Руководство по поцелуям

Весеннее тепло, разносящееся извне, окутывает каждый уголок идеально чисто прибранной комнаты, естественным образом задевая участки светлой кожи и приятно согревая их. По окну тарабанят ветви расцветающей пахучей вишни. Из-за приоткрытой форточки приятный ветер слегка колышет полупрозрачный тюль, и тот плавно и изящно развивается вследствие лёгкого сквозняка. Солнечные лучи пробираются сквозь оконную раму, ложатся на светлую стену, и затрагивают висящие на ней полароидные снимки с родными и близкими людьми, на одном из которых запечатлён парень с красной макушкой, который никогда не любил фотографироваться. Потому на незамысловатых обоях с простеньким узором повешен почти что раритет, и плевать, что фото было сделано тайком. Оттого оно лишь особеннее. О улыбается другу, играющему на электрогитаре и изображённому на снимке, и снова обращает идиллически застывший взгляд в пустой потолок. Боковым зрением улавливает, как за окном опадают нежно-розовые лепестки соцветий старенькой вишни. Настенные часы, висящие в конце помещения, прямо над входной дверью, издают мерное тиканье. Вся атмосфера вокруг придаёт спокойствие. Сынмин лежит, вальяжно распластавшись по периметру всей кровати, и тихонько насвистывает какую-то случайную мелодию, взятую из головы, наслаждаясь попутным мелодичным пением птиц и шумом лёгкого, незначительного ветра, подпевающего ему дуэтом. Глаза безмятежно прикрыты, одна нога согнута в колене, руки лежат под головой. Сегодня выходной день, когда ничто не может помешать вот так бездельничать и наслаждаться этим замечательным моментом, максимально растягивая удовольствие. Достаточно даже элементарно просто лежать. Это всё, что требуется для счастья усердно трудящемуся ученику старшей школы. Однако, покой вмиг нарушает из ниоткуда взявшийся Хёнджун, слишком неожиданно вбегающий в комнату и окончательно развевающий весь дух умиротворённости своим встревоженным внешним видом. Лежащий Сынмин лишь медленно поднимает веки, и устремляет взгляд вперёд, в сторону входа, обнаруживая чужое беспокойство. Но он не опасается дурных вестей, исходя из чужого спектра эмоций: пускай тот обычно и небогатый, даже почти скупой, а сейчас особо не отличается от стандартного безразличия, но всё же вмещает в себя проблески чего-то большего. Большего, чем стандартное «ничего». Таков уж Хёнджун: снаружи равнодушный и ужасно отстранённый, но никто не знает о том, что происходит у него внутри. Нетипичный характер юноши только подпитывает интерес и притягивает. Ему всегда нравилось всё неоднозначное и в какой-то мере необычное. Он почти как пицца с ананасами, проливной дождь, футболки с пёстрыми принтами, немодные журналы и старые кассеты — не всем нравятся подобные вещи, но Хёнджун всецело из них состоит, а Сынмину импонирует всё, что связано с ним. Хан стоит в дверном проеме и многозначительно взирает на него с толикой беспокойства, а затем кренит голову вбок, и крепче обычного сжимает зубы. Он зашёл к нему через открытую входную дверь небольшого дома семейства О, как делал это всегда. Взрослых дома нет — они, как обычно, на работе, а жилье парень привык днём не запирать, потому что тут частенько водятся всякие непрошеные гости. Но он не против Хëнджуна, вовсе нет. Ему — всегда, напротив же, только рад, ведь он является одним из немногих, кому правда счастлив, кто не тяготит своей аурой. А аура у него особенная, излучающая лёгкость и бесконечный комфорт. С ним можно отдохнуть, ни о чём не думая. О давно перестал серьёзно относиться к такому обыденному явлению, как ужас в глазах того самого красноволосого друга из полароида на стене, ведь тот часто делал из мелочей катастрофу, преувеличивая всё до неимоверных масштабов, и ставя крест на своей жизни, бывало даже, из-за пролитого, наивкуснейшего, по его словам, кофе со сливками. Потому, не особо удивившись привычной картине, попутно перебирая в голове сценарии того, что могло случиться такого чудовищного на этот раз, он вдруг резво спрыгивает с кровати, несмотря на то, как приятно нежился в лучах весеннего солнца минутой ранее. Приближается к Хёнджуну, становясь всё ближе и ближе, по фирменному взлохмачивая его пушистые яркие волосы, на что тот, как и всегда, зло хмурит брови, фыркает и спокойно поправляет растрëпанные локоны. — Что случилось на этот раз? К твоей обуви прилипла жвачка, или, может… — пауза. — О, нет, только не это! — он строит нереалистичный и театральный страх на своём хитро улыбающемся лице, а затем просто берёт и удаляется вглубь другой комнаты. Его шаги затихают. Доносится звук открытого холодильника, после чего парень возвращается с двумя жестяными баночками спрайта и ехидно продолжает: — На, освежись. Дай угадаю, что с тобой случилось, — он вдумчиво чешет затылок и делает вид, что тщательно о чём-то размышляет, глядя в потолок, а затем резко возвращает взгляд на чужую фигуру, и кидает новую догадку: — Скупили все стреляющие шипучки? — уже открыто смеётся, даже не ощущая чувства вины за своё подтрунивание, вручая недовольному другу прямо в руки зелёную банку. — Не смешно, — отмахивается тот, и они почти синхронно оттопыривают пипки спрайта, от чего слышится хаотичный стреляющий звук. — Не утрируй, я не настолько параноик, — раздражённо защищается, закатывая глаза, делает маленький глоток и, почему-то, пока что откладывает газировку на тумбу. Его лицо вмиг обретает настоящую, не напускную, серьёзность, и Сынмин даже малость пугается такого настроя. — На этот раз всё правда серьёзно, — заверяет он и продолжает ждать, пока его слова перестанут воспринимать как шутку. Но, увы, этому желанию не суждено сбыться. — Ты каждый раз так говоришь, — непробиваемо дёргает плечами и пару раз втягивает прохладную жидкость, готовясь выслушивать целый подкаст на тему того, какой ужас Хан ощутил на своей шкуре сегодня. На самом деле Хёнджун любит жаловаться на всякие мелочи, и это всегда забавляет и ничуть не раздражает. Эта черта довольно-таки забавная. Бывает, что кто-то жалуется на жизнь и грузит своими проблемами слишком часто, но Хёнджун не такой. Его бубнёж всегда смешит, и хотя он может подолгу раздувать из мухи слона с нешуточным лицом, иногда всё же самоиронично усмехается над собственной параноидальной натурой, стоит завидеть чужую усмешку и заливистый смех. И всë-таки Сынмин обожает эту глупую привычку. Она милая. Всё, что связано с Хёнджуном, всегда очаровательно. Для него уж точно. После брошенных слов, из-за тяжёлого взгляда Хёнджуна, который задерживается на его персоне и терроризирует, — взгляда, что сложно подолгу выдерживать на себе, ибо он обладает свойствами нехило давить и нагнетать (исключительно в те моменты, когда случаются существенно значимые инциденты), — О всё-таки коротко вздыхает. Видимо, пора прекращать ребячество. Возможно, правда, приключилось что-то важное. — Говори уже. Я всего лишь шучу. Край кровати проседает, когда блондин удобно усаживается на поверхности и похлопывает рукой по месту рядом с собой, как бы подзывая Хана приземлиться рядом. Тот незаметно кивает, скорее самому себе, и направляется к нему, быстро устраиваясь, не зная, с чего начать. Его глаза начинают метаться по всей комнате, как попрыгунчики, и Сынмин отчётливо ощущает нарастающее напряжение. — Так, что там? — движимый разумом интерес заставляет поднажать, с любопытством повернувшись к другу, выжидая реакции. Тот лишь нервно закусывает губу, и поднимает на него робкий взгляд, полный непривычного замешательства. — Кажется, я понравился девушке, — выдавливает он наконец неуверенно, из-за чего Сынмин даже удивлённо выпучивает глаза, а после часто моргает. Услышанное обрушивается на голову мешком камней. Любопытно. У Хёнджуна никогда не было отношений. Он, должно быть, вообще понятия не имеет о том, каково это — встречаться с кем-то. У Сынмина же был хотя бы какой-никакой опыт: две абсолютно замечательные девушки, с каждой из которых он повстречался не более двух месяцев, естественно, в разные временные промежутки. У Хëнджуна же вообще никого и никогда не было. Казалось, что он далёк от всей этой темы, неотрывно связанной с романтикой. Они оба — всего лишь ученики второго года старшей школы, которые большую часть времени тратят на учёбу и зубрёжку, заместо мыслей о чём-то сопливо-розовом, и, по факту, в таком возрасте, не особо-то и необходимым. Тем не менее у Сынмина было время на какие-то попытки, дабы попробовать изучить это осязаемое чувство, которое прозвали любовью, и ощутить его на себе. Увы, несмотря на то, что девушки, с которыми он встречался, были действительно достаточно хорошими, он так и не почувствовал к ним никакого особенного трепета. Они не стали объектом воздыханий, и он не ощутил к ним непомерной жажды нежности и ласки, хотя и был благодарен банально даже за такой опыт. Крышесносного влечения испытать так и не вышло, а причина, скорее всего, в том, что встречаться, вопреки отсутствию искренней любви — идея так себе. Гиблая и безнадёжная. Люди часто говорят о бабочках в животе, но и их не было в тех отношениях. Вообще ничего такого не было. Тогда стало досадно и, вместе с тем, изнурительно, ведь понять, что делалось не так, никак не получалось, как бы он ни пытался разобраться в себе. Хотя следовало лишь поменять тактику и исследовать сердце, а не копаться в ошибочном направлении. И тогда он осознал, в чём именно просчитался… — С чего ты так решил? — всë-таки уточняет Сынмин и пристально разглядывает лицо напротив, изучая каждую чередующуюся эмоцию. Но, кажется, в Хёнджуне только тревога и страх, клыками вгрызающийся в подкорку сознания, который расплывается по всему телу и въедается в каждую клеточку с нарастающей скоростью, вытесняя любые другие эмоции. — Кто она? — вопрос звучит тихо, словно что-то встряло прямо поперек гортани и мешает нормально разговаривать, принося необычайную степень дискомфорта. Ответ следует незамедлительно: — Она тоже, как и мы, учится в старшей школе и недавно выловила меня, когда я шёл в буфет, признавшись, что я ей пригляделся и, в общем-то, понравился, — выдержав небольшую паузу, в течение которой Сынмин только и делает, что сужает глаза и хмурит густые брови, находясь в своих мыслях, Хёнджун задумчиво чешет ногтем подбородок и продолжает: — Но я совсем не понимаю, как можно делать такой вывод, когда мы даже не знакомы. Она ведь совсем ничего обо мне не знает… Видимо, я вообще ничего в любви не смыслю, — взгляд обречённо опускается в пол. — Но, тем не менее, я бы хотел попробовать с ней повстречаться, — заявляет уверенно, а сердце Сынмина от таких громких слов, по неизвестной причине, пропускает удар. В глотке почему-то образовывается гадкий вязкий ком. — Почему бы и нет? Нам уже по семнадцать лет, а я никогда с девчонками даже за руки не держался, — он осекается, когда что-то внезапно вспоминает, и резко переменяется в лице, так же мгновенно, как загорается спичка о наждачную бумагу. — О, нет! — эмоционально вскрикивает, прикрывая рукой рот, нечто неожиданно осознав. Из-за спонтанности Сынмин вздрагивает и вскидывает брови вверх. — Что случилось? — плед, на котором он сидит, с силой сжимается в кулаках. — Я же не умею целоваться! Боже, какой позор! — Теперь Хëнджун, как ему кажется, точно обречён. Без малейшего шанса на спасение, ведь из-за своей неопытности и незнания таких элементарных вещей, в которых осведомлён каждый парень его возраста, он внезапно ощущает себя последним неудачником и устало взвывает, прикрывая лицо руками. — Это конец, — слышится приглушëнно, а сам юноша продолжает прятать угрюмое лицо в широких цветастых рукавах весёлого лонгслива с полосатым узором. Даже лонгслив выглядит позитивнее Хëнджуна. Сынмину в какой-то мере даже жалко друга, ведь тот только и делает, что учится и отдаёт этому процессу всего себя. О, конечно же, пока не скажет о том, что ему совсем не по нраву затея Хёнджуна с этой непонятной девчонкой, которая ему, вообще-то, ничего плохого не сделала (но и хорошего мало), а он уже питает к ней жёлчную неприязнь. И в том, что дело тут целиком и полностью в его ревности, он тоже, к слову, признаваться не будет. Руки по инерции тянутся к стыдливо запрятанному лицу напротив, и с осторожностью растопыривают чужие ладони в стороны. Слабо улыбаясь в приободряющем жесте, он заглядывает в значительно погрустневшие глаза и пытается придумать что-то в связи со сложившейся ситуацией, хотя бы просто потому, что видеть Хёнджуна понурым — для него то ещё испытание. Наверное, он готов на многое, лишь бы тот перестал излучать самую красивую печаль, которую он когда-либо видел, потому что радость ему идёт гораздо больше. — Ты чего? Какой конец? Это только начало. Мы обязательно что-нибудь придумаем, — Сынмин резко принимается успокаивать приятеля, вместе с тем решая сложнейшие ребусы в голове, пытаясь разрешить непростую сформировавшуюся задачу. — Осуми, а ты умеешь целоваться? — вдруг мягко доносится излюбленное прозвище, от которого сердце Сынмина каждый раз трепещет и расходится по швам так, что могут потребоваться пластыри Хёнджуна с узорами чупа-чупсов и Микки Маусов. А сам он тает, подобно зефиру на костре, ибо именно Хëнджун выдумал это прозвище, и он же постоянно его использует. Из-за вопроса, который потихоньку доходит до сознания, сердце и вовсе куда-то проваливается. Неизвестно от чего Хан подозрительно слегка воодушевляется, словно что-то задумал, и уже имеет полноценный план дальнейших действий, вытаращив глаза вперёд и питая малую надежду на нечто пока неуловимое. Блондин, почуяв неладное, плавно опускает его ладони. — А при чём тут это? — совсем не понимает Сынмин, опираясь на руки, которые оказываются на поверхности кровати за спиной. Он всё ещё созерцает непонятную эмоцию Хёнджуна. Порой так сложно прочитать то, что творится в его безумной голове. А хочется знать больше. — Ты же можешь на словах объяснить, как это делается? — переполненный энтузиазмом и горящий очередной сомнительной идеей, Хан вызывает некоторый ряд вопросов, ответы на которые не сможет дать, должно быть, даже сам Хан. И как он себе это представляет? У этого несносного человека всегда самые странные и причудливые мысли в голове. Такими темпами Сынмин непременно поедет крышей. — Ты серьёзно? Что за глупость? Я не знаю, как объяснять такие вещи словами! — невольно вспыхивает он. Тон голоса повышается, и в нём мерцает мягкая форма недовольства, почти дружелюбная. Не злостная, а лишённая понимания, потому что сердиться на Хëнджуна невозможно, не получается. Палец нервно чешет обесцвеченную, как и все волосы в целом, бровь, и глаза устало закатываются. — Ну, хотя бы попытайся. Я очень нуждаюсь в твоей помощи. Ты мой последний шанс на спасение, — просит Хёнджун своим щенячьим взглядом, невольно выпячивая губу и выгибая брови домиком. Из-за этого его лицо кажется каким-то уж слишком жалостливым и приобретает миловидный образ. И это срабатывает, как ничто лучше, потому что Сынмин буквально зависает на глазах-бусинах, бесстыдно пялясь и почти что не моргая. Разглядывает открыто, словно околдованный, забывая, как дышать, и едва не давится собственными словами, когда из уст наконец вылетает: — Ладно, уговорил! Зачем он только соглашается на эту авантюру? Сам не знает, если честно… Хёнджун же почти что хвостиком виляет, когда заполучает желаемое, и ответственно навостряет слух, готовясь внимательно впитывать новую информацию, как губка. Он вытаращивается своим взглядом прямиком вглубь очей Сынмина, выражая искреннюю заинтересованность и вызывая тем самым табун мурашек с примесью бушующей лавы, приливающей внутри очень насыщенно. Не разрывая зрительного контакта, Сынмин не верит тому, что на полном серьёзе вынужден объяснять эту странную тему. Слова, кстати, особо не вяжутся даже в голове. Появляются трудности в попытках сформулировать и преподнести наиболее адекватную речь. До ужаса неловко. Он не верит, что правда начинает нести этот бред. — Ну, ты для начала просто соприкасаешься губами с человеком, который тебе нравится, и… — Стоп. Что-то заставляет его резко притормозить и внимательно задуматься. — Но она ведь тебе не нравится, верно? Тогда зачем её вообще целовать? — Он сужает глаза, облизывает губы, не понимая то ли этого, то ли того, с какой стати лезет не в своё дело, и почти что закатывает глаза на безрассудство Хёнджуна. Ему резко, наотрез, перехотелось участвовать во всëм этом. Хотя, если быть честным, он изначально вообще не выражал никакого рвение иметь общее дело с данной странной затеей. Зависть к неизвестной девушке пробралась слишком незаметно и до такой степени крепко ухватилась за каждую частицу разума, что хотелось по-детски расплакаться от обиды. Все мысли были поглощены чистой ненавистью, раздражением и несправедливостью. — Но ведь я могу в неё влюбиться, и тогда нужно будет поцеловаться, а я не хочу опозориться, — озвучивает Хёнджун очевидные, по его мнению, факты и чуть клонит голову в бок, выжидая продолжения весьма полезного пособия на тему поцелуев. В голове Сынмина вертится очевидная мысль о том, что с человеком, с которым правда комфортно, можно не бояться оказаться высмеянным из-за неопытности, потому что такого, как минимум, не произойдёт, ибо это твой человек, который тебя любит и не захочет причинять боль. Ведь партнёры не должны друг друга ранить. Блондин уже сейчас чувствует каждой клеточкой своего тела, что эта девушка лишь мешается под ногами и, вследствие этого, сулит остаться Хёнджуну самым обычным опытом и ничем более. Охотно в это верит. Сам Хёнджун, верно, считает так же. Ничего серьёзного. Это просто первая девушка. Словно черновик, на котором можно будет потренироваться, не строя особых великих планов на будущее о большом доме, детях и собаке. Верно, как и сам Сынмин — такой же черновик, на котором он сейчас практикуется, дабы построить личную жизнь без ошибок… Хëнджун не из тех, кто поматросит и бросит, просто убеждён, что о серьёзных отношениях следует задумываться в более зрелом возрасте, а не когда ты глупый подросток с кучей загонов по разным поводам и без, с бесконечной учёбой на плечах, старой гитарой в перерывах от зубрёжки и красными волосами (подростковый максимализм зашкаливает). А как опыт сойдет, конечно. Поэтому Сынмину, наверное, становится легче от этих дум, но всё равно на душе кошки пакостно скребут, и как-то паршиво делается. Паскудно. Однако, Хёнджун ведь ни в чём не виноват, если ему просто интересно что-то новое и неизученное. — Как скажешь, — выжимает из себя парень, и собирает мысли в кучу. — Ну так вот. Потом приоткрываешь рот. — А до какой степени его открывать? Так? — внезапно демонстративно размыкает тонкие губы он и указывает на них длинным пальцем, выжидая ответ на свой вопрос. Сынмин почему-то зависает. Его сознание уносится куда-то весьма далеко: в пустой и бескрайний тёмный лес, образовавшийся в голове и кишащий демонами. Разум мгновенно затуманивается, а глаза сосредоточенно изучают чужие губы с особенным восхищением, после чего он вскоре возвращается в реальность, наконец осознавая, насколько сильно пялился, и немедленно одёргивается от этих глупых мыслей. Сам не понимает, что с ним сегодня творится, и дабы изъять это чувство, которое свирепо течёт по венам, он бьёт себя по голове, пьяно отшатываясь и стряхивая неизвестную пелену. Рьяно промаргивается под аккомпанемент конфузного взгляда, который остаётся незамеченным. Временное помутнение рассудка, не более — уверяет себя, хотя знает, что это не так. Нужно держать себя в руках. Не следует поддаваться искушениям. Исключено. Этот день точно сведёт с ума. Но Хёнджун его опередит и сделает это первым. Определëнно. — Да, всë верно, — сглатывает. — Дальше просто ни о чём не думай и действуй. Конец. Сынмин чувствует себя очень глупо. Это всё кажется настолько абсурдным, что у него, по ощущениям, кружится голова. Он вздыхает невесть который раз за день и трёт свою переносицу, а Хёнджун забавно хлопает длинными ресницами и уточняет: — Это конец пособия? — кивок. Красноволосый задумывается и спокойным тоном продолжает, изучая то собственные чёрные, чуть потёртые ногти, то стены вокруг. — Ну, в теории я, может быть, и разобрался плюс-минус, как это работает, но вдруг на практике целоваться окажется куда сложнее, чем я ожидал, и что мне делать тогда? Их глаза неловко встречаются, и младший прикусывает губу. Хёнджуна всë ещё беспокоит вероятность стопроцентного провала с таким скудным знанием в этой области, и он жаждет каких-либо весомых аргументов, которые добавят уверенности его шаткой вере в чудо. Провальная, по его мнению, это идея. Нужно придумать что-то надёжнее. — Хёнджун, скажи мне на милость, чего ты от меня хочешь? Тебя поцеловать, чтобы ты понял, как это делается, или чего ты добиваешься? — не выдерживает Сынмин, и выпаливает эти слова как-то слегка раздражённо и вымотано. Сам не знает, что на него нашло, и комкает подол собственной футболки в надежде выместить весь стресс на несчастном, ни в чём не виновном, куске ткани. Однако ни одна футболка не способна помочь его ментальному здоровью, когда в ответ доносится тихое, но вполне себе серьёзное: — А можно? А? Донёсшиеся слова выбивают из колеи, и выдают звонкую пощёчину, по-настоящему отрезвляя. Он бы определëнно подавился, если бы что-то пил или ел в этот момент, и совершенно точно упал, если бы стоял. Это, откровенно говоря, конец его личности. Несомненно. Его словно ударили под дых. Начинает знобить, и тело немного потряхивает, а руки заводятся моторчиком, дрожа, как тоненькие ветви от примостившихся на них птиц. Кислорода становится меньше, и грудь сдавливает. В глазах плещется нечто неуловимое, напоминающее испуг. Откровенная паника накрывает с головой. В груди разрастается тревога и вяжет тягучим киселем. Желудок связывается в тугой узел от осознания уверенности и решимости в чужом голосе. Ему страшно. Впервые в жизни он так переживает за ситуацию, ставящую под угрозу их дружбу, хотя и питает надежду, что это всего лишь искусная шутка. Но тон чужого низкого голоса, звучащий внушающе и серьёзно, доказывает обратное. Не хочется совершать эту ошибку по нескольким причинам: во-первых, чисто формально, вообще-то Хёнджун — его друг; во-вторых, Хёнджун ему нравится. Эта мысль крутится вихрем и сбивает всё на своём пути. Тут с какой стороны ни посмотри — ему конец. Тело горит так, словно кто-то включил отопление в жаркую погоду, и контролировать адекватность становитсч крайне сложно: ещё чуть-чуть, и Хёнджун такими темпами доведёт его до нервного срыва. И если для Хана этот поцелуй не имеет никакой важности, это не означает, что Сынмин будет чувствовать то же самое. А может, Сынмину будет чертовски больно, когда после этого сомнительного действия Хёнджун непременно побежит дарить самые волшебные поцелуи (а иначе и быть не может, ведь это Хёнджун) своей подружке, ради которой так старается всё это время. Яркой неоновой вывеской вмиг загораются удушающие до слёз от обиды вопросы: «Неужели первая встречная заимела бóльшую важность, нежели Сынмин? А какое место вообще он занимает в жизни своего друга детства? Хан в действительности никогда не испытывал к нему хотя бы самую жалкую крупицу симпатии в этом самом смысле?» Потому что Сынмин — да. Эти мысли ситуацию не сильно спасают, а наоборот, только ухудшают и без того тревожное состояние, и парень отчаянно сдерживает порыв сбежать куда угодно из собственного дома, подальше от этого кошмара наяву. Личные скелеты в шкафу приходилось утаивать долгое время, и они мешали спокойно существовать, сбивали с толку, вследствие чего ощущалась тяжесть и давление от этой ноши. Они, вообще-то, знакомы с Хёнджуном уже очень давно. С того момента, когда все дети ковыряются в песке, делят игрушки, коряво играют в выбивалы, бегают, разбивая коленки в сочащиеся ранки, или падают с велосипедов с идентичным исходом. Примерно в том интервале их маленьких жизней мальчишки и узнали о существовании друг друга, и с того момента началась их долгая история дружбы. Дружбы, которая продолжается уже более десяти лет. И именно по той причине, что общаются они настолько давно и настолько хорошо, Сынмин и прячет свои чувства. Боится, что в случае наиболее вероятного отказа и невзаимности между ними поменяется вообще всё. А это неизбежно. Отношения станут натянутыми, как гитарные струны, если не исчерпают себя вовсе. А потерять Хёнджуна он опасается больше всего в своей жизни, ведь тот буквально самое чудесное, что с ним когда-либо случалось. Он словно та самая редкая жемчужина, и блондину истинно повезло схватить именно ценную раковину среди сотен и тысяч пустых. Если Хëнджун всё-таки откажет во взаимности, а дружба продолжится, то всяко не будет того чувства безопасности, комфорта и доверия, что было раньше: они утратят свою значимость. О тех временах, что происходили когда-то давно, можно будет только вспоминать с грустной ностальгией и тяжестью в сердце от безответной любви. Началось всё с того, что несколько лет назад Сынмин начал ощущать иного рода тягу к своему лучшему другу. Поначалу он даже и не заподозрил неладного, хотя чувства не лгали и намекали всеми возможными способами именно на то, о чём он догадывался. Они, как на зло, чертовки, нашёптывали о том, какой прекрасный Хёнджун, когда спит. Какая очаровательная у него улыбка и насколько невероятен родной заливистый смех. А как же без желания прикасаться — оно было буквально всегда и везде. Поэтому, наверное, он не удерживается, и время от времени поглаживает чужие шелковистые волосы. Иногда ненароком дотрагивается до его руки или плечей, просто потому что безумно хочется. Его тянет к Хёнджуну как магнитом. Самым мощным, между прочим, с силой в целых сорок два тесла. Но он не придаëт значения этим глупым ощущениям, мол, сами пройдут. Исчезнут — как всё однажды исчезает. Как снег, как туман, утренняя роса, дневной свет, любимые жвачки, скрепки, зубная паста и кислород в лёгких от одного только взгляда на Хëнджуна. Будто забыть подобное так просто. Словно это возможно. Будто заглушить в себе привязанность — такая простая задача. Как отрезать ей крылья, вырвать перья, свернуть шею или заткнуть рот тряпкой? Как, мать еë? Это невозможно, потому что она кричит и рвётся на волю. Она истошно протестует и дебоширит. И в итоге победно разрывает крепкие цепи, разбивает купол на острые осколки, ранится и истекает кровью, но улетает прочь. И Сынмин снова её упускает… Как бы не старался удержать. Потому что мягкая улыбка Хëнджуна действует как сильнейший двигатель, ещё больше подталкивающий и мотивирующий к побегу. Прямиком к пропасти, от которой Сынмин утаивал и уберегал привязанность в сыром подвале. Он думал, что все эти влюблённости ему только привиделись. Не верил до последнего, ведь как он только мог умудриться влюбиться в своего лучшего друга? Уму не постижимо. Пытался перебить любовь другими пустыми отношениями, но ничего путного из этого не выходило — данный опыт только сильнее усугублял ситуацию. Те девушки не вызывали ни малейшей частицы влечения, что вызывал в нем только один Хёнджун. Этого нельзя было отрицать, но именно этим он когда-то и занимался — сейчас смирился. А еще он трус, ведь никогда не признается в своей любви. Даже под дулом пистолета. Ни за что. Риски слишком велики. В то время, когда продолжал изнурять и себя, и каждую из тех двух девушек своим истинным безразличием в их сторону, в какой-то момент всë-таки медленно, (но лучше так, чем никак), приползло осознание, что он не хочет мучить себя отношениями на несколько месяцев, после которых только ещё сильнее убивался по любимому другу, кандидатуру которого охотно подавлял в своём сознании длительный период. То были такие отношения, после которых желание целоваться точно ни с кем, за исключением Хёнджуна, пересиливало любые другие желания. Но страх всё ещё жужжал надоедливой мухой в подкорке сознания, усердно выгрызая в нем дыру и нашёптывая о том, как опасна данная затея и как легко разрушить всё то, что выстраивалось долгие годы. Разрушить всё то, что они так любили по щелчку пальцев из-за каких-то неуместным небылиц. Зачем он вообще только начал ощущать это влечение? Без него было гораздо проще. Но и без этого он теперь, признаться честно, не может. Оно настолько насыщенное и приятное, что греет диафрагму прямо-таки со всех сторон, и дарит ощущение какого-то стойкого сладостного дофамина, вперемешку с эйфорией. Только с Хёнджуном он понял те самые чувства, что описывали влюблённые люди на всяких форумах (да, он действительно сидел на таких сайтах), все те чувства, что пытался понять со своими бывшими девушками, но у него так и не получилось. Если хорошо подумать, то Хёнджун всегда был единственным человеком в его жизни, которым он так сильно дорожил. Наоборот странно, что в такого потрясающего парня Сынмин влюбился только два года назад. Немыслимо. — Что? — рдея от накалившейся атмосферы, почти что заикаясь, спрашивает блондин. Его щёки румянятся как на морозе, а тело наоборот окутывает пожар. На лбу выступает испарина. Мысли спотыкаются друг о друга, и создают целую кучу нелепицы, которую следует разгрести. Страшно думать о том, к чему это всë может привести. Но здравый смысл всё ещё остаëтся при нём, потому парень зашуганно поднимается с кровати, почти что подпрыгивает, и ошарашенно созерцает невинное лицо Хёнджуна сверху вниз, потому как тот всё ещё находится на кровати. Младший лишь невозмутимо принимается отвечать: — Ну я совсем не могу опозориться перед ней! Она же потом будет считать меня неудачником, который кроме учёбы больше ничем в своей жизни не интересуется. Ты должен войти в моё положение. Пожалуйста! Ты мне друг или как? — почти что кричит, отчаянно выпрашивая заветной практики, и сжимает губы в тонкую полоску, выставляя перед собой молящие руки. — Вот именно, что друг. Ты вообще себя слышишь? Почему в твоих словах никогда нет связи или какой-то элементарной логики? Что ты за инопланетянин такой, Хан Хёнджун? — уже открыто жалуется Сынмин и театрально топчется на месте, пытаясь пробить пол от стыда и демонстрирует то, как в один момент рушатся все его нервные клетки из-за чужой несносности, в то время как сам Хёнджун, являвшийся главным зачинщиком всех бед, похоже вообще напрочь забывает о существовании смятения. Для него такое считается нормой? Ах да, Сынмин чуть не забыл, с кем имеет дело: номер один в рейтинге самых странных людей в его жизни. И номер один в рейтинге самых значимых. Брови сдвигаются к переносице, в голове взрыв мозга, а из звуков получается воспроизвести только протяжный вой и думается, что это конец. Если они в самом деле поцелуются, вероятность того, что Хёнджун забудет об этом, как о чём-то незначительном, невероятно велика. В то время как Сынмин, ощутив вкус запретного плода, будет хотеть ещё, без возможности заполучить желаемое. Потому и не хочется даже начинать. Остановиться будет сложно, а придётся, ибо по-другому никак. Хёнджун пытает его своим прекрасным, всепоглощающим и выцепляющим самое нутро взглядом, от чего Сынмин только ещё больше плавится и стремительно превращается во что-то обмякшее и несуразное. И как только Хану удаётся превращать его в эластичный и послушный пластилин в собственных руках одним только своим видом? В любом случае, Хёнджун встаёт с нагретого места и равняется с Сынмином, находясь меньше, чем в метре от него самого. От этого неожиданного, хотя и ничем не примечательного жеста, О только громко сглатывает, что не остаётся без пристального внимания, кажется, обратившегося прямо к движущемуся кадыку. — Ты чего так напрягся? Ну не хочешь — не надо. Попрошу помочь Джуёна, он точно согласится, и без того вечно в шутку целоваться лезе- Ммм… — не успевает закончить свою мысль и коротко, удивлённо мычит, когда его затыкают стойким и отчëтливым ощущением на своих губах чужих, слегка сухих, но мягких губ. Сынмин крепко, но осторожно держит ладонями нежные щёки, словно объект его обожания мог куда-то убежать, и крепко зажмуривает глаза, в то время как Хёнджун запоздало и медленно прикрывает свои. В голове почти что пусто. Сынмин сам не знает, что подвигло его на это спонтанное и опрометчивое решение, о котором может очень пожалеть в будущем. Почему он так импульсивно подался вперёд, ни на секунду не задумываясь о последствиях? Хотя, если так подумать, вот кто-кто, но точно не Джуëн. Хëнджун собирается расцеловать всех вокруг, за исключением одного только Сынмина, или что это за пранк такой, учитывая то, насколько сильнее всех именно Сынмин нуждался в подобном. Насколько сильно именно от Хëнджуна и только от него. Не иначе. Хватка резко и стремительно ослабевает. Блондин прерывает обыкновенное кратковременное слияние губ — невинный поцелуй, даже почти что детский, отходя на маленький шаг назад, дабы создать между ними хотя бы это минимальное расстояние. Взгляд меняется. Язык облизывает собственные губы, ощущая приторный вкус чужого блеска, который ещё больше опьяняет и отрезвляет одновременно. О становится более твёрдым и уверенным, хмуря брови, от чего взгляд вмиг тяжелеет. И как-то отчаянно, с примесью горечи на языке, уже смело заявляет: — Не нужно просить никакого Джуёна. Ни сейчас, ни когда-либо ещё, — звучит решительно и точечно. Сказал, как ножом отрезал, не скрывая своей очевидной ревности, если Хёнджун это, конечно, заметил. Младший изумленно сглотнул, застывая как статуя. Ничего не подозревающие глаза-стëклышки начали излучать озадаченность. Со стороны Сынмина говорить подобное — весьма капризно и эгоистично, ведь Хëнджун не обязан слушаться. И если даже в итоге не станет, то парень ничего не сможет поделать и позволит этому случиться. А что ему остаётся? Он не может привязать его к себе и повесить ярлык, с учётом того, что Хан даже не поймет с чего вдруг такая бурная реакция, когда они только друзья. Потому что Сынмин тряпка. Красноволосый выглядит в свою очередь на удивление спокойным. На его лице мелькает малозаметная доля удивления, но она рассеивается, подобно дыму, когда он окончательно расслабляется после небольшой встряски и обыкновенно возмущается: — Это так ты учишь целоваться? Вот только так и сам умею. А я хочу научиться по-взрослому, понимаешь? Блять. Хитрый Хан Хёнджун. Чёртов манипулятор. Есть что-то в его взгляде дразнящее и игривое, от чего Сынмину становится не по себе. Даже толком не успев ничего осознать после того, как его словно окатили холодной водой, тут же, без промедления, губы резко накрывают чужие. Поначалу он боится даже дышать, чтобы ничего не испортить, но обыкновенное касание затягивается на несколько десятков секунд и своей зависшей башкой, не в силах справиться с потоком таких шокирующих обстоятельств, до него доходит, что он должен взять инициативу на себя, иначе никак с поставленной задачей Хёнджуну не поможет. Не сдвинет с мёртвой точки. Тот хочет научиться целоваться для того, чтобы позже практиковаться на своей подружке? Хорошо, будет сделано. Сынмину нечего терять. Теперь, когда пути назад абсолютно точно нет — тем более. Он имеет право хотя бы на один поцелуй, пускай и без продолжений в виде отношений с любимым человеком, как бы грустно не становилось от данного факта. Парень почему-то зол, что какой-то несчастной девушке внимание и любовь Хёнджуна достанется так запросто, а он до сих пор вынужден скрываться. И зол только на себя за то, что ещё раньше не забил на всё и не решил сделать ошибку (или нет) по принципу «будь, что будет». Сейчас, должно быть, уже слишком поздно и он опоздал. Хотя, кому он лжёт? Ему бы всё равно смелости не хватило. Никчëмный О Сынмин. Озорной огонь загорается в его влюблённых глазах, и появляется сумасшедшее желание творить всё, что вздумается. Он совсем забывает о собственных принципах. В этот момент время останавливается, замирает, и думается только о том, что существует в данном промежутке. Например о тёплых и, как оказалось, очень даже сладостных губах Хёнджуна. О его хитром и шкодливом взгляде — лишь это в приоритете, и ничего больше. Что будет дальше — не имеет смысла. Существует только Хёнджун и его восхитительные губы, намазанные вишнёвой гигиеничкой. Сынмин решает принять вызов и сыграть в игру, которую тот начал. Поэтому собственные губы наконец-таки приоткрываются. Следуя его примеру, Хёнджун послушно дублирует данное действо, и Сынмин его целует так чувственно, как никого и никогда раньше не целовал. Он вкладывает в этот жест гораздо больше смысла, чем Хан может себе представить. Вкладывает в него банально свою никому ненужную любовь. Секретную и, вероятно, безответную, но до самых кончиков пальцев бесконечно искреннюю. Собственные губы сминают чужие и целуют нежно, трепетно, осторожно. Почти что побаиваясь углублять, действовать напористо или что-то в этом роде. Не хочет переусердствовать и причинить Хёнджуну дискомфорт по той или иной причине. Ему крайне важны чужие личные границы, и он их уважает. Тем временем Хёнджун не выдерживает и тянется руками к чужому затылку, обхватывая его ладонями и вплетая свои пальцы в осветлённые мягкие волосы. Разум Сынмина от этого притягательного действия ликует и размазывается о стенки черепа. Он ещё больше отдаётся моменту и расслабляется окончательно, наслаждаясь процессом. Берёт всё то, что раньше не мог. Пускай это совсем необдуманно и легкомысленно, зато так умопомрачительно из-за наплыва огромной горсти положительных эмоций. А это самое важное, ведь так? По крайней мере сейчас, под влиянием опьяняющей любви, это кажется самой, что ни на есть, правдоподобной и правильной истиной. Последствий не будет, ибо поцелуй без подтекстов — обыкновенная практика. А это позволяет творить глупости, ведь не придётся разгребать исход их сумасбродства. Хёнджун очень старается. Пытается повторять за Сынмином в идеальной точности, и увлечённо, с превеликим упоением, сминает его губы ответно, причём весьма недурно для первого раза. Возможно немного криво, неуклюже, возможно пару раз промахивается, но это чисто формально, в остальном же Сынмину безумно нравится. Нравится до потных ладоней и сытого мычания, и он нагло соврёт, если скажет, что от осознания, что именно он украл первый поцелуй Хёнджуна, у него не сносит крышу. В голову приходит сомнительная идея — некое желание, которое страшно озвучивать вслух. Даже думать об этом волнительно, но он решает играть по-крупному. Гулять, так гулять, как говорится. Без разрешения позволить себе так поступать не может, поэтому, когда они плавно разрывают поцелуй из-за нехватки воздуха, и между ними образовывается тянущаяся ниточка слюны, которая, впрочем, уже совсем скоро исчезает, он пытается озвучить просящийся наружу вопрос, смотря прямо в удовлетворённое лицо младшего, но его мгновенно опережают. — Как я? — с явным волнением спрашивает немного радостный Хёнджун. Кажется, он слегка доволен тем, на что оказался способен, и просит оценить свои навыки. — Только честно. — Хорошо, я буду честен, — отвечает, не разрывая зрительного контакта, завороженно взирая в самую глубь вселенной внутри чужой кофейной радужки. Они находятся друг от друга на таком ничтожно маленьком расстоянии, что ещё чуть-чуть подвинешься и можно будет соприкоснуться носами, но, кажется, никого это особо не смущает, и даже вполне устраивает, потому как ни один не отстраняется. — Ты бесподобен. Просто потрясающий, — восторженно лепечет полушёпотом Сынмин, которому абсолютно точно вскружили голову. Он вот-вот подавится этими чувствами, и выплюнет собственное сердце. — Тебе понравилось? — нарочито почему-то спрашивает Хёнджун, и заставляет О изумлённо вскинуть брови вверх. Вот чего-чего, а этого он точно не ожидал услышать. В смысле понравилось? Почему он интересуется о таких вещах, когда их цель заключалась лишь в том, чтобы просто научить Хёнджуна целоваться? Остальное ведь не должно иметь значения, тогда почему?.. Мозг сломали с такой же легкостью, с какой ломают кусок пенопласта. На лице полнейшее недоумение и блондин растерянно комкает подол своей футболки. — Что? А, ну… Да? Но ведь главное, чтобы понравилось твоей подружке, разве нет? Почему ты спрашиваешь об этом меня? Это было действительно странно. Сынмин даже пребывал в каком-то ступоре или лёгкой степени прострации несколько секунд. Он по привычке смущённо зачесал пятернёй свои светлые волосы, и слегка прочистил горло. — Осуми, — послышалось из затянувшегося затишья и привлекло пристальное внимание. Чужой медовый голос окончательно добивает и закапывает под землю. Выбивает весь воздух. Он произносит это прицепленное прозвище настолько нежно, что его тон ласково скручивает живот в целый бант, и заставляет усердно гасить в себе желания взвыть, как влюблённая школьница. Чёрт, как же сильно он вляпался со своей любовью. Глядя на объект безграничных воздыханий по-прежнему околдовано, он всё же отвечает краткое: — А? — выходя из прострации и дожидается ответа, ещё не подозревая о том, как тот его разобьёт. Просто разнесёт всё живое в щепки и убьёт морально. — Так хочется ещё. Ты вкусный, — игнорируя слова про подружку, довольно признается младший с широкой улыбкой, и это становится последней каплей. Кажется ещё чуть-чуть, и сердце Сынмина точно не выдержит — треснет, и эти частицы разлетятся в разные стороны. Ему так до одури приятно мечтать о том, что Хёнджуну понравилось целоваться именно с ним. Но здравым смыслом прекрасно осознаёт, что скорее всего, так как это для него первый раз, а по ощущениям довольно-таки приятный опыт, то конечно же Хёнджуну захочется повторить снова. Закрепить знания в этой области. Он бы наверняка захотел продолжить, даже если бы это был его друг Джуён, просто потому что больше практики лишним не будет. Разве что, пойдет только на пользу в его ситуации. Сынмин не должен вселять в себя никому не нужные надежды, и колоться об шипы реальности, разочаровываясь окончательно. Поэтому не будет додумывать лишнего. Не стоит. У него уже, должно быть, какая-то зависимость от Хёнджуна. И смотреть в его сияющие глаза, в свете уходящего солнца, оказывается просто восхитительным зрелищем. А глаза у него и в правду блестят звёздной пылью. Они выглядят лениво, сонно и прикованы к его собственному лицу. А еще это самое невероятное, что Сынмин когда-либо видел, а он видел даже звёзды под телескопом, но те пустышки, ничто, когда удаётся выловить сотни куда более притягательный искр в чужих бездонных шарах. Почему-то ему кажется, что он видит в них тёплый огонёк, напоминающий нежность. Чёртова любовь. Чёртово самое красивое и невероятное лицо Хёнджуна, находящееся в такой опасной близости, к которому хочется прильнуть вновь, бережно прикоснуться и огладить скулы, расцеловать родинку над глазом и мазнуть по мягкой щеке. Так хочется. Настолько сильно влечёт, что с каждым днём становится всё невыносимее контролировать это чувство и глушить его в себе. Сынмин снова с трудом сглатывает вязкий ком, и с небольшой дрожью выдыхает воздух, возможно попадающий на чужую кожу и опаляющий её горячим дыханием. Крышу сносит знатно после крайних слов, которые крутятся в голове, как мантра, и расходятся эхом словно заевшая пластинка. Тяжёлый вдох совсем не насыщает лёгкие кислородом, когда те беспощадно, до краёв, переполняются бабочками, что щекочут, да и только. Он снова тяжело сглатывает от того, что пожирает Хёнджуна взглядом. Почти что давится слюнями. Но его собственный вопрос всё ещё остаётся без ответа, поэтому он, наконец, слегка скованно и тушась интересуется: — Хочешь попробовать с языком? Внутренне его распирает на части и он сам не знает, какой ответ хочет услышать. Если «да», то ему сто процентов не жить. Если «нет», то это весьма прискорбно, но ожидаемо. И такой ответ его, наверное, даже устроит, ведь получится избежать инсульта и преждевременной смерти, ибо организм совсем слаб, когда дело касается его Хёнджуна. Именно его. Того, кого делить с другими не хочется. Он жадный. Возникает непомерное волнение и страх того, что было сказано нечто лишнее. Но все эти мысли с облегчением рассеиваются, когда негативных эмоций на лице друга не обнаруживается, и это свидетельствует о том, что вопрос, вероятно, Хана не спугнул. Сынмин будет чувствовать, что всё в порядке до тех пор, пока во взгляде напротив виднеется спокойствие с примесью мельтешащих призрачных бликов и ещё совсем едва уловимым изумлением. В ответ получает такой же безмолвный кивок, идентичный тому, которым недавно одарил Хёнджуна в ответ на чужой вопрос. И тогда происходит какая-то стадия принятия. Она вдаривает в голову, как нечто само собой разумеющееся. Видимо, придётся смириться с тем, что остаток этого дня окажется безумнее всей его жизни вместе взятой. Перед тем, как снова яростно и одержимо впиться своими губами в манящие чужие, Сынмин отчётливо продолжает слышать бешеный пульс, гулко отбивающий ритм где-то в горле. Но это всё уже не имеет значения. Не тогда, когда он вновь сминает чужие губы, разделяя один вишнёвый вкус на двоих, который, к великому удивлению, ещё не съелся горячими поцелуями. На этот раз Хёнджун действует более умело и напористо, чем было ранее, словно нащупал почву под ногами. Выходит у него уже лучше, но все ещё неидеально, хотя по ощущениям и так восхитительнее некуда. Спустя около минуты необыкновенно-чувственного поцелуя, который и без того вызывает миллионы мурашек и дрожь в коленях, из-за чего становится сложнее удерживать равновесие, Сынмин не выдерживает и, как обещал, впускает в ход язык. Тот проникает внутрь чужого рта, и начинает чутко исследовать его глубины. Голова кружится, а сердце варится в каком-то розовом котле из бесконечно плещущихся чувств. Оба получают огромную дозу удовольствия, и Хёнджун позволяет себе наслаждено промычать прямо в поцелуй. Кажется, этот звук становится последним забитым гвоздём на крышке гроба несчастного Сынмина, которого совсем не собираются щадить. А нуждается ли он в этом? Вряд-ли. Хочется лишь безвылазно умирать этой пленительной смертью. Они оба в самом эпицентре сумасшествия. Бабочки в животе устраивают целый карнавал, и задевают своими узорчатыми крыльями абсолютно все внутренности. Пожар разливается лавой и обжигает. Горячий поцелуй Хёнджуна оказывает ещё большее влияние и вовсе сжигает дотла. Безумие. Чужие руки сначала хватаются то за плечи, то тянутся выше, ориентируясь на ощупь, заполучая драгоценные волосы, и несильно сжимают, пропускают сквозь пальцы. А собственные конечности бездумно перемещаются на тонкую хрустальную талию, осторожно сдавливая её своими жилистыми руками. Как же он давно об этом мечтал. Язык уверенно скользит по чужому ряду передних зубов безо всякого смятения, а взвинченный Хёнджун неосмотрительно кусает его нижнюю губу, и чуть оттягивает её в сторону с особым аппетитом. Они буквально сходят с ума, и О боится последствий. Он никак не может отделаться от мошкой летающей мысли, что это всё — попросту плод его весьма эксцентричного воображения, и либо он в самом деле двинулся умом, либо происходящее это ничто иное, как обыкновенный сон, не иначе. Ему немного боязно, что они могут перейти все дозволенные рамки обычных друзей, и зайти за невидимую линию. Но при том настолько хорошо, что плевать он хотел на эти чертовы границы. Сейчас всë, что он отчётливо ощущает — это как отчаянно Хëнджун пытается залезть в его рот своим мокрым языком; как неумело, но так страстно, слюнявит подбородок, и как сильно путает его волосы на затылке. О в космическом восторге. Целоваться с Хëнджуном оказалось куда приятнее, чем он мог себе вообразить. Это превзошло все ожидания. Внезапно он чувствует, как чужие руки сползают на плечи, и зачем-то толкают его ватное тело на мягкую поверхность кровати. Он падает на шелковистое покрывало, и никак не ожидая, ощущает вслед, как на собственные бедра опускаются чужие, горячие. Очаровательные. Хëнджун смело садится к нему на колени и льнёт за порцией новых мокрых поцелуев с языком. Ему совершенно точно понравилось. Очевидно. Что глупо отрицать. Сынмин чувствует это по старательному, хотя и неуклюжему, вылизыванию собственных губ, верхнего нёба и ряда передних зубов, что как никогда ощущается правильным. К мозгам приливает кровь. Становится очень хорошо и хочется кричать от переполняющего экстаза, пока его руки снова приземляются, и оглаживают чужую хрупкую талию. В голове возникает очередная безумная идея, суть которой заключается в том, чтобы залезть под ханову футболку, и ощутить его кожу напрямую, а не косвенно. Без дурацкой, обхватывающей тело, ткани. Потому он приподнимает подол, и даёт красноволосому время остановить его в случае, если данное действо окажется чем-то слишком опасным. Хотя, казалось, они и так творили полный беспредел. Хаос. Но проходит несколько секунд, и Хëнджун только сильнее ёрзает на его коленках, оглаживая пальцами то светлые непослушные и, к тому же, спутанные волосы, то чувствительную шею и линию челюсти. Сынмину безумно нравится, и потому он блаженно скулит. Ныряет руками под оверсайз лонгслив, ощущая под ладонями пламенное тепло. Сжимает и разжимает стройные бока, предоставляя Хëнджуну полную власть над своим телом. Пускай делает всë, что вздумается, ведь блондину уже все равно и, вообще-то, не очень то он и против. Хëнджун останавливается, позволяя им отдышаться, но и тут не выдерживает дольше трёх секунд, и снова поспешно набрасывается на не успевшего отойти Сынмина, облизывая раз пять чужую нижнюю губу и осторожно её покусывает, посасывая. От этого действия О сильно передёргивает, и он напористее вжимается пальцами в ханову кожу. Повезло, что у него нет длинных ногтей, иначе исцарапал бы весь живот, чего очень не хотелось. Хëнджун зависим от его губ — это уже констатация факта, иначе как объяснить то, что он не может обойтись без них ни секунды, жадно вгрызаясь снова и снова. У Сынмина уже рот жжёт от нетерпеливых, непривычно глубоких и, как показалось, чувственных касаний. В последний раз нежно зализав сынминову поцарапанную собственными зубами нижнюю губу, Хëнджун, испытывая явственный трепет, приостанавливает пыл и медленно, осторожничая, отступает. Отодвигается от чужого лица, всë ещё сидя на чужих коленях и ощущая жар крепких, но ласковых рук. О уже задыхается от чувств и пытается отдышаться, но открывая глаза только ещё сильнее давится от неземной красоты Хана. У того вид удовлетворённый, уже более расслабленный, но всё ещё ненасытный до касаний Сынмина. Ему хочется ещё, и он поспешно лезет мазать губами прямо в область чужой шеи, от чего у блондина по всему телу образовывается новый поток мурашек, и он тяжело вдыхает воздух, тая под воздействием чужих тёплых касаний. У него уже звëзды сверкают в глазах от частых зажмуриваний. Хëнджун не перестаёт его удивлять. Сынмин не понимает одного: что вообще между ними происходит? Почему Хëнджун не останавливается, когда они закончили с тем, с чего начинали? Почему продолжает целовать теперь его шею, и заставляет старшего сходить с ума, раз за разом пожирая разум огромным потоком всяких несуразных и непостигаемых мыслей. Он правда будет продолжать искать куча разных оправданий поведению друга, но ни разу не сообразит и даже не попробует представить сценария, в котором возможно и такое, что он Хëнджуну тоже импонирует в этом самом плане. Просто потому что это невозможно. И дело тут в том, что в романтическом плане юноша заинтересован лишь в девушке, собственно, ради которой и было устроено всë это представление. Сейчас же Сынмин окончательно запутался и ничего не понимает. Он просто продолжает плавиться как мороженное от ласки, которой одаривают его тело. Хëнджун же ведёт дорожку вишнёвых поцелуев по периметру всей шеи, проходясь даже по кадыку, и ярко теперь ощущает, как чужие руки перемещаются на его затылок, нежно перебирая красные волосы, и поглаживают их. А сам доходит до линии челюсти, одаривает её тактильным вниманием и, плавно переходя на лицо: целует-целует-целует каждый участок, как обезумевший. Клюёт в мягкие щеки, подбородок, лоб, нос и даже куда-то рядом с глазом. Так, стоп. Что на него нашло? Сынмин сильно удивляется, и с каждым непредсказуемым действием со стороны младшего, всё больше и больше пребывает в небытие. Поэтому, когда Хëнджун так эмоционально выцеловывает его лицо, он, наконец, совладав со своей решимостью, собирает волю в кулак, и осторожно прикасается к чужим щекам, аккуратно обхватывая их ладонями. Заставляет обратить на себя внимание, отвлекаясь от этого странного, хотя и приятного, но не типичного дела. Ведь тех, кого не любят, так не целуют. У них предстоит важная дискуссия на эту тему, ибо О устал изнурять себя мыслями по поводу чудаковатости Хëнджуна и гадать о том, что его повадки вообще могут означать. Ему скоро понадобится целый словарь на том языке, на котором тот говорит. Вот, к примеру, как можно адекватно объяснить его поведение сейчас? Вот и Сынмину ничего на ум не приходит, поэтому он перестаёт пытать себя бесчисленной кучей вопросов, и задаёт один из них прямо в лоб: — Хëнджун, пожалуйста, объясни мне, что вообще с тобой происходит. Руки всё так же удерживают чужое маленькое лицо в ладонях. Вид у них потрепанный. Особенно досталось обесцвеченным волосам: те были взъерошены так, словно пережили целое восстание. Губы раскраснелись от жадных поцелуев. Дыхание сбилось. Собственное лицо выглядит как-то отчаянно: брови сдвинуты к переносице, губы грустно канут уголками вниз. А грустно он выглядит потому, что ничего не понимает и совсем запутался. Вдобавок ко всему вспоминается, что это их первые и последние поцелуи. Поведение Хëнджуна вызывает сомнения по поводу его дружеского настроя по отношению к Сынмину. Он как-то уж больно рьяно и упоенно мазал губами по всем участкам кожи, будто пытался что-то сказать одними лишь действиями. У Сынмина есть догадки, но и тут ему кажется, что он себе льстит и утешает, а эти поцелуи ничего такого не значат. А, с другой стороны, для чего они произошли — тоже загадка. Зачем практиковаться чмокать губами в кожу, когда это из разряда элементарных вещей, которые под силу каждому и их можно дарить для важных людей без особого труда. Такое могло произойти, только если юноша сам того искренне желал. Тогда назревает насущный вопрос: а почему под обстрел попал именно Сынмин? Нет, он конечно не против, но… это странно? Диковинно. С другой стороны, друзей ведь тоже расцеловывают с невероятной нежностью. В этом нет ничего такого, да? От этой мысли и образовавшейся путаницы становится горестно, и вмиг появляется желание закурить. Сынмин, вообще-то, в плохом настроении бывает потянет одну — и легче становится. Мысли собираются в кучу. Устаканиваются. Но, что-то подсказывает, для того, чтобы отойти от происходящего сегодня — одной никотиновой палочкой точно не оберётся. Ему придëтся задохнуться от едкого дыма и желательно насмерть, потому что, как там говорят: «тяжело смотреть на губы, которые не можешь поцеловать». Сейчас то может, а дальше уж вряд ли… — Осуми, почему ты сейчас выглядишь так грустно, будто вот-вот заплачешь? — вытягивая из всепожирающих мыслей, интересуется Хëнджун и, честно признаться, О бы с радостью ответил, если бы сам знал ответ. Но его нет. Точнее есть, но Сынмин просто понятия не имеет, какое оправдание выдумать, лишь бы не касаться правды. И, наверное, он и в правду вот-вот заплачет, но произойдет это исключительно по выпроваживанию «друга» из его квартиры. По-другому никак. Не плакать же прямо перед ним, обнажая свою душу и безмерно признаваясь в совершенно неуместной и никому нелестной любви, умоляя полюбить себя в ответ, потому что яростно убеждён, что это односторонне. Потому только мучительно поджимает губы и, глубоко взглянув в широкие зрачки, оглаживает пальцем чужую скулу, с нежностью взирая на любимого человека. — Почему ты такой красивый? — неожиданно вырывается из уст, и блондин даже не пытается себя контролировать, и держать язык за зубами (если понадобится, то Хёнджун их оттуда достанет своим языком), а надо бы, ведь он не хочет, чтобы правда шелохнулась, и парень всë испортил. А ещё он откуда-то набирается смелости и позволяет себе без зазрения совести пылко пялиться в хëнджуновы, даже ничуть не удивлённые выше сказанными словами, глаза, и тянет его к собственной груди, заключая в цепкие объятия. Укладывает свою голову на чужое плечо, и тихонько прикрывает глаза, с особенным трепетом вбирая в лëгкие благоухающий аромат фруктового шампуня с красных волос. Если со стороны эта ситуация выглядит крайне странно — плевать. Вообще ничего не имеет значения, когда он в последний раз вкладывает в этот жест подобные чувства. Далее он собирается их стереть с лица земли, словно тех никогда не существовало. Не хочет портить и отравлять будущее Хëнджуна и его новоиспечённой девушки. Поэтому да, он его отпускает. Возможно судьба изначально предначертала им дружбу и ничего более, а Сынмин глупо поверил в себя. — Осуми, — младший решается прервать немое молчание первым, и в ответ юноша расслабленно и смиренно издает краткое «м», дожидаясь продолжения. — на самом деле, нет у меня никакой девушки. Фраза незамедлительно повергает в шок, и у Сынмина, кажется, на крошечный миг останавливается сердце. А затем заводится в бешенном ритме, как старый неисправный механизм. И что это сейчас было? Абсурд. Слова звучат с чужих уст абсолютно обыденно. Непринуждённо. Словно ничего удивительного в них нет, хотя они и прошибли тело Сынмина электрическим током. И преподнесены как-то уж слишком безнапряжно, даже без должного чувства вины. Словно Хëнджун вовсе не испытывал угрызения совести за свою наглую ложь. Сынмин в полном недоумении ошарашенно округляет глаза на максимум и резко отрывает голову от чужого плеча — мирно полежать не дали — а вместе с тем тянется к плечам друга, опуская на них свои руки, в состоянии полного потрясения дожидаясь объяснений. У него извержение вулкана в голове. Зачем Хëнджун выдумал эту девушку? Если её изначально не существовало, то для чего было это всë? Вдруг, как гром среди ясного неба, появляется проблеск какой-то мало-мальской крупицы надежды на то, что у них с Ханом что-то может сложиться. И дело не в том, что он сам признается в чувствах, (да ни за что на свете! Убиться и то легче), а в том, что ему кажется, на задворках сознания мельтешит и отчаянно маячит мысль о том, что Хëнджун не просто так выдумал эту девушку. У него, вероятно, тоже есть свои секреты. Но этот всë лишь догадки теплящего надежду мозга. Может он выдумал её специально для поцелуев с Сынмином? Чтоб была причина? Глупо ли так предполагать? Он не знает. Но, а с другой стороны, какое другое объяснение этому явлению вообще может быть? Как ещё истолковать поведение Хëнджуна? Что-то по типу: «пубертат никого не щадит и один раз — не пидорас, а дальше мы снова играем друзей». Так что ли? Бредство… Что там, кстати, с этой девушкой? Есть она или еë нет в итоге? Мозг окончательно перегорает и совсем ничего не смыслит в происходящем. Запас лампочек, для подкидывания новых идей, заканчивается. Всë нутро даёт сбой. Ошибка сервера. И О вопросительно и с нетерпением дожидается заслуженных объяснений. — Мне ты нравишься. Думаю это был неплохой повод для поцелуев, не считаешь? Хотя, возможно, мне стоит попросить прощения. Но ты так классно целуешься, что мне хотелось тебя слопать. Это ничего? Прости, не удержался, — невинно, как овечка, интересуется красноволосый и снова глядит своими щенячьими глазами на Сынмина. Своими, как оказалось, влюблёнными глазами. Бинго. Полное отсутствие веры в происходящее плещется повсюду глубоко в недрах сознания. Вместе с тем случается короткое замыкание в черепной коробке, и у Сынмина скоро глаза на лоб полезут от осознания сумасшествия сегодняшнего дня, что он вдоволь ощутил на себе. Честно, уже даже на адекватное, пробирающее его всего внутри, как лесной пожар, ошеломление сил нет. С другой стороны пазл наконец складывается в единую цельную картину. Как будто всё то, что было на поверхности и раньше, являлось очевидным и бросалось в глаза, Сынмин тупо игнорировал, как слепой котёнок. Для него допустить мысль о таком повороте событий было сродясь чем-то недостижимым. Это ведь даже звучало сюрреалистично. Легче поверить, что у него галлюцинации и он чокнутый шизофреник, нежели на полном серьезе утверждать реальность происходящего. Что же, наверное случаются чудеса. Мечты сбываются? Он лишь устало вздыхает и пытается усвоить и уложить по полочкам огромный поток новой информации. Ведь если ты общаешься с Хëнджуном, то должен быть закаленным к подобным вещам, ибо причуды от него почти так же стабильны, как часы в сутках. Парень безумно шокирован и, наверное, даже закричал бы от радости, всецело переполняющей его всего, но на деле же только издаёт короткий смешок от глупости сложившейся ситуации, от слов Хëнджуна и, наконец, от того, как бабочки внутри щекочутся. — Ничего, если это ты. Почему сразу не признался? Зачем девушку придумал? — наконец оттаивает и начинает приходить в норму, ощущая обволакивающее тело спокойствие. Всë встало на свои места. Так, как всегда и должно было быть. — Тебе всë можно. И ты мне тоже, если честно, нравишься, — неловко наконец признается Сынмин. Ещё несколько минут назад он яростно клялся себе, что ни за что на свете не признается в этом, и унесёт ужасно секретную тайну с собой в могилу, а чем они закончили по итогу? Никогда не говори «никогда». Хотя всë ещё кажется, что он в каком-то бреду. Странно озвучивать это вслух, но, как оказалось, шибко приятно. Словно тяжкий камень с плеч. Вечно тревожная до собственных чувств душа стремительно унимается, и из фазы бушующих волн обращается в смиренное море. — Знаю. Точнее, догадывался, — загадочно отвечает Хан и довольно лыбится, обнажая ряд белых зубов. Он тоже счастлив. — Откуда? — не разумеет блондин и ждёт немедленных объяснений, вскидывая брови вверх и поддерживая руками спину юноши, дабы тот не повалился назад. — От верблюда. А пялиться и жрать меня взглядом не надо было. Палишься. Ты такой очевидный, — хрипло смеётся Хëнджун, и Сынмин думает лишь о том, какая красивая у него улыбка и как сильно ему снова хочется медово целоваться. Поэтому он не специально засматривается на молодом человеке, а тот, говоря что-то о том, что он снова пялится, ощущает на своих губах чужие и хихикает прямо в поцелуй. Потом окажется, что девушку он выдумал для того, чтобы перед запланированным признанием, в случае невзаимных чувств, хотя бы напоследок насытиться желаемыми поцелуями с любовью всей его жизни. А про чувства Сынмина начал догадываться лишь когда тот приревновал его к Джуёну. Знай он раньше — не стал бы так тянуть. Хан гораздо смелее своего парня. Он безбашенный. Чудак. И Сынмин его до умопомрачения обожает.