока по нервам не пробегает тонкая, дрожащая волна. Он слегка выпрямляется, откашливается, пытаясь вспомнить, как вообще в это играют. Облизывает губы и медленно отпускает Каса. На прощание его палец скользит по обнажённой стороне его ладони — кожа к коже — и, господи, какое же это сладкое, мучительное удовольствие, когда глаза Каса тут же резко вскидываются к его лицу. Он отводит взгляд и тянется за пивом, опасно балансирующим на краю пня. Делает глоток — жалкий предлог, чтобы прийти в себя. Как езда на велосипеде, верно? Он снова смотрит на того, кто почти всё время рядом, и теперь его взгляд скользит по длинным манжетам рубашки, по знакомому плащу. Это не тот самый, который Дин когда-то бережно сложил в багажник и старался даже не смотреть на него. Но всё равно — тот же силуэт, тот же образ. Просто Кас. И, если быть честным, всё это явно перебор для жаркого летнего дня. Дин чуть приподнимает бровь: — Расстегни пару пуговиц, солнышко. Жарко ведь. Он ухмыляется и прижимает к затылку холодное, покрытое конденсатом стекло бутылки. Капли стекают вниз, прохлада приятно собирается за воротником, а у Каса чуть подрагивают уголки губ, когда он послушно начинает раздеваться — то есть снимать плащ, поправляется мысленно Дин, сильнее прижимая стекло и делая ещё один глоток. Кас принимается за верхние пуговицы рубашки — как его просили — и у Дина внутри начинает беспокойно трепетать сердце. Да к чёрту, решает он. Дин придвигается ближе, ладонью нежно обхватывает лицо Каса, пальцами касаясь его затылка, перебирая чуть отросшие, неожиданно мягкие волосы. Кас замирает, руки по-прежнему на пуговицах, а на губах у него появляется неуверенная, едва заметная улыбка — такой Дин раньше у него не видел. В ней что-то светлое — может, радость, что-то… счастливое, осознаёт Дин. Это смягчает черты Каса, делает его лицо теплее, озаряет взгляд — он теперь больше похож на летнее небо, чем на ледяную бурю. Дин сглатывает, большим пальцем скользя по линии челюсти. Этот жест одновременно знаком и чужд — как будто наложен поверх телесного воспоминания, пропущенного сквозь сновидческий, олеандровый фильтр. Пора создавать новые воспоминания. Более ясные. Он ведь всё ещё помнит тот мир, где у них этого не было. Когда он наконец говорит, голос выходит чуть хриплым — совсем не таким спокойным, как хотелось. Даже немного отчаянным, если быть честным. — Скажи, чего ты хочешь, Кас. Просто скажи. Всё, что ты представлял. Всё, о чём думал, ещё до этого — мы это сделаем. Я хочу. Ради тебя. С тобой... — Он медленно проводит ладонью по щеке Каса, царапая аккуратную щетину, а нос едва касается кончика его носа. Дин подхватывает охватившую его лёгкую, пьянящую смелость, глядя ему прямо в глаза: — … и для тебя. Кас, кажется, теряет дар речи окончательно. И это добавляет Дину уверенности. Ладонь Каса теплая, тяжёлая, скользит по груди, замирает. Он сглатывает — и вцепляется в ткань рубашки Дина. — Всего, Дин. Вот чего я хочу. Всего. Дин выдыхает короткий смешок, похожий скорее на облегчённый вздох. Ещё немного — и у него в мозгу произойдёт короткое замыкание. — Всего, господи. Ну, знаешь что? Ладно. Только с чего начнём? Кас колеблется — неуверенный или, возможно, просто ошеломлённый этой идеей, или, чёрт возьми, несмотря на свою невозмутимость, он просто не знает всего меню, из которого мог бы выбирать. И Дин уже собирается раскрыть рот, чтобы отпустить пару дерзких предложений, но тут Кас делает шаг вперёд и просто, легко обнимает его. Кас прячет лицо у него на шее, притягивает ближе — так, что Дин внезапно остро чувствует каждый сантиметр своего тела. Он ощущает дыхание Каса — тихое и тёплое, — щекочущее шею. Дин не совсем понимает, к чему всё это, но дыхание всё равно перехватывает от внимания, которое Кас ему дарит. Странное ощущение: ему одновременно хочется выпрыгнуть из собственной кожи — и жить в ней, по-настоящему жить в ней, чтобы понять, почему Кас решил быть настолько близко именно с ним, со всеми его недостатками и… — Это считается? — спрашивает Кас, и Дин ощущает, как улыбка касается его челюсти, нос мягко щекочет за ухом. — Считается? А, — глуповато отвечает Дин, чувствуя, как в груди тепло распускается цветком, когда понимает, что речь о простом объятии. Господи, дали кредитку, а он покупает одуванчики. — Да. Да, это… — и тут он осознаёт, что всё ещё не пошевелился ни на миллиметр. Кожа покалывает там, где её касается Кас. Дин опускает руки ему на спину, и Кас притягивает его ближе, осторожно, словно это самое главное на свете. — Это здорово, Кас. — Я слышу, как ты слишком много думаешь, — шепчет Кас ему в плечо, и Дин невольно фыркает в ответ. — Я к тому, что объятие — это как-то уж слишком G-рейтинг для абонемента «всё включено», не находишь? Кас тихо, почти беззвучно смеётся, и Дин чувствует его дыхание на самой чувствительной точке своей шеи. От этого ощущения по телу пробегает дрожь. — Да, — мягко отвечает Кас. — И это именно то, чего я хочу в первую очередь. Дин невольно усмехается. Он смотрит куда-то мимо Каса, будто ненадолго задумавшись, затем, собрав остатки внутренних сил, чуть-чуть отстраняется от объятий. Совсем немного — буквально на несколько дюймов. — Ну... ты идёшь или как? Внутри у него даже не остаётся места для сожаления о том, во что он только что ввязался. Он просто берёт Каса за руку и забирается в этот дурацкий жёлтый гамак, который явно не рассчитан на двоих, но каким-то образом идеально их вмещает, стоит только немного повозиться. Кас прижимается к его боку, и Дин чувствует его дыхание — ровное, спокойное, почти ненужное, размеренное, словно стук метронома. Это дыхание знакомо ему до боли, всегда было таким. Но теперь — что-то в нём изменилось. Незаметно, по какой-то неуловимой причине. Даже лицо Каса кажется другим — настоящим, правильным, освещённым тихой радостью, даже с закрытыми глазами. Он словно отдыхает, и Дин не может удержаться от желания впитывать это мгновение прямо здесь и сейчас. Потому что всё, что происходит сейчас, — этого просто не было в сценарии. Не могло быть. Он видел этот сценарий, он знает. Там всё по-другому. Дин резко поворачивается к нему лицом, их колени сталкиваются, ноги спутываются, пока они снова не находят удобную позу. Гамак лениво поскрипывает, покачиваясь, и постепенно затихает. Дин осторожно касается лбом лба Каса, и что-то внутри его груди успокаивается и встаёт на своё место, тёплое и правильное. Он выбрал это. И Кас выбрал это. Вот оно. Кас наклоняется ближе, почти касаясь носом носа Дина, но ни один из них не сокращает разделяющее их расстояние. Пальцы Дина сжимаются вокруг его пальцев, и он не может заставить себя думать о чём-то за пределами их маленького мира, окрашенного в жёлтые тона. Там — реальность, сны, обрывки старых видений, бесконечная грязь и борьба их прежней жизни — всё это сейчас не значит ровным счётом ничего. Сейчас есть только это. И оно кажется ему их собственным, единственно верным. Это не похоже на ошибку (хотя Дин с самого начала боролся с тем, насколько это ощущалось правильным), но даже если потом окажется, что это всё же ошибка — она будет совершенно другой. Новой. От неё, словно изломанные узоры в калейдоскопе, спиралью разойдутся десятки, сотни других самых разных путей. Может случиться что угодно. И от этого захватывает дух. И становится страшно. Дин хочет ощутить это до самых кончиков пальцев. Он осторожно подносит руку Каса к своему лицу, и она идеально ложится на его щёку, словно была создана именно для этого. Что-то маленькое и напряжённое внутри него вдруг начинает ломаться, открываться, отпускать его. Он прижимается щекой к тёплой, твёрдой ладони Каса, сильно, почти отчаянно. Сжимает пальцы Каса крепче. Он не отпускает. К чёрту будущее. К чёрту судьбу. К чёрту финал. К чёрту всё, что не является этим.