Pitchblack

Если раньше вся его ведомая послушность и мгновенная готовность отвечать на любые объятия принимались за чистую монету, то теперь Серебряников слишком хорошо знает их истинную цену. И здесь не золотой кругляш с двухглавым орлом, державно сжимающим в когтистых лапах царские скипетр и булаву. Скорее, позеленевшая советская копейка – даже коробку спичек для очередной пачки «Кента» на нее не купить. Мишенька – хороший мальчик. Вежливый, воспитанный, аккуратный. Женщину не ударит, ребенка не обидит, грязную тарелку не оставит на столе. Это его собственный метод существования в мире, где он не может получить то, что хочет. Лекарство от скуки? Вряд ли. Скучно ему всегда. Цвейговское нетерпение сердца, когда нет ни мужества, ни достаточной жестокости, чтобы выносить страдания других? И снова мимо. Мишенька предельно сбалансирован и примиряется с неинтересными ему людьми, как с чем-то неизбежным, как с погодой: дождь, значит – дождь. Он остается отзывчивым хорошим мальчиком ровно до тех пор, пока не появится хоть призрачный шанс страстно желаемое получить. Тогда нацистская армия пленных не берет, по выжженным степям на пыльных «тиграх» неумолимо катится к Сталинграду, направо и налево утапливая партизан в нефтяных водах одной русской реки. «На то и Волга, чтобы плыть долго». Минуя стеклянный аквариум флигельной веранды, Сергей Дмитриевич ловит взглядом свое отражение в двойной экспозиции с продрогшим предрассветным парком: в июне у цветущих лип густой, сладкий аромат, но сейчас они выглядят по-сиротски, оборванными нищенками на церковной паперти. Отражение улыбается, словно через чуть-чуть, через полшага начнет насвистывать рок-н-рольный мотив. Парижская рубашка, итальянский свитерок, не сошедший загар, а еще бессонница и затяжной роман с никотином придают облику что-то невыразимо алентовское, дьявольское. Отражение не способно рассказать, что щеки у оригинала пламенеют, внутри раздуваемый ветром лесной пожар: смолистые сосны догорают с треском, ситцевые березки только усиливают накал, огонька столько, что можно целые кварталы освещать. За кофе и балыком обговорив с Геной все спорные моменты, Сергей Дмитриевич оставляет Юлю и Давида решать организационные вопросы, проще говоря, собачиться, выходит в стылое утро, прикусывает фильтр нового «Кента», языком перекатывает неприкуренную сигарету в угол рта. Сырой ветер приятно остужает горящее лицо, игривым зверем норовит забраться за полы небрежно накинутого на плечи халата, под обтягивающий свитер с миланской родословной, к жаркому телу. Погода самая обворожительная: сизые тучи мрачно несутся на самолетной высоте, туманят верхушки московских зиккуратов на горизонтах, - то ли ледяного дождя ждать к вечеру, то ли выпадет первый снег, - Серебряников горит весь, от постоянного озноба и невозможности ничем согреться не остается и следа. Еще ему весело. По-хорошему весело от поднявшихся Юлиных бровей, когда из полумрака коридорчика перед кабинетом Гены она вскидывает голову и впервые видит его таким, - тот же взгляд, что был вчера у Ирины в подъезде, открытое, удивленное любование, красноречивее всех произнесенных и оставленных за скобками слов. Кандидатура Маркова отпадает сама собой. Давиду достаточно Паскаля. Но Сергею Дмитриевичу не нужны ни их вера, ни их безверие. Он может сделать эту операцию с завязанными глазами, колебаний нет. Еще не закуривая, спускается по ступенькам, идет к ярко освещенному холлу главного корпуса, задавшись единственной целью – передать свои спокойствие и внутреннюю силу напуганной девочке с огромными глазами на похудевшем бескровном лице. Два месяца назад Серебряников обещает ей, приговоренной едва ли не всеми специалистами, что через полгода она будет танцевать. Румбу, самбу, хай-хилс – что захочет. Теперь самое время обещанное выполнять. Рычать двое суток ночующему на софе в палате Каминскому: «Драму мне здесь не устраивайте, а не то выгоню к чертям». Драму… Своим вопросом Юля бьет по открытой ране. Так, что судорожный спазм сжимает грудную клетку не хуже имперского орла, а затем вонзается в легкие хищными когтями и раздирает их с садистским остервенением, чтобы еще невыносимей, безнадежней, больней. Это два месяца назад тот, кто обещал Каминской акробатические танцы с предельной нагрузкой на сердце, мог верить в искренность космического спокойствия, в какую-то наивную послушность. Не было их никогда. В тесной прихожей двушки на Ленинском нацистская армия решает перетерпеть стартовый артиллерийский залп, с первого взгляда стратегически понимает – гвардию сейчас ничем не остановишь, поэтому попеременно подставляет под поцелуи скулы, губы, шею, позволяет расстегнуть, задрать футболку, наощупь упирается ладонями в полку перед гардеробным зеркалом, чтобы наступлением ее окончательно не укатало в подмосковные снега. У Сергея Дмитриевича максимум пять минут прежде, чем немчура поганая не окопается в мерзлой земле. Они уже проходили первую встречу после долгого расставания, даже ореховый торт - традиция. Тогда хороший мальчик сосредоточенно делил солидную четвертину десертной ложечкой, - на самом деле обдумывал варианты. Всегда обдумывает, просчитывает пользу и вред. Лишь после второго сухого оргазма, Серебряников знает, в нем останавливается эта теория игр, эта бесконечная монополия. Даже Павлику сперва нужно сделать ход. Павлик ее и начал. На совсем ином уровне. Так что в тесной прихожей у Серебряникова пять минут, он понимает это по тому, как Миша позволяет себя целовать. Даже после второго сухого оргазма его честность проходит через фильтр. Только Павлику под силу вытащить на свет правду, сломав при этом хорошему мальчику все ребра. «Не хочу тебя, никогда не хотел». Проще оставить их, как есть, не влезать, чтобы не убило. Но уже убило. В крошечной прихожей с изломанной графикой питерского психодела Сергей Дмитриевич подсаживает за бока вверх, вытаскивает из рукавов, стягивает черную футболку, начинает целовать ключицы, в темном облаке сандала, от которого гелий в голове, чистый кислород в легких и полный рот слюны. В теле десятибалльное землетрясение, неистово перекатываются айвазовские девятые валы, это эйфорический ад, звериная постыдная жадность. Тело ловится на брошенную советскую копейку, отчаянно верит, что на нее можно купить целый мир. В этот страшный момент Серебряников не хочет играть ни в какие игры, у него нет гордости, нет понимания, зачем такая гордость нужна, если от нее станет только хуже. Розовые сумерки, бессонные ночи, затравленная усталость успевают объяснить ему лишь одно: никакой Паскаль его не спасет, ничто не спасет, он счастлив только здесь, счастлив даже в своем несчастье, тем, что может просто быть рядом, смотреть, осязать, чувствовать, как томительно кружится голова, как кроет до слабости под коленками, словно под ногами у него пропасть, но гравитации нет. Немчура поганая теперь не даст ему больше пяти минут, обязательно перекроет воздух. Пусть перекрывает. Зато на хорошего мальчика можно поставить все деньги казино. Мишенька уже смирился, посчитал, что так будет лучше. Лучше, лучше, лучше. Полураздетый, с расстегнутым ремнем, он прислоняется затылком к отражению прихожей, анонсируя, что пять минут «за встречу» закончились, что не получится как в прошлый раз, когда по сияющим летним улицам Сергей Дмитриевич приехал сюда прямо из аэропорта. Уточняет слишком хорошо ему понятное: - Про Тамару Ивановну был пиздеж? Нужно правильно себя повести, сегодня, сейчас, чтобы спокойно обдумать всё завтра, и Серебряников берет за руки, молитвенно целует запястья, ладони, узкие пальцы, прижимает к щекам, к губам, словно ребенок: - Я с ума сходил. Послушай, я ведь не думал, что так будет. Решил к Паскалю улететь. Ключи сегодня привез, бросил в почтовый ящик. Знаешь, если бы не Тамара Ивановна, я бы и не ушел, наверно. Сидел бы на коврике, как твой пес. Ждал бы, потому что это, брат, сильнее меня. Я люблю тебя, как дурак, ну, согласись, что дурак, вот даже дышать не могу легко, даже отпустить тебя не могу, если любишь, значит, должен отпустить, а я не могу, я понял, что просто видеть тебя – уже какое-то огромное счастье.   Миша не отнимает рук, только иронично вскидывает острую бровь: - Хоть редко, хоть в неделю раз? - Я врежу тебе сейчас за это, обещаю. - Да ладно? На сырой дорожке Серебряников перекатывает сигарету в другой угол рта. Не закуривает. Ноги у хорошего мальчика, как всегда, холодные, узкие ступни – настоящие ледышки, Сергей Дмитриевич греет их на своем голом животе в освещенной синеватым сиянием телевизора гостиной всего несколько часов назад. Ночные программы уютно бормочут интеллектуальными диалогами, поздний фильм водит хоровод вокруг нуарного черно-белого сюжета с циничным детективом и роковой красавицей (все женщины – роковые красавицы, тут сомневаться не приходится), полутемная квартира на проспекте ярким фрегатом плывет по океану осенней скоротечной ночи, Серебряников не лжет Алферовой ни одним словом: за два часа кроткого эйфоричного забытья он успевает выспаться слаще, чем за всю прошедшую жизнь. Вне Павлика Мише нужно чувствовать себя правильным, особенно в чужих глазах, это его метод существования в мире, где он не может получить то, что так сильно хочет. Нацистская армия решает, что переждет контрнаступление, пока оно не выдохнется само собой. Не выдохнется. Серебряников знает, кому обязан за возвращенную жизнь: в спальне двушки на Ленинском – нераспакованные серые «хейсы», утром в них находится и парижская рубашка, и миланский свитерок, - нелюбимый сын запойной питерской алкоголички привозит в Москву всю зимнюю коллекцию, не иначе. После встречи в клинике перетаскивает ее сюда. Они с поганой немчурой ругаются до того самого момента, как к шестому подъезду причаливает такси. Алентов знает Мишу восемь лет, и в ресторане не говорит ни слова. Ни слова о том, что сделал все, что мог. Алентов не сомневается, что Сергей Дмитриевич обязательно найдет причину позвонить.