Pitchblack

В начале октября Пикалов со свойственным ему высокомерием говорит, что им не следует питать бессмысленные иллюзии, случай безнадежный, и если она не умрет у них на столе, то все равно укроется землей осенней могилы, не минует и месяца. Мнение обоснованное, сверхпрофессиональное, кто бы решился спорить с ним без веских причин. И здесь не вопрос Мертесхеймера, не вопрос Сенье, всего лишь истина, что лежит на стороне смерти. Пикалов складывает маленькие белые ручки (они всегда кажутся чрезмерно женскими) на черной плите огромного стола, тонкие губы изгибает скептическая полуулыбка (она всегда кажется чрезмерно презрительной), за высокими окнами кабинета сыпется на продрогшие аллейки академического парка крошка ледяного дождя — для выражения открытой ненависти, разбрызгивания ядовитой слюны и прочих отягчающих радостей профессор всея РАН с более чем тридцатилетним стажем клинической практики мнит свою собственную персону слишком царственной, покровительственной и великодушной. Никогда не позволит себе. Нибожемой. Но ненависти, иступленной, не терпящей адвокатов, в нем под самую завязку. «Им» и «у них» - это напрямую, конкретно, без апелляций про Серебряникова. Много раз тот делает маловероятное, дважды — невозможное, сарафанному радио мерещится божий дар, прагматики ставят на родословную, породистому обладателю «дара» плевать на чужие мнения с высоких барочных колоколен. Он уже наплевал на вердикт Пикалова в сентябре, заодно перенаправив в министерство не их собачьих дел всех известных светил в радиусе пары тысяч километров. Под мглистым рассветным небом Алферова спускается по ступенькам, смахивает с экрана телефона звонок Кирши, по свежей плитке дорожки идет к флигелю мимо конвоя ободранных ветрами лип, не в силах унять растущее раздражение. Дурацкое детское прозвище от сына никак не может отцепиться, и, кажется, Давид решился на живописное место за чертой города намеренно, чтобы его пациенты не смогли так легко сбежать, когда сумма в счете резвой лошадкой перескочит барьер из пяти нулей. Злость по-осиному зудит в кончиках пальцев, покалывает в носу, вибрирует в горле. Кирилл звонит ровно через час после того, как его попросили не звонить, в крайнем случае записывать голосовые. Жадность Давида — притча во языцех, из десяти постояльцев его комфортабельного санатория у черта на куличках минимум для семерых настоящий диагноз не серьезнее сезонного ОРВИ. Он оправдывается тем, что поступает так ради трех оставшихся, которых может практически бесплатно спасти руками Сабурова, Маркова и да, скажи это вслух, Серебряникова. Сарафанное радио работает двадцать четыре часа в сутки, семь дней в неделю, без выходных и перерывов на обед. Очередь никогда не иссякает, у Сергея Дмитриевича большой фан-клуб, о котором он даже не подозревает.   Звонком старого французского хрыча Давид уничтожен настолько, что на полдня забывает русский язык. Ночью по телефону — второе действие марлезонского балета: Давид кается запинающимся голосом на наречии забытых предков. Серебряников там часть семьи, они не мыслят себя без него, без застолий, выездов на дачи, воскресений. Но это не повод во всем идти у Сережи на поводу, сдаваться сразу же при малейшем намеке на атаку. По правде и факту Алферова сейчас злится только на одного человека, не признающего никаких полумер, но как и Пикалов в начале октября, не способна высказать свой библейский гнев честно и вслух. Духу не хватает? Она отлично понимает, что и не хватит. Операция назначена на двенадцать, прогнозируемое время семь часов, и это если не возникнет никаких осложнений, так рано из администрации в корпусе только Ольга, машина Давида перед главным входом запаркована кое-как, Серебряникова — давно и намертво, все лобовое в резных кружках березовой листвы, из ночного созвона с Танечкой выясняется, что вчера он приезжает поздно, неожиданно салонно стриженный и выбритый, не иначе под комиссию, уезжает рано, на каршеринге, но сейчас — здесь, у анестезиологов, добился-таки своего, и Алферова стойким оловянным солдатиком — раз-два, раз-два — идет к нему под медленно светлеющим небом, в стылой влаге мрачного московского утра, чтобы сказать — что? Надо же, унизили его, не позволили чиркать ножиком, когда он этот ножик не в состоянии удержать в руке. Не в первый раз методично доводит себя до срочных клиентов реанимации, прекрасно осознает, что скользит по самому краю в сверкающую черноту, но все равно с полузакрытыми глазами сквозь зубы цедит «либо я, либо никто». Под басовый гул проспекта в телефонной плашке бросает свое барское «я буду ассистировать Маркову», уже решив никому ничего не простить. Не прощает. Но старый хрен не может себе отказать. Тратится на международный, не скупится. Как будто они суперфорварда футбольного клуба торгуют, а завтра между их командами  - финал Лиги чемпионов, решающий матч. Пока Алферова злыми шагами мерит домашний кабинет, в ночном телефоне Давид страдает: «Но что я мог сделать? Ты знаешь его, знаешь, какой он, обнял меня за плечо и ласково так, Дато, давай завтра без Сашки, и мне будет ради чего остаться». Клятый шантажист. Но в покаянии последовательно выясняются такие глубины безумия, которые Алферова вопреки богатству воображения даже представить не в силах. Восемь ночных смен по «скорой помощи» в пятидесятой городской, например. Борисов под наркотой. В течение месяца Сережа спит едва ли по четыре часа в сутки. Все сильнее и сильнее раскручивает самоубийственную рулетку, прыгающий по битому стеклу волчок. По старому сценарию. Раньше он хоть что-то объяснял. Сухими комментариями или попытками самоанализа. Любить ему было нельзя. Не двадцатитрехлетнего мальчика с васильковыми глазами. После этих васильковых глаз собирать себя пришлось по крупицам, улететь к Паскалю тогда было бы самым верным решением, вместо того, чтобы оборвать окончательно одну уже надорванную жизнь, но зато вытащить издалека с другой стороны вторую. Как ее звали, ту девочку, его первое невозможное? Маша, кажется? Он сделал это ради себя, уже после катарсиса, с головой ушел в работу, близко никого не подпускал. Курить бросил. И все равно, через два года одноразовых связей и вроде бы заново обретенного внутреннего баланса, Алферова знает, летал в Новосибирск, сразу как узнал адрес. Не мог не. Женя стал его первой пропастью. Пропасть — это от пропасть. Кажется, тогда Серебряников пропал с первого взгляда, спустя всего неделю нельзя было скрыть, что под ногами у него нет земли, только бездна и туман. Теперь, судя по симптомам, и собирать нечего. Паскаль его вытащит. Но не Каминская, предположительно третье невозможное. В его состоянии Каминская — это комиссия, крест, запрет на профессию, до скончания веков, уж Пикалов постарается, Давид, дурак малодушный, прекрасно понимает. Только не переносит ласкового приобнимания за плечо, самой мысли, что Сережа может улететь, не выдерживает. В молочном свете стеклянного фойе Алферова поднимается по трем ступенькам, на плитках мокрая березовая листва, на проходной пустота, но куртка Гены свалена на стойку, Сергей Дмитриевич не отвечает на полуночные звонки, все мессенджеры в глухом офлайне, в «был вчера в 16:53», но в клинику он приезжает к половине седьмого, оставляет пальто в кабинете, до флигеля идет в халате, надо полагать, поверх очередного рыбацкого свитера, вряд ли вообще спал. Гена в отличие от Давида принципиально против профессиональных преступлений, но даже в предкаматозном состоянии Серебряников — дьявол, в нем столько убеждения и обаяния, что можно с фурором в Большом театре играть и дворянские поместья за космические суммы продавать. У нее не хватит духу. Но она знает, что посмотрит своим жалости и страху в лицо, не отвернется, заставит их замолчать, не позволит ему убить и Каминскую, и себя, ведь именно это он сегодня собирается сделать. С Жени восемь лет прошло. И Женя был в его жизни почти два года, а неизвестный мистер Икс полностью сравнял ее с землей месяца за три, камня на камне не оставил, выжженная пустыня одна. Сережа все правильно порешал, понял, что помочь ему в силах только «Аэрофлот», но проклятая натура взяла свое. Никогда-то она не давала ему покоя. В тусклом коридорчике на три шага, перед дверью в святая-святых Гены, где явно укрылись будущие потенциальные «most wanted», Алферова мгновение медлит, знает, что легко не будет, вдруг прислушивается к приглушенным голосам, нет, голосу, одному, до удивления, перехватившего горло,  почти невозможному, этот блюзовый рокочущий саммертайм нельзя перепутать ни с чьим другим, Сергей Дмитриевич что-то рассказывает, через драматическую паузу интонация варьируется от хладнокровного спокойствия до полного изумления, и крошечный, заставленный стеллажами кабинетик детонирует от смеха. Угадываемый Давид — навзрыд, Гена — мальчишески, звонко, словно Тим Талер, до того, как все продал. Пьют они там, что ли? Взрослые мужики, кардиологи, с двадцатилетними стажами, один так и вовсе с мировым именем, рокочет своими знаменитыми серебринками — словно свет переливается солнечными зайчиками на воде чистого родника. Еще вчера в сером голосе тянула вниз неподъемная усталость, злое раздражение, царапающая ирония, черные сумерки над разбомбленным кварталом без единого огонька. Не может быть. Онемевшими пальцами Алферова нажимает на фигурную, оставшуюся от забытого прошлого ручку, толкает дверь. Кабинетик у Гены маленький, не кабинетик, а утыканный стеллажами чулан шириной в стандартное окно. Горит только настольная лампа. В стекло заглядывает кривая плакучая ива, желтый мусорный контейнер, седое небо и неблизкая аллейка вековых берез. Веет Есениным на пике славы, проникновенным и по-деревенски простым. Бланки, которые Гена заполняет увесистыми пачками, перенесены на подоконник, на столе ажурные салфетки, бездонный термос с ароматным кофе, хрустящая оберточная бумага, белый хлеб, балык. Сергей Дмитриевич, безусловно, с барскими привычками своими, внимателен к мелочам. На шорох двери поднимает стриженную голову. Словно преступники, застуканные над хладным трупом, они все поднимают головы, но Алферова видит только одного, крупным планом, без ретуши, обнимающего чашку кофе обеими ладонями, точно это не пятирублевый стеклянный ковшик, но минимум святой грааль. Не может быть. - А вот и кавалерия, - остроскулый, гладко выбритый Серебряников улыбается, с мастерски разыгранным смущением опускает очи долу, кажется, не понимает, что в неверном свете седого московского утра и уютном сиянии настольной лампы сейчас чертовски хорош, но есть подозрение, что все-таки да, понимает, иначе бы не… - что? - флиртовал? Страстным романом с никотином и воздержанием на пару с кушеткой скидывает сразу десять лет, Алферова и не замечает. Эту рубашку месяца два не надевал, этот свитер, зауженный, обнимающий, будто с чужого плеча — никогда, халат накинут на широкие плечи генеральской шинелью, Лазарь воскрес, побросал бинты и пошел проповедовать в народ. За одну ночь вернул себе весь свой барский шарм, ничего не потерял, сферический Серебряников в вакууме, так бы Кирша это назвал. Быть. Такого. Не может. - Ты готовишься, как я погляжу, - Алферова упирает руки в боки, краем глаза фиксирует любопытствующий взгляд по-юному вихрастого Гены, ретирующегося в стеллаж Давида, что она приедет в такую рань надрать им зад, он явно не ожидал. - И Генчик-крокодил тебя готовит. Как с Борисовым, надо полагать. - Не так жестко, конечно, - новым, незнакомым жестом Сергей Дмитриевич потирает бровь, - со мной только кофеин, никотин, здоровый сон, и, главное, моя к тебе безмерная любовь. Это, что, дразнит? Дразнит. Он сможет. Алферова вдруг понимает, что сможет, сегодня, в двенадцать часов, еще до семи сотворит очередное невероятное, без исследований Мертесхеймера, без навороченного оборудования Паскаля, - божий дар. В теле будто расщелкиваются тяжелые амбарные замки, мягко падают на устилающую пол древесную стружку, она когда-то ездила верхом, лет в пятнадцать, каждый день ходила в манеж, носила густо пахнущие кожей и конским потом седла, направляла гнедую Красотку на барьер, ничего не боялась, никогда. Почему испугалась теперь? - Юлия, моя ты дорогая, зачем эта драма? - эмоциональный Давид в шаге от того, чтобы опять перейти на язык забытых предков, всплескивает руками, едва не выливает кофе на стеллажи, - Ты же все видишь. Не верю, себе от радости не верю, но вижу, Лазарь воскрес, проповедует, сукин же сын. Серебряников смотрит в глаза, в уголках и под нижними веками у него тонкие морщинки, но в таком свете они не заметны, здесь действительно кофеин, никотин, здоровый сон, безмерная к ней любовь, припомнить бы ему как-нибудь, когда станет ясно, кто его вытащил: он сам или неизвестный мистер Икс. - И мил, и люб? - она не дразнит в обратную, ей нужно знать ответ, слишком многое поставлено на кон, и Сергей Дмитриевич дергается, едва уловимо, словно порыв ветра проходит по высокой траве в жаркой майской степи, по шелковому ковылю, дыханием урагана. У нижней губы прорезается тяжелая складка, в глазах вспыхивает металлический блеск, отражением занесенного клинка, без сомнения — если удар случится, то будет смертельным. - Нет. Пока нет. Но это не значит, что не стану. Видишь ли, Юлик, - он снова трет бровь этим чужим, незнакомым жестом, выговаривает медленное, не сиюминутное, то, что уже решил, то, что уже обдумал: - у каждого есть цена, а я готов заплатить больше, я готов все отдать. Теперь — точно. Теперь — да.