Американский оракул

Он снова пороваливается в рёбра бункера, затуманенное сознание распускается по проводам, сломанные охранные печати блестят вокруг него, словно осколки лобового стекла, сверкающие в ярком свете фар там, где они упали, их внутренности обнажены и уязвимы для любого прикосновения. Дин погружается во всё это сразу и тонет, чтобы вернуться к жизни. Кас бережно поддерживает его череп. Тепло медленно просачивается в кожу головы Дина. Он открывает глаза и видит бункер так, как могло бы его видеть насекомое: тошнотворным, фрактальным зрением, в то время как камеры наблюдения включаются и выключаются в промозглой темноте. Внизу — сейчас? — его босые ступни стукаются о каменные ступени, пятки скользят, но боль — всего лишь слабые искры, пытающиеся вернуть его обратно в тело, пока Кас тащит его наверх. Дин отчаянно пытается вернуть его — тело, себя самого — обратно в воды, но те лишь отдаляются всё дальше и дальше, и Дин остаётся дрожать наверху, среди консолей, а время и пространство становятся всего лишь лентами вокруг него. Он слышит, как затихают её последние отголоски, лопнувшие динамики трещат вокруг него, оставляя его одного тихо тлеть в этой мягкой, тёплой темноте, и он наконец-то дома. Белый камень раскалывается, и двери рушатся. Послеобеденный свет льётся вниз, в вестибюль. Он едва пробивается сквозь дымку. Дин тихо гудит и приветствует брата дома: аварийные огни и их красные предупреждающие вопли смолкают, остаётся только тишина и раскрытые, влажные объятия. Сэм быстро спускается вниз, пистолет сверкает в приглушённом свете, за ним следует его разношёрстная кавалерия. Но Дин видит не только их, нет, он начинает видеть и всё остальное. Будущее и прошлое, уже случившееся и возможное, поднимаются, как фигуры в дыму, медленно окутывая его, легко утягивая за собой. Время и контекст раскалываются, как тектонические плиты. Они расходятся, и он начинает Видеть. Пока он тонет, всегда в одиночестве — в металлическом гробу, сделанном по его меркам, или удерживаемый под водой невидимыми цепями Михаила, или просто под тяжестью слишком непосильных утрат, — вокруг него начинают разворачиваться сотни вариантов будущего, наслаиваясь друг на друга, заполняя каждый дюйм пространства и множась эхом, пока его разум не превращается в мерцающие ореолы статики на сотне пустых экранов разного размера, вспыхивающих в бункере в жутком единстве и заливающих тех, кто ищет, мерцающим светом ночного телевидения. Им не требуется много времени, чтобы найти разлом. ------------------------------- Кастиэль запрокидывает голову, глядя вверх на ослепляющие, мутные огни — дрожащие жёлтые круги, которые сливаются в одно яркое пятно прямо над ними, за мгновение до того, как начинаются крики. Дин, крепко удерживаемый, роняет голову Кастиэлю на грудь с мягким стуком. Глаза его едва прикрыты, веки трепещут, открывая узкие щели бурлящей белёсой дымки. Он что-то тихо бормочет и гудит в руках Кастиэля, бессвязные слоги и обрывки слов стекают с его губ, словно дым, Дин будто застыл в режиме ожидания, пока его захлёстывает поток оракульских видений. Он дёргается назад к Кастиэлю, точно по сигналу, неуклюже отбрасывая его в сторону, когда шаги начинают стремительно приближаться. Кастиэль лишь сжимает его ещё крепче: Дин так яростно извивался в своём забытьи, что едва не столкнул их обоих за край, пока Кастиэль тащил их тела вверх по мокрым ступеням. В конце концов он сдаётся на залитой кровью площадке, обессиленный, он прижимает Дина к себе, они лежат, сплетённые друг с другом в этой густой, влажной темноте. Понадобилось трое спасателей, чтобы затащить их обратно в сам бункер. Дина кое-как замотали в промокший плащ Кастиэля и прижали к боку брата, пока их грубо затаскивали в затопленный лазарет. Там уже наспех установили большой фонарь вместо рабочей лампы, и теперь он отбрасывает на дальнюю стену резкие, пляшущие тени, пока Кастиэль укладывает Дина на сырую старую койку. Когда пар вокруг них постепенно начинает рассеиваться, метания Дина наконец ослабевают. Кастиэль склоняется над ним обессиленный, крепко сжимая его плечо рукой, в то время как остальные суетятся вокруг них. Подъём из клубящегося разлома начал прояснять сознание Кастиэля — по крайней мере настолько, чтобы он мог направить остальных, как помочь Дину. Теперь, не в силах сделать ничего, кроме как наблюдать, пока конвульсии Дина постепенно стихают, Кастиэль напрягается, пытаясь собрать достаточно благодати, чтобы исцелить его. Он пытался уже несколько раз — ещё тогда, когда не смог дотащить Дина дальше по этим проклятым ступеням. Но его усилия — и тогда, и теперь — не затронули то, что терзает разум Дина и не даёт ему очнуться. Связь Кастиэля с его благодатью нарушена, без сомнения, из-за горящей пневмы. Тем не менее, с огромным усилием, ему всё же удаётся направить её. Достаточно хотя бы для того, чтобы свести переломанные рёбра до паукообразных трещин — и восстановить ангельские охранные сигилы, выжженные на них, вновь ослепляя себя перед тёплым сиянием души Дина. Это горько-сладкое чувство — отключить тот свет, который он так редко может видеть, но он слышал, как имя Михаила стекало с губ Дина в бреду, и, будь то кошмар из прошлого или предвестие будущего, мысль о том, что Дин может засветиться на ангельских радарах, кроме его собственного, вызывала у него беспокойство. Когда сигилы наконец встают на свои места, благодать Кастиэля просто перестаёт реагировать на его просьбы. Истощилась ли она временно или иссякла полностью — Кастиэль не знает и, по правде говоря, его это не особенно заботит. Пока остальные погружаются в поиски способа избавить Дина от ложной лихорадки, охватившей его, Кастиэль ухаживает за ним вручную. Среди приглушённой суматохи лазарета, не теряя ни капли сосредоточенности, он скрупулёзно смывает ил и глину с кожи Дина, обрабатывает ссадины и синяки, какие только находит. Он вытирает его насухо. Он перебинтовывает его гранатово-красные рёбра, прикрывая темнеющие кровоподтёки, на которые у него не хватило сил, чтобы ускорить их заживление. К тому моменту, когда он наконец доволен результатом, остальные, похоже, приходят к общему выводу: непосредственной угрозы жизни Дина нет, несмотря на то что он продолжает метаться и слепо стонать на скрипучей койке. Без постоянного контакта с водами оракульная лихорадка просто… выгорит сама собой. Если не произойдёт чуда — а с чудесами у Кастиэля, увы, сейчас туго, — остаётся только время. Не желая — и, откровенно говоря, не в силах — далеко отходить от своего поста у Дина, Кастиэль переключает внимание на своё собственное тело. Он чувствует себя… странно. Отравленным и оторванным, едва удерживаемым в своём сосуде, и потому принимается за медленную работу по его «починке». Частично это буквальная работа иглой и нитью: встреча с оракулом-зверем, камнями и его собственным стремительным полётом вниз оставили на его сосуде многочисленные порезы. Некоторые настолько глубоки, что Клэр настояла наложить швы сама. Процедура, разумеется, неприятная, хотя пальцы Клэр оказываются гораздо мягче, чем ей самой того хотелось бы. И по-настоящему накрывает его только потом. Когда он остаётся один на своём посту, а приглушённая суматоха постепенно сменяется просто затишьем, последствием. Обычно Кастиэль не возражает против того, чтобы побыть наедине с собой, однако по мере того, как дымка начинает рассеиваться, то скребущее, болезненно-опустошённое состояние, в котором он себя обнаруживает, пожалуй, ближе всего к настоящему похмелью, которое ему когда-либо доводилось испытывать. И оно не проходит. Тем не менее, довольно скоро — и вопреки собственному нежеланию — ему становится необходимо найти, куда направить свою энергию, даже если его благодать не особенно этому способствует. И потому, убедившись, что медленное восстановление Дина протекает стабильно, он направляет внимание на сам бункер. Задача кажется непомерной, и Кастиэль целиком отдаётся ей. Если он не может исцелить Дина, то хотя бы сотрёт плесневелые следы их пребывания внизу. Тогда, в момент происходящего, ущерб казался намного масштабнее, он по-прежнему значителен, но ничего не бывает непоправимым — только не у них. Кастиэль не позволит. Даже ещё до того, как ему отвели в бункере его собственное место, он видел, как Дин впервые за почти десять лет распаковывает здесь свои вещи: это пробуждает в Кастиэле что-то защитное. Разумеется, в своих усилиях он далеко не одинок. Даже Ровена, несмотря на её обычное равнодушие, творит какое-то заклинание, которое проносится сквозь бункер и одним махом высушивает почти всю воду. После этого остаётся лишь работать вручную. В какой-то момент появляется Гарт с пыхтящим, но на удивление мощным промышленным пылесосом и разномастными старыми вентиляторами: он расставляет их по всему бункеру в каком-то хаотичном порядке и уверяет, что те сделают оставшуюся работу по сушке за них. Сэм жалуется, что из-за шума ему приходится постоянно повышать голос, но Кастиэля их низкий, дребезжащий гул ничуть не беспокоит. Кажется, будто коридоры спят. Долгие часы проходят в основном за починкой, выбрасыванием и сортировкой. Девушки работают над этим с пугающей эффективностью, а он с Сэмом тем временем восстанавливает слой за слоем сломанные, сложные охранные печати, устраняя ущерб, оставшийся после импровизированного заклинания-тарана, созданного Сэмом и Ровеной. Загадочный белый каменный монолит исчез без следа, словно его и не было вовсе. Когда охранные печати восстановлены, они оставляют двери гаража открытыми днём, чтобы проветрить коридоры. Кастиэль наслаждается свежим ветерком, гуляющим по коридорам, и открытой дверью, через которую, как он знает, он может выйти в любой момент если захочет. Но даже после того, как они очистили бункер — магически и вручную — Кастиэль по-прежнему убеждён, что всё там пропитано запахом олеандра. А что касается Дина… что ж. Даже спустя несколько дней Дин спит, и Дину снятся сны. Сколько бы ни пытались его звать или трясти, он не просыпается. Согласно записям, которые оракул держала при себе — все они были свалены мокрым комом под одеялом Сэма, — беспокоиться не о чем. Её силы усиливались и переплетались с пневмой, накапливаясь десятилетиями после её смерти, и именно эта накопленная сила погрузила Дина в такое затянувшееся состояние. Без удобного способа ускорить процесс, Дину просто придётся дождаться, пока лихорадка выгорит сама собой. Кастиэль решает ждать вместе с ним. И потому он стоит молчаливым дозором, пока Дин дрожит и мечется на простынях. Время от времени он вскрикивает, но по большей части тихо бормочет неразборчивые слова. Кастиэль улавливает кое-что из этого, методично запоминая имена — Джек, Михаил, Мэри, — но ни одно из них не звучит так горестно, как когда из уст Дина срывается его собственное имя. Это… озадачивает. Как бы долго Дин ни спал, отдыха он так и не находит: круги под глазами становятся тёмными, растягиваются, как летние тени, но солнцестояние так и не приходит. Когда Кастиэль наконец видит, как его глаза открываются — всего на мгновение, без малейших признаков осознанности, — даже теперь они остаются узкими щёлками той самой туманной, бурлящей белизны. Они отражают лишь тусклый свет коридоров — и ничего больше. Охвативший Кастиэля холод при этом зрелище не даёт ему покоя. Он то и дело проверяет замки и подпирает двери, даже наружные, он более чем готов стоять на страже, одной ногой внутри, другой снаружи, словно это могло бы доказать, что они не заперты в каком-то смертельном сне. Конечно, не он один присматривает за Дином, и это немного его утешает. Чаще всего рядом сидит Сэм, но и другие близкие им люди по очереди занимают своё место. Кастиэля согревает то, что их привязанность к Дину становится осязаемой, знание о том, что с каждым годом вокруг Дина оказывается всё больше людей, на которых он мог бы опереться, если бы только позволил себе. Он находит спокойствие в медленно растущем скоплении маленьких знаков заботы, оставленных на тумбочке у кровати Дина: бутылки с водой и спортивные напитки, зарытые под шуршащими пакетами чипсов, конфетами, пирожками с заправки и маленьким, злобным перочинным ножом. (Несмотря на то что Кастиэля тронул этот жест, он решает отложить нож подальше, пока Дин не станет более осознанным. Охотник и без того достаточно опасен, даже находясь в своих беспокойных снах). Сам Кастиэль предпочитает навещать его в глухие ночные часы. Он слышал от других, что Дин иногда бывает в сознании, поверхностно, но каждый раз, когда Кастиэль приходит, тот спит. Кастиэль не стремится к обратному, и даже, откровенно говоря, испытывает некоторое облегчение. Прошло уже несколько дней, а он до сих пор не решил, как ему относиться к тем границам, которые они перешли, и… что ж, пока Дин спит, с ним проще. Каким бы ни был разговор, ожидающий их впереди, его время ещё не пришло. И Кастиэль ждёт. На шестую ночь, после того как воды окончательно запечатали под сохнущей плитой цемента, а все остальные, спят тяжёлым, почти мёртвым сном после долгой работы, Кастиэль отправляется в одиночную прогулку. Сначала он начинает свой обычный небольшой паломнический обход — но теперь путь загромождён, везде груды мусора, сметённого в спешке и оставленного «на потом». Половина ламп всё ещё не горит, тени тянутся длинными и безмолвными полосами. Цветные провода, которые вели его, когда он был потерян, всё ещё цепляются за стены. Оракул-зверь часть из них сорвал, часть разодрал в клочья. Кастиэль решает закончить начатое. Он снимает провода со стен один за другим, цвет за цветом, аккуратно наматывая их на руку, сворачивая в ровные кольца. Это совсем другой вид медитации — идти по бункеру не по привычным ориентирам, а по этим проводам. Он тихо называет вслух каждую дверь, мимо которой проходит, будто убеждаясь, что последняя пелена наконец спала с его разума. Что он знает, где находится и куда идёт. Он без труда находит кухню, теперь заваленную коробками с едой на вынос. Лестницу в гараж, откуда тянет резким кислым запахом свежего цемента. Под всем этим Кастиэль всё ещё ощущает на языке тот пронзительный, горький цветочный привкус. Дальше — прачечная. Библиотека, где он задерживается у массивного стола, с которого больше не капает золотая амброзия. Архивы. Тайная, самопровозглашённая «Пещера Дина». Всё в правильном порядке, снова и снова, пока Кастиэль не добирается до последнего провода: зелёного. Он колеблется. Его пальцы на мгновение замирают над ним, прежде чем он отрывает конец провода от стены и медленно начинает снова наматывать. Теперь Кастиэль может быть снова уверен в физической структуре бункера, но всякий раз, когда он слишком долго думает о Дине, внутри него всё ещё живёт эта беспокойная, бесцельная неуверенность. Сейчас, когда голова прояснилась, даже несмотря на бесконечное время на раздумья, он так и не смог прийти к какому-либо выводу. В его прежнее уравнение слишком быстро добавилось слишком много переменных. Оно изначально даже не было рассчитано на возможность того, что между ними произошло, не говоря уже о мучительном вопросе, зреющем под всем этим: уверен ли, он, что всё это — действительно было между ними? Что это вообще был Дин? Не в физическом плане, ведь он всё-ещё хранит в памяти слишком идеальный мираж признания Дина в любви — там, в гараже. Кастиэль знал всем существом: в тот решающий момент под его руками был его Дин — нет, настоящий Дин. Но того, чего он не знает, и, что самое мучительное, не может знать, — чего Дин на самом деле хотел. Чёрт возьми, он даже не уверен, вспомнит ли Дин хоть что-нибудь из произошедшего. Сам Кастиэль, как ему кажется, пострадал куда меньше, и всё же его собственные воспоминания похожи на сон: туманны, выбиты из привычного порядка, но пронизанные пьянящими мгновениями кристальной ясности. Всё это время он борется с маленьким, упрямым семечком вины, которое пытается пустить корни внутри него. Всё, что он может себе повторять, — это то, что в тот миг не было ни малейшего колебания, ни у одного из них. Он знает это. Он помнит жар той уверенности как электрический разряд, к которому хочется возвращаться снова и снова… Кастиэль наматывает зелёный провод на локоть, виток за витком, натягивая каждый, пока одно рассеянное движение не срывает его. Он резко выдыхает носом, качает головой, затем разматывает ровно столько, чтобы снова намотать провод — правильно и осознанно. Сосредоточься. Он аккуратно переступает через участок сохнущего цемента, смутно помнит удар, который оставил там след, как будто это было целую вечность назад. Он продолжает наматывать, но вскоре его внимание вновь упрямо ускользает — к тем украденным моментам в тумане, которые крутятся перед внутренним взором. В библиотеке. В постели Дина. Большой палец Дина, прижимающийся к его нижней губе, пока музыка мягкой дымкой наполняет салон «Импалы» … Он может всё это рационализировать. Вписать эти воспоминания и каждую мягкость между ними обратно в прежнюю систему. Проблема в том, что даже если убрать всё это, всё равно остаётся одно: отчаянный, эхом застрявший в ушах голос Дина: «Мы не закончим вот так». Призрачная, асинхронная хватка Дина за его воротник, наполовину исчезнувшая, и тот поцелуй. Он был таким же мучительно косвенным, как и его прикосновение, но Кастиэль всё равно почувствовал, как он прожёг его до самой сути. И, чёрт побери, Кастиэль не может это расшифровать. Это не вписывается ни в одну из их прежних категорий. Да, это было похоже на что-то романтичное. Он это прекрасно понимает. И всё же ему снова приходится задуматься: а был ли это действительно Дин? Особенно — и именно — по сравнению с тем, что было до того, как оракул принесла Дина в жертву пневме. Было ли тогда вообще возможно быть полностью собой? Он был в неразумном состоянии. Лишён физической оболочки. Под воздействием амброзии, пара, воды. По любым клиническим меркам, он был мёртв. Кастиэль буквально видел, под каким напряжением он находился. Всё происходило в самом вихре битвы, когда обе их жизни висели на волоске и нельзя было терять ни минуты. Так зачем останавливаться? Только чтобы поцеловать его? Это мог быть просто жест поддержки, если трактовать его максимально широко, — но даже так мысль не звучит правдоподобно. Значит, приходится возвращаться к исходной точке. Это сводит с ума. Этот поцелуй — чужеродный элемент в размышлениях Кастиэля, заноза, которую не удаётся вынуть, он без конца крутит тот момент в голове, будто сможет выжать из этого крошечного поступка хоть какую-то новую грань. Кастиэль знает Дина достаточно хорошо, в самых разных и вполне определённых аспектах — «до жути досконально, словно по медицинскому справочнику», как шутит Сэм, — но запутанные, извилистые ходы мыслей Дина всё ещё ускользают от него, порой неожиданно нанося ему удар левой. (Увы, Кастиэля это никогда не останавливало). Перед собой он видит лишь два возможных пути. Он может выбрать прямой вариант — просто спросить Дина о том поцелуе. Шанс успеха невелик, но он всё же есть — достаточный, чтобы держать Кастиэля в напряжении. Всё ведь изменилось, не так ли? Воздух наэлектризован: это и захватывает, и вгоняет в сомнение. Если он напрямую спросит, неопределённость исчезнет — если Дин ответит. Или Кастиэль может снова сделать привычный, безопасный выбор, к которому прибегал многие годы: занять знакомую позицию. Отступить и, когда оракульные воды отпустят, позволить Дину самому определить их новую норму. Второй путь куда проще, даже заманчиво прост. Он не рискует тем, что Дин отдалится или замкнётся. Когда Дин закрывается, он редко открывается снова — и то лишь если тема полностью забыта. Или даже запрещена, если на то его воля. И, если быть честным, Кастиэлю тяжело ждать, пока Дин вновь пойдёт на сближение. Даже если он может игнорировать это, даже если это может бесить, Кастиэль никогда не мог полностью выключить ту часть себя, которая просто скучает по Дину, когда его нет рядом. И он даже не может признаться в этом вслух, потому что это ещё одна тема, на которую Дин болезненно реагирует. Таким образом, Кастиэль скучает по их странным, словно во сне прожитым дням вместе: по тому, как легко и естественно руки Дина ложились на него, по их ленивому флирту, даже по той показной браваде, которая тут же перехватывала управление, стоило Дину столкнуться хоть с намёком на настоящую эмоциональную уязвимость. Это была излишняя попытка «выправить курс», да, но всё же в этом было что-то подлинное и ясное. И, несмотря на всю сложность Дина, Кастиэль понимает, что ему даже нравится, когда тот смущается. В конце концов, это никогда не останавливало Дина от того, чтобы возвращаться к нему. Кастиэль может признаться — пусть только самому себе, — что, возможно, было приятно чувствовать, что он не единственный, кому такие чувства были в новинку. Чувствовать, как Дин тянется к нему с той же неотложной, настойчивой жаждой, какую испытывал, и он сам… Он замечает, что его шаг снова замедлился и он почти остановился у входа в прачечную. Провод на стене будто смотрит укоризненно. Ему нужно лучше контролировать свои праздные мысли; он мечтает гораздо больше, чем следует, пережёвывая сценарии, из которых ничего не выйдет. Кажется, он порядком расслабился. Когда Дин проснётся, он снова станет Дином, а Кастиэль должен будет снова стать Кастиэлем. Одна только мысль о том, чтобы утопить в себе то, что они разделили, обжигает резкой болью где-то в рёбрах сосуда. Но он знает, с холодной каменной уверенностью: он сможет это сделать. Даже если Дин не захочет признавать то, что было между ними, Кастиэль примет это. Они будут спорить, огрызаться, мириться — но в основном жить дальше. Делить риски, опасности, пространство и свои случайные столкновения в три утра. Они будут вращаться на общей орбите, вечно кружась вокруг того, что их соединяет и одновременно держит порознь. Кастиэль слишком хорошо знает, как коротка человеческая жизнь, несмотря на удивительную способность Дина тратить их общее время на споры и мелкое упрямство. Годы, прошедшие с тех пор, как Кастиэль коснулся его в аду, — миг для ангела, а для Дина — пугающе большая часть всей земной жизни. Зелёный провод всё плотнее обвивает предплечье Кастиэля, но он знает, где находится, знает, что ждёт его на последней остановке. Точнее, кто. Он наматывает последний виток провода, когда замечает, чего не хватает у последней «станции» его паломничества. Он ведь оставил свой галстук, завязанный узлом на дверной ручке комнаты Дина, как ещё один ориентир, чтобы закрепить своё восприятие пространства. Интересно, кто его снял. Не выбросили ли вместе с остальными повреждёнными вещами. Неважно. Кастиэлю больше не нужен маркер, чтобы знать, куда Дин Винчестер кладёт голову. Дверь Дина приоткрыта, как и прочие, чтобы комната быстрее высохла. Похоже, кто-то недавно заглядывал внутрь. Кастиэль всё равно входит, ступает почти бесшумно. Свет из коридора ложится полосами, вырисовывая мягкий рельеф комнаты — этого более чем достаточно, даже если бы план помещения не был чётко отпечатан в памяти Кастиэля. И всё же, в этой тишине и странном, почти застывшем воздухе, всё кажется иным миром, или ложным воспоминанием. Вопреки другим, более… недавним образам, врезавшимся в память Кастиэля, здесь и сейчас Дин лежит на кровати, свернувшись тугим клубком теней. На той самой кровати, где они в последний раз… Дисциплина. Сосредоточенность. Здесь и сейчас. Даже повернувшись спиной к двери, Дин выглядит слишком напряжённым для сна, но если Кастиэль впервые застал его бодрствующим после погружения в воды, тот никак не реагирует на присутствие. Наверное, всё ещё пленник видений. Кастиэль подавляет детское желание сразу же выскользнуть обратно за дверь. Вместо этого, нарочито утяжеляя шаги, он садится на край кровати Дина. Он внимательно изучает его — каждый вздрагивающий мускул, каждый тихий, мучительный стон. Даже в таком состоянии этот человек прекрасен, и Кастиэль почти сердится на него за это. — Дин, — тихо пробует он, когда тяжёлые шаги не потревожили спящего. Ему не нравится видеть Дина таким. Обычно тот вскакивает при малейшем шуме и, даже притворяясь спящим, выдаёт себя едва заметным сбившимся ударом пульса. Однако на этот раз нет и намёка на то, что Дин проснулся, даже когда Кастиэль наклоняется вперёд и слегка касается его плеча кончиками пальцев. Он не надеется разбудить, лишь хочет успокоить сон, направить в более… мирное русло. Раньше это срабатывало… Реакция Дина мгновенна. Его глаза судорожно зажмуриваются, и с хриплым стоном, который срывается в короткое «не…», он едва не валится за край с другой стороны кровати. Кастиэль отдёргивает руку, будто обжёгся. Дин, корчась, пытается приподняться, одна рука безвольно свисает, а другая обхватывает его вздымающийся живот, и тут Кастиэль понимает: его глаза широко раскрыты. И хотя мутная белёсая плёнка всё ещё застилает зрачки, он знает, что Дин смотрит прямо на него. — Не так… — выдыхает Дин, резко бледнея, Кастиэль никогда ещё не слышал в его голосе столь разящей безнадёжности. Его невидящее лицо искажается, и он произносит: — Прости, прости, я… — тихое, непрестанно повторяемое бормотание, в котором слышится неподдельное горе. — Дин, — говорит Кастиэль снова, громче и резче, чем хотел, раздосадованный, что не может просто обнять его, даже когда тот совсем рядом. — Проснись. То, что ты видишь, происходит не сейчас. Это всего лишь сон или… видение. Дин вздрагивает, словно пробуждаясь, моргает судорожно. Один глаз возвращается к привычному зелёному цвету прямо на глазах Кастиэля, но другой всё ещё остаётся бесцветным, мутным, застланным туманом. Дин зажимает глаза рукой, заслоняя их от взгляда Кастиэля. — Кас, — выдавливает Дин слабым голосом, — Если… если это и правда ты… Пальцы Кастиэля больно сжимают смятые простыни, не позволяя ему метнуться вперёд на звук этого отчаянного голоса. — Это я, Дин. Я здесь. — Х-хорошо, — Дин выдыхает прерывисто. — Но тебе надо… — голос ломается, — Боже, тебе нужно уйти отсюда, понял? Я не могу… я не знаю, что реально, Кас, но каждый раз, когда я тебя вижу, я вижу только… — Слова обрываются, будто застревают в горле. — …Видения? — подхватывает Кастиэль, хмурясь. — Я… мы их провоцируем? Поэтому ты так растроен? — Я не растроен, — отвечает Дин тоном, который звучит именно как у расстроенного человека, и Кастиэль кивком, примирительно, соглашается, а Дин продолжает, — Эти… — Дин, крепко зажмурив глаза, опускает руку и взмахивает ею один раз. Его глаза плотно закрыты, а ресницы напряжённо дрожат в темноте. Кастиэль наблюдает, как он делает глубокий вдох. Выдыхает медленно: — … ореолы. — Оракульные ореолы, — подсказывает Кастиэль. Это должно быть признаком выздоровления. Осознавать наложенные на настоящее слои значит, что Дин хотя бы частично снова находится здесь и сейчас, а не полностью потерялся в неконтролируемых видениях. Это было бы облегчением, если бы Дин не выглядел таким подавленным. — Ага. Только… на полной скорости, как IMAX 360, 3D, первый ряд, без очков, — бормочет Дин. Он откидывается на скомканные подушки, сердце бьётся лишь чуть медленнее. Тяжело набрасывает руку на глаза. — Прости, — искренне говорит Кастиэль. — Но тебе хоть немного лучше? — Боже, нет. Чувствую себя так, будто меня сбил автобус. Это низкий ропот, но спустя пару мгновений Дин чуть расслабляется, проводя рукой по волосам. Когда ладонь опускается ниже, часть упрямого напряжения медленно уходит. На нём пижама: длинные боксёры и заношенная чёрная футболка, несмотря на остаточную жару (кондиционер всё ещё не работает). Снаружи тянет прохладой вечернего ветра. Это разочаровывает, странным, стыдливым образом, видеть так мало обнажённой кожи. Но Кастиэлю куда больше приятно, что Дин выглядит… нормальным. Таким, каким он должен быть. Дин облизывает потрескавшиеся губы, задевая тонкий порез на нижней. Кастиэль наблюдает, как он осторожно придавливает ранку языком, вокруг уже проступила бледная синева, изгибом сползая к краю челюсти. Похоже, больно. Кастиэль подходит к тумбочке с «приношениями», и, шелестя пакетиками, отсчитывает благоразумную дозу кирпично-красного ибупрофена. Он вскрывает бутылку со спортивным напитком ядовито-синего цвета и, полностью учитывая хрупкое состояние Дина, осторожно ставит всё на смятое покрывало рядом с ним, легко похлопав, чтобы Дин понял, где лежит. Потом отступает и садится обратно. — Есть шанс, что это крепкий алкоголь? — с надеждой спрашивает Дин. Его беззаботный тон кажется наигранным, но Кастиэль всё равно предпочитает его, и он знает, что и Дин тоже. — Не похоже. Но выпей всё равно, — Кастиэль делает паузу, а затем услужливо добавляет: — Он… синий. — Уф. Ты хуже Сэма, знаешь? Если это опять «Педиалит», можешь засунуть эту солёно-потную детскую водичку ему в глотку. Знаешь, где ещё полно соли, углеводов и воды? В обычном пиве, и держу пари, в холодильнике оно есть. Клэр сказала, что выпила последнее, но она сказала это при Джоди, так что это брехня… Ворча, Дин нащупывает таблетки и проглатывает их всухую, несмотря на открытую бутылку в руке. Кастиэль следит за движениями его горла в тусклом свете, видит, как Дин наконец делает глоток синего напитка и прижимает бутылку к груди, хоть и морщится от вкуса. Кастиэлю остро, внезапно хочется лечь рядом, занять пустое пространство возле него, это желание отдаётся во рту привкусом крови, когда он осознаёт, — он бы вписался туда идеально. Он решительно отгоняет порыв и поднимается с кровати. Сейчас какой-то нечеловеческий час ночи, ему следовало бы уйти и дать Дину отдохнуть, но… Столько дней он варился в собственных бесполезных мыслях. Можно спросить. Нужно спросить. Кастиэль оборачивается к нему и пытается сформулировать свой вопрос так, чтобы Дин не смог легко уйти от ответа. Это трудно: мысли застревают, как пробка в горлышке бутылки. Было ли это настоящим? Имело ли это значение? Или, что куда более дерзко, может ли это что-то значить? — но есть черта, которую он не может пересечь, не с Дином. У него только один шанс сделать это правильно. Всё снова возвращается к тому поцелую. Кастиэль беззвучно сглатывает и чувствует себя так, будто его распахнули изнутри и выставили на холодный воздух. Он может спрашивать «почему» вечность и так и не узнать ответа, но ему нужно понять, что это значило. Значило ли это хоть что-то, ведь тогда это ощущалось настоящим. На одно мгновение это действительно казалось чем-то, что Кастиэль мог бы иметь. Прежде чем Кастиэль успевает нарушить молчание, Дин заговаривает первым. — Кас?.. Напряжение в плечах Кастиэля сразу спадает, пауза затянулась слишком долго. Он даже ощущает лёгкое облегчение. — Да, Дин? — Я… — Дин запинается, пытаясь приподняться, но, фыркнув, сдаётся и волочит подушку поближе. Кастиэль заворожён тем, как слабый свет играет на рельефе губ, пока Дин собирается с мыслями. — Вся эта чушь про судьбу. Что мне предначернано стать «арендой» для вечеринки Михаила, предначертано нырять из апокалипсиса в апокалипсис, команда «свободная воля» и прочий бред. Всё, через что мы прошли. Все, кого мы спасли. Всё это — чтобы хоть как-то изменить ход судьбы. Так что я всегда думал… будущее, судьба, предначертанность, — он выплёвывает последнее слово так, будто оно прокисло у него на языке, — это всё две стороны одной монеты. Ничего не высечено в камне, потому что я этого не позволю. Его предплечье лежит на глазах словно тяжёлый камень, словно он может сосредоточиться на своих словах только пока ничего не видит. — А теперь… чёрт. Я твержу себе: не дам этому случиться, ни одному из вариантов. Я всё видел — значит, смогу остановить. Пойти против сценария, как всегда. Но такое чувство… что даже само воспоминание проделывает в них дыры. Сэм зачитывает мои заметки — и будто тарабарщина. Что, если я видел только достаточно, чтобы узнать момент, когда уже поздно? Или вовсе не узнаю… если не смогу остановить, исправить, вернуть те… вернуть их… Он запинается, горло заметно сжимается, он сглатывает. Кастиэль ждёт, позволяя ему говорить, зачастую лучший способ разговорить Дина — просто дать ему пространство. Когда тот продолжает, голос ровный, почти пустой: — Я так… Чёрт, может, я просто боюсь. Даже после всего, что мы сделали, впереди всё ещё столько всего, и это может случиться в любой момент, и… как мне вообще спать, понимаешь? Я просто… — Дин выдыхает рвано, наконец убирает руку, но тут же сильно прижимает ладонь к закрытым глазам. Медленно трёт их костяшками. — Я просто так чёртовски устал, чувак. Всё время. Когда мы обосновались здесь, я думал: ну вот, наконец-то за этот десяток лет высплюсь хоть разок, знаешь? Почти не похоже, что Дин говорит с ним. Больше похоже, что он бормочет сам себе, потерянный в сумраке перед тем, как его накроет сон. Возможно, так ему легче — в темноте. Кастиэль на миг думает: о том, каково было бы лечь рядом ночью и позволить дневным стенам рухнуть вновь. О том, как Дин впустил бы его за защитные ограждения — не в редкие минуты слабости или боли, а по собственной воле. — Я бы стерёг твой сон, — тихо говорит Кастиэль, вместо любого вопроса. Дин фыркает и резко кивает головой. — Да, я… я знаю, что ты бы так и сделал, Кас. Спасибо. И на этом, кажется, всё: Кастиэль почти физически ощущает, как стены снова поднимаются. — …Что грядёт такого, что тебя так… — он ловит, как даже слепой взгляд Дина будто впивается в него, и быстро переформулирует: — что тебя так тревожит? Дин молчит долго. Если стены раньше только поднимались, теперь Кастиэль почти слышит, как щёлкают засовы. Но почему? Дин не помнит своих видений — это само по себе тревожно, — но Кастиэль знает его слишком хорошо: за всем этим кроется что-то ещё, другая, резкая нота, и Дин не отпускал её ни на секунду с тех пор, как очнулся. — А что не тревожит? — наконец бросает Дин. — Всегда же было так, да? — Он мрачно фыркает, оседая обратно. — И, судя по всему, всегда так и будет. А ты на каком аттракционе катался всё это время? Кастиэль уже понимает, что сегодня ночью ответов он не получит. Поэтому вместо того, чтобы настаивать, он просто пытается облегчить ему состояние. — А был другой аттракцион, который я пропустил? Признаюсь, я только мельком пролистал брошюру. Через секунду Дин резко смеётся, уголоки губ Кастиэля чуть приподнимаются. За смехом следует резкий вдох и Дин прижимает руку к рёбрам. — Чёрт. Рёбра. Вот же сучьи дети, каждый раз одно и тоже. — Дай мне их вылечить, — быстро предлагает Кастиэль. Он уверен, что справится, сможет собрать достаточно чистой силы, чтобы залечить их. Он подаётся вперёд, рука замирает в нескольких сантиметрах над грудиной Дина — но тот резко отшатывается назад, вжимаясь в подушки, прежде чем Кастиэль успевает дотронуться. — Не надо, — резко выдыхает Дин, его обычно беспечная манера трескается. Сонная хрипота исчезает. — Я же сказал: не трогай меня, ясно? — едва выдавливает он, голос срывается. Формально он этого не говорил, но Кастиэль помнит оборванное «не…». В нём поднимается тонкая волна вины, едва он опускает руку. Слова застревают у него на языке. Сам собой вспыхивает образ: лицо Дина, запрокинутое к нему той ночью в библиотеке, мёд амброзии стекает по губам, глаза лениво тлеют золотым жаром — едва осмысленные, едва присутствующие. В тишине эта сжатая, напряжённая нота звучит оглушительно. Дин выдыхает, издавая горький короткий звук, и на этот раз полностью отворачивается от Кастиэля. Это явное отстранение, но по напряжению в его теле и тому, как он держится… — Можешь уйти, — хрипло говорит Дин, нарушая тишину. Его голос звучит надломлено и напряжённо. Кастиэль с удивлением слышит в нём слёзы. Это резко возвращает его к другой больничной койке, эоны и мгновения назад, когда он слушал, как избитый праведник с трудом проталкивал сухой всхлип сквозь канюли, подающие стерильный воздух. Тогда, несмотря на сочувствие, Кастиэль дивился, как может быть столь слабым человек, чьё имя вписано в пророчества. — Дин… Плечи Дина вздрагивают. — Я сказал уходи, — рявкает он и тяжело сглатывает. — Проваливай, чувак. Кастиэль беспомощно смотрит на него, руки так и тянутся помочь. Он заставляет их оставаться на месте. Дину явно плохо, а его присутствие только усугубляет это. Сейчас не время. Его плащ шуршит, когда он поднимается на ноги, не сводя глаз с напряжённой спины Дина. — Я мог бы попросить Сэма посидеть с тобой, — тихо предлагает Кастиэль. Дин резко вздрагивает. — Я в порядке. Мне просто... нужно, чёрт возьми, пространство, — резко отсекает он. Голос хриплый. — Я хочу побыть один. Пожалуйста. Кастиэль колеблется, затем кивает один раз, хотя и знает, что Дин этого не видит. — Отдыхай, Дин. Дин поднимает руку в ленивом жесте, что можно принять за согласие. Он не расслабляется ни на дюйм. Кастиэль отступает, и на этот раз вместо того, чтобы продолжить своё паломничество, он поворачивает налево и входит в свою комнату. Она пуста, выскреблена дочиста. Сам он чувствует себя так же. Поскольку кровать ещё не вернули на место, Кастиэль садится, прислоняясь спиной к стене там, где должно было быть изголовье. Он откидывает голову на прохладный цемент и думает о дюймах и кирпичах между ними, о теле Дина, лежащем параллельно его собственному. Мы не закончим вот так, — голос Дина хрипло звучит у него в голове, близкий, но одновременно где-то за сотни миль, как при плохой связи. И ведь правда, они не закончили: они выжили, как всегда — чудом. Как только Дин встанет на ноги, вернуться к норме будет так же просто, как снова подхватить жизнь с того места, на котором они остановились, — до «землетрясения», вывернувшего их наизнанку. Кастиэль может быть доволен этим. Он должен быть доволен. В конце концов, даже если всё это было односторонним, любое продолжение требовало бы… участия обеих сторон. Кастиэль не хочет навязываться. Он примет то, что нежелание Дина искать ответ, возможно, само по себе и есть ответ. Безразличие ли это, нежелание или неготовность — для Кастиэля это всё едино. Их краткий разрыв с реальностью окончен. Он даст Дину время прийти в равновесие. Он будет довольствоваться тем, что у них есть. Ему уже дано многое: время, дружба, братство. Зачем каждый раз просить большего? Это жадная привычка. Кастиэль доволен. …Он будет доволен. Он повторяет это себе весь следующий день, но с каждым эхом эти слова звучат всё более пусто. Наверное, потому что здесь больше нечем заняться кроме бесплодных раздумий, а Кастиэль никогда не был философом. Всё, что нужно, он уже сделал, теперь, когда и бункер, и Дин почти в порядке, Кастиэль не знает, куда деваться. Слишком тихо. Коридоры кажутся тесными. Дин не хочет его видеть — он сказал это прямо. Становясь всё беспокойнее внутри бункера, Кастиэль проводит следующий день снаружи, потом ещё один. Он даже вычерчивает новый путь паломничества по периметру бункера, просто наслаждаясь свежим воздухом. Поблизости есть небольшая поляна, которую он постепенно начинает обустраивать. Комната у него теперь есть, но он всё чаще ловит себя на том, что жаждет солнца. Он наконец развешивает старый лимонно-жёлтый гамак, который случайно нашёл на гаражной распродаже в западном Миссисипи в прошлом году и с тех пор держал в багажнике. Глядя на него, он чувствует: гамак уже был кем-то любим. Он выкапывает небольшое кострище и обкладывает его камнями одинакового размера. Сейчас он сидит на отшлифованном пне, который всё ещё слегка впивается ему в бёдра, и это лёгкое неудобство заземляет его в теле, будто взятом напрокат. Он наблюдает за жизнью, гудящей вокруг. Здесь, снаружи, мир пребывает в постоянном, медленном состоянии изменений — органичном и бесспорном. Насыщенная зелень листвы над головой уже едва заметно теряет краски. Деревья начинают чувствовать приближение смены сезона, посылая медленные, почти незаметные сигналы, чтобы начать процесс сохранения: они будут забирать каждую каплю этой ярко-зелёной, хлорофильной жизни из листьев обратно к сердцевине, чтобы укрепиться и выстоять долгую холодную зиму. Лето не может длиться вечно. Это естественно. Кастиэль теперь лишь ждёт. Сколько ещё или даже чего — он не знает. Может, и вовсе ничего. Возможно, ждать и не стоит. По крайней мере, не здесь. Похоже, пришло время уйти и дать всему устояться. Он здесь не нужен. У Дина есть Сэм, а Сэм, Кастиэль уверен, сообщит, если возникнут проблемы. Чем больше он об этом думает, тем более логичным это начинает казаться. Это даст Дину время собраться, как ему нужно, сложить факты о них в удобную форму. И это дало бы Кастиэлю возможность снова закрыться. Его чувство, обычно сдержанное и компактное, стало неуклюжим и разросшимся после их последней недели вместе. Всё внутри него кажется теперь куда более объёмным. И это всего лишь после нескольких дней, проведённых вместе в этом тумане! По сути, ничтожный процент прикосновений. Кастиэль позволяет себе, в последний раз, помечтать, как это было бы, если бы они вели себя так, как он видел у человеческих пар: прикосновения, взгляды, тайная лёгкость и интимное знание, растянутое между их телами как межпространственные ленты, связывающие их даже из разных комнат. Надо снова прибить это чувство к земле, если он хочет однажды стоять рядом с Дином Винчестером и оставаться цельным. Уйти кажется правильным. Чистый, относительно мягкий разрыв, иначе их связь срастётся криво. Кастиэль наблюдает, как солнечные блики медленно скользят по шепчущей листве, и начинает накидывать план. Он займется охотой, он легко сможет найти дело. Ему особо нечего собирать, хотя ему нужно убедиться, что его машина всё ещё в рабочем состоянии после того, как простояла в затопленном гараже… Хруст ветки за его спиной отвлекает его от планов. Его ангельский клинок мгновенно появляется в ладони, холодный и привычный по весу, прежде чем он успевает осознать источник. — Дин? Дин выглядит... ну, ужасно, по его собственным меркам. Рубашка с длинным рукавом висит на нём свободнее, чем на прошлой неделе. Кастиэлю хочется поправить неправильно застёгнутую пуговицу у горла. Как он вообще узнал, что он здесь? Кастиэль не делился с ним этим маленьким уголком ни с ним, ни с кем-либо ещё. Ещё нет... — Не уходи, — выпаливает Дин. Он явно запыхался, хотя не мог много пройти. Кастиэль сомневается, что ему вообще стоит сейчас стоять на ногах. Но что ещё важнее — Дин никак не должен был знать... Дин отвечает на его невысказанный вопрос, прежде чем тот успевает его задать. — Я вроде как... — он поднимает руку, — просто знал? Я видел тебя. Сегодня я видел тебя здесь вчера. Нет, чёрт, вчера? Я видел тебя вчера — здесь сегодня и... чёрт, — Дин крепко зажимает переносицу, бессмысленно жестикулируя в воздухе, словно распутывая какое-то сложное уравнение, губы беззвучно шевелятся, потом он резко мотает головой и, собравшись, снова устремляет в него взгляд. — Неважно. В любом случае, клянусь, я бы надрал тебе задницу, и… слушай, я видел тебя, Кас, и видел, что ты собираешься сделать, и просто… не делай этого, ладно? Дин замолкает, ищет его взгляд с молчаливой мольбой. Та странная мутная пелена наконец-то ушла из его глаз, Кастиэль не может выразить словами, какое облегчение он чувствует, снова видя этот яркий зелёный цвет с золотыми вкраплениями, ещё более яркий, в угасающем солнечном свете, когда Дин делает шаг ближе. — Не уходи.