Настоящее или прошлое

      Хуа Чэн всегда, без лишних слов и малейшего колебания, выполнял любую просьбу своего супруга. Пусть они были незначительными, мимолетными прихотями или даже теми, что шли вразрез с его собственными желаниями; пусть демон предпочел бы совершенно иное — это не имело никакого значения. Главное, чтобы Его Божество было счастливо.       С искренней радостью и нескрываемым обожанием Хуа Чэн снова, теперь уже по-новому, показал Призрачный город своему возлюбленному. В каждый уголок, в каждую извилистую улочку, в каждую достопримечательность он вкладывал частичку своей заботы, наблюдая за реакцией Се Ляня.       Они прогулялись по залитым призрачным светом лабиринтам улиц, где витрины магазинов манили необычными товарами, а воздух был наполнен звоном монет и обрывками таинственных мелодий.       Хуа Чэн показывал ему шумные арены для азартных игр, мистические театры теней, где разыгрывались древние истории, и уютные лавочки, предлагающие самые невероятные закуски. Каждый шаг был наполнен нежностью и желанием создать новые, яркие воспоминания.       Се Лянь, с утраченной памятью, воспринимал все с восхитительной, почти детской непосредственностью. Он радовался каждой мелочи: сиянию фонарей, причудливым маскам, вкусу необычных сладостей.       Он не был столь сдержан, как восьмисотлетний Се Лянь; его эмоции были по-юношески открыты, чисты и беззаботны. Звонкий, легкий смех эхом разносился по Призрачному городу, заставляя сердце Князя Демонов трепетать от счастья.       Хуа Чэн готов был признать, что в этом инциденте с памятью он получил бесценный дар — возможность вновь увидеть того самого яркого и юного Наследного Принца, лишенного вековой тяжести и горечи прошлых страданий.        Однако, несмотря на всю прелесть этой невинности, ему все-таки хотелось вновь встретиться со своим истинным, восьмисотлетним супругом, с тем Се Лянем, с которым он разделил целую вечность, горе и радости, страдания и безграничную любовь.       Хотя даже если что-то в процессе восстановления памяти пойдет не так, как и сказал Хуа Чэн, он всегда будет рад подарить Своему Высочеству сколько угодно много новых воспоминаний. Ведь их любовь была неисчерпаема, а его преданность — безгранична.       Прогулка по Призрачному городу была воистину прекрасна, наполнена смехом, новыми открытиями и нежностью. Единственное, что огорчало это совершенство — это неизбежное возвращение в Небесную столицу, чтобы Се Лянь мог принести извинения своим «друзьям».       Хуа Чэн же, пылая внутренней яростью, все равно считал, что в этой ситуации нет и не может быть никакой вины его возлюбленного. Его гнев был холоден и опасен: это два заносчивых божка, Фэн Синь и Му Цин, должны были молить о прощении. Стоя на коленях, ползая и умоляя о пощаде, ибо оскорбить Его Высочество — было непростительным грехом, за который требовалось суровое возмездие.       Предвкушение неприятной встречи нарушил мягкий, любопытный голос.       — Скажи, Сань Лан-гэгэ, а как долго ты придумывал заклинания с костями? — невинно спросил Се Лянь, зачарованно разглядывая алые грани, словно сделанные из рубинов. — Мне кажется, это очень остроумно! Почему никто больше подобным не пользуется, а применяет лишь скучное заклинание тысячи ли?       Его Высочество завораживающе смотрел на кости, которые Хуа Чэн собирался бросить, чтобы переместиться. Эта милая, искренняя фраза о «гениальности» его изобретения мгновенно поспособствовала появлению обворожительной улыбки на лице Князя Демонов. Ему было невероятно приятно видеть, как эта новая, юная версия Се Ляня восхищается его изобретательностью.       — Просто все остальные глупцы, — небрежно бросил Хуа Чэн, но в его голосе не было и намека на истинную надменность, лишь легкая, игривая снисходительность.       Се Лянь, даже в своем юном состоянии, сохранял врожденную доброту и деликатность.       — Сань Лан-гэгэ, тебе не кажется это грубым? — мягко укорил он.       В ответ ему раздался ласковый смех.       — Ничуть, баобао, — Хуа Чэн нежно и легкомысленно протянул алые грани Наследному Принцу. — Ты можешь сам кинуть.       Се Лянь смущенно покачал головой, в его глазах мелькнуло беспокойство.       — Ой, я не хочу портить столь ценный артефакт.       Князь Демонов расхохотался — глубоким, бархатистым смехом, который был предназначен только для ушей его возлюбленного.       — Для моего баобао я сделаю кучу этих костей.       И все-таки эти теплые слова, пропитанные искренней заботой и безграничной преданностью, словно невидимые нити, придали уверенности юному принцу. С легкой улыбкой, чувствуя непривычную решимость, Се Лянь бережно взял с рук князя демонов алые грани.       Едва его пальцы коснулись их, как последовало легкое головокружение, кратковременное искажение пространства, и они мгновенно растворились в воздухе. Когда мир вокруг вновь обрел четкость, их взору предстала Небесная столица.       Воздух здесь был пропитан холодной чистотой. Се Лянь, который уже бывал здесь, узнал место мгновенно — они оказались прямо у входа во дворец Фэн Синя, словно сами кости по волшебству выбрали самый прямой путь. Се Лянь осторожно оглянулся на Сань Лана, его взгляд был полон нежности и легкой тревоги.       — Если Сань Лан-гэгэ не хочет идти, то может остаться здесь. Это… это может быть утомительно.       Улыбка Хуа Чэна стала еще шире, и он с дразнящей интонацией, но с глубоким, любящим взглядом, обращенным к его богу, ответил:       — Мой баобао так сильно переживает за меня?       Щеки Се Ляня мгновенно порозовели, а взгляд его смущенно метнулся в сторону. Он запнулся, пытаясь найти слова, затем, словно пытаясь сбежать от этой нежной, но обжигающей ласки, поспешно произнес:       — К-конечно… да, да! Я побежал! Долго не буду!       С этими словами он почти вылетел из комнаты, оставляя за собой лишь легкий вихрь смущения и решимости.       И, наверное. Хуа Чэн бы остался, но что-то не позволяло ему покинуть Наследного принца, потому князь Демонов последовал за ним незаметной тенью, чтобы Фэн Синь и Му Цин не смогли еще больше расстроить его возлюбленного.       Казалось, они ничего не могут сделать еще хуже.       Оказалось, что могут.       И Хуа Чэн ненавидит себя, что не смог предугадать момент.       Фэн Синь и Му Цин, оставшись наедине решили отдаться друг другу… Это следовало ожидать.       И подобную картину увидел юный Се Лянь, который не смотря на теплые отношения с Хуа Чэном, все равно не мог избавиться от своих чувств к Фэн Синю. И Князь демонов не винил за это Наследного принца… он винил этих божков, которые не смогли до конца продержать свою легенду о том «что мы не вместе».       — Я знал… знал, что ты уведешь его от меня… Я всегда видел, как ты смотришь на А-Синя. Но… я считал, что накручиваю себя… какой же я дурак… Фэн Синь… Ты… Как только мы расстались, ты сразу пошел к нему?       Хуа Чэн, к сожалению не знал точно, какие все-таки были отношения между троицей Сяньлэ. Ему бы очень хотелось, чтобы когда его возлюбленный вернет себе воспоминания, то расскажет, как все было на самом деле.       И ему было больно наблюдать за этим.       Хуа Чэн бы в ту же секунду появился, окутав Се Ляня своей защитной аурой, заботливо накрыв собой от этого зрелища, заслонив от мира, который так часто причинял ему боль. Но даже сквозь завесу своей невидимости, Хуа Чэн чувствовал, как Наследный Принц, потрясенный увиденным, хотел выговориться, вылить наружу эту новую боль, которая только что обрушилась на него.       — Как… иронично… вы отругали меня за то, что я вам солгал, с кем говорил по сети Духовного общения… а вы мне врали и не краснели про свои отношения. Я не знаю, как отреагировал «я» из будущего на вас, но сейчас… мне больно… и я…       И только когда Хуа Чэн ощутил, что его Гэгэ не хватает опоры, он тут же появился, но пока не вмешивался а просто стоял позади.       Видно, как его присутствие придало сил принцу.       — Неужели я не заслуживал правду?! Сказали бы сразу… Ах, или до конца играли свой спектакль? Или вы так хотели мне за что-то отомстить, за что я и не помню?       Хуа Чэн не мог терпеть подобного. Он хотел обрушить на Му Цина с Фэн Синем всю свою злость, но перед этим ему хотелось просто обнять своего Гэгэ и…       Се Лянь опередил его обернувшись и прижимаясь так сильно, что будь Хуа Чэн простым смертным у него бы начали болеть кости.       — Сань Лан-гэгэ, давай, пожалуйста вернем все мои воспоминания…       Хуа Чэн вернет все до единого.       — Пообещай мне… когда я верну память… ты меня поцелуешь…       И Хуа Чэн исполнит любое желание своего божества, а пока он просто хочет укрыть его от этого злого мира…       Дом Блаженства принимал их в свои роскошные, но уютные объятия, словно огромный, заботливый родитель, укрывающий своих детей от бури. Мягкий свет, струящийся сквозь полупрозрачные, искусно расшитые шелка, окутывал пространство, рассеивая тени и тяжесть последних минут, а в воздухе витал тонкий, едва уловимый аромат сандала и цветущей вишни.       Се Лянь, всё ещё потрясенный и едва держащийся на ногах после пережитого, выдохнул сквозь стиснутые зубы.       — Ох… Гэгэ… — вновь невольно вырвалось привычное прозвище, и демон наклонился ближе к божеству, а затем обратился по-другому. — Мой баобао, никто не достоин твоих слез…       Истерзанный переживаниями, Се Лянь инстинктивно подался навстречу, ища прикосновений, тепла, поддержки — всего того, что мог дать лишь этот демон. Большие, сильные руки Хуа Чэна были для него целым миром, единственным, что сейчас имело значение.       В этот момент Хуа Чэн боролся с самим собой. Каждая фибра его существа рвалась поцеловать Наследного Принца — прижаться к его губам, к его мокрым от слез щекам, забрать всю боль, каждый вдох, каждый выдох. Он так хотел, так невыносимо сильно хотел ощутить его вкус. Но он не смел.       Хуа Чэн все еще остается для Его высочества будущим мужем, не настоящим. Потому он не может проявлять эмоции как раньше.       Вместо этого он лишь сильнее прижал Се Ляня к себе, его голос вновь стал более твердым, но по-прежнему нежно-ласковым:       — Пойдем, мой баобао. Я приготовлю тебе покои.       Еще некоторое время Хуа Чэн лишь крепче прижимал его к себе, позволяя Се Ляню выплакаться и обрести опору в его объятиях. Он чувствовал, как постепенно успокаивается дрожь в теле Принца, как тяжелые всхлипы сменяются прерывистым дыханием. Когда Се Лянь немного пришел в себя, Хуа Чэн осторожно поднял его, ведя знакомой дорогой — дорогой, которую Его Высочество сейчас не мог вспомнить.       Хуа Чэн не сразу покинул принца, демон прекрасно знал своего мужа, и чувствовал, когда ему следует уйти, а пока он простого был рядом.       Пусть ему не хотелось уходить, но когда наступил вечер Градоначальнику пришлось покинуть их покои.       — Спокойно ночи, баобао. Я пойду… Если тебе хоть что-нибудь понадобиться, даже самая незначительная мелочь… позови меня… и я приду к тебе.       Се Лянь только кивнул вымученной улыбкой, от которой у Хуа Чэна еще сильнее сжалось сердце.       Но ему пора уходить.       Покинув когда-то их общие покои, Князь демонов уверенно шел по длинным коридорам.       Хуа Чэн молча, словно грозовая туча, прошел в свой кабинет. Его шаг был тяжелым, а взгляд — холодным. На столе его ждали всё те же свитки об особенностях демона воспоминаний. Не успев дойти до кресла, он резко остановился у стола, и в одно мгновение, без единого звука, кроме шороха бумаги, взмахом руки сбросил все свитки на пол.       Бесценные записи, черновики разлетелись по полу мраморными хлопьями, словно снег в разгар бушующей метели. Во взгляде Князя демонов полыхала чистая, неистовая ярость, обжигая всё вокруг. Каждый раз, когда он думал о том, как несправедливо и жестоко обошлись с Его Высочеством его «Друзья», кровь в его венах закипала. Особенно сейчас, когда Наследный принц был так уязвим, лишенный своих воспоминаний.       Это был лишь минутный порыв, вспышка неконтролируемой эмоции, которую Князь демонов быстро подавил. Его Высочеству нужна была его сосредоточенность, а не безумная жажда мести.       Глубокий вдох, почти неслышный, и обжигающая ярость сменилась ледяным, расчетливым спокойствием. Без единого слова, лишь мысленным призывом, он связался со своим самым проверенным и верным помощником.       Едва скрипнула массивная дверь, пропуская внутрь высокую, поникшую фигуру Инь Юя. Он молча вошел, его взгляд скользнул по разбросанным свиткам на полу, но ни один мускул не дрогнул на его лице. Привыкший к резким перепадам настроения своего господина, Инь Юй уже знал, что в этот момент важнее всего было сохранять хладнокровие и отвечать по существу.       — Инь Юй, — голос Хуа Чэна звучал резко, лишенным каких-либо эмоций, кроме нетерпения. — Есть ли прогресс?       Инь Юй никак не отреагировал на беспорядок в комнате, лишь склонил голову в легком поклоне.       — Господин, он отдохнул, как вы и приказывали, и продолжил собирать отрывки воспоминаний Его Высочества. Те, что были найдены у людей, которые общались с генералами Сюаньчжэнем и Наньяном.       Хуа Чэн резко повернулся в сторону Инь Юя.       — Какие это были отрывки? Что именно он смог вернуть?       — В основном, обрывочные воспоминания о странствиях, господин. Путешествия Его Высочества, места, которые он посещал после… определенных событий.       На лице Хуа Чэна промелькнуло разочарование, но он не подал виду. Его следующий вопрос был задан почти шепотом, с едва уловимой, болезненной надеждой.       — Было… было что-нибудь обо мне? Хоть что-нибудь?       Инь Юй виновато опустил голову, словно лично был виновен в отсутствии нужных воспоминаний. Он сжал кулаки, испытывая глубокое сожаление, что не может обрадовать своего господина.       — Нет, господин градоначальник… ничего, что было бы напрямую связано с вами.       Воздух в комнате словно сгустился.       — Пусть Мэмор восстановит силы за ночь. Завтра мы продолжим. Демоны продолжат охранять деревню, чтобы обеспечить полную безопасность жителям.       — Да, Градоначальник, — немедленно ответил Инь Юй.       — И еще, — голос Хуа Чэна вновь стал жестким, а в уголках губ появилась презрительная усмешка. — Свяжись с этими отбросами. Скажи им, что завтра их помощь не понадобится. Нам незачем, чтобы они крутились под ногами.       Атмосфера в кабинете Хуа Чэна сгустилась. Инь Юй стоял напротив стола, его фигура была чуть напряжена, а взгляд, хоть и по-прежнему спокойный, выдавал глубокую задумчивость.       — Хорошо… Разрешите вольность? — Голос Инь Юя был тихим, почти нерешительным, но в нем слышалась стальная убежденность.       — Разрешаю, — ответил Хуа Чэн, чуть прищурившись, его взгляд был острым и проницательным. Он уже чувствовал, куда клонит его подчиненный.       — Помимо тех воспоминаний, касающихся вашей совместной жизни… — Инь Юй сделал паузу, словно подбирая слова, — обнаружено, что не все отрывки памяти из самого начала падения Сяньлэ восстановлены. Мне кажется… Стоит генералам Наньяну и Сюаньчжэню, как непосредственным свидетелям тех ужасных событий, поискать их тоже. Ведь они были рядом, они видели все своими глазами, — голос Инь Юя дрогнул на последнем слове, отдавая должное масштабу трагедии.       Хуа Чэн с мрачным видом кивнул, его челюсть напряглась. Он знал это.       Инь Юй продолжил, его голос стал чуть печальнее:       — У нас есть отрывки памяти про нападения юнанцев, про смерть Родителей Его Высочества… про… то самое болезненное событие… И все равно это не все, — Инь Юй замолчал, его взгляд был прикован к лицу Хуа Чэна.       По комнате послышался острый, почти нервный смешок демона. Он был полон отвращения, горечи и невеселой, почти саркастической иронии. Это был звук, который мог бы разрезать сталь, пропитанный ядом и отчаянием.       — Проницательно, Инь Юй… очень проницательно, — слова Хуа Чэна были пропитаны холодом. — Ты прав.       Князь демонов на мгновение закрыл глаза, словно представляя себе все мучения, выпавшие на долю его бога — каждую пощечину судьбы, каждое предательство, каждый удар, что оставил на его сердце невидимые, кровоточащие шрамы.       — Завтра Его Высочество не желает их видеть. И я сам найду его воспоминания, пусть это займет все мои силы и время, — голос Хуа Чэна стал твердым, как алмаз, в нем прозвучала стальная решимость, — я переверну весь мир смертных, Небеса и мир мертвых, если понадобится. Но если все мои усилия не принесут результата… тогда, и только тогда, придется прибегнуть к их услугам.       Он не хотел больше связываться с Му Цином и Фэн Синем. Само их существование вызывало в нем жгучую горечь и ярость, словно старая рана, которая никогда не заживет. Но Хуа Чэн прекрасно понимал: только они, как свидетели тех страшных событий могли определить и помочь отыскать те самые критически важные воспоминания о падении Сяньлэ.       — Хорошо, господин Градоначальник. Я свяжусь, — Инь Юй едва заметно поклонился, понимая всю тяжесть возложенной на него задачи и глубокую боль, стоящую за решением Хуа Чэна. Он быстро покинул кабинет, оставив Князя демонов наедине с его мрачными мыслями.       Как только дверь за Инь Юем бесшумно закрылась, Хуа Чэну захотелось прибегнуть к своим бабочкам, чтобы взглянуть на своего возлюбленного, убедиться, что он спокоен, что его драгоценный Гэгэ находится в безопасности. Но в последний момент он отдернул себя.       — Нет… — прошептал он, сжимая кулаки. — Я знаю, что баобао сейчас в нашей комнате. Этого достаточно. Его покой превыше моего желания.       Хуа Чэн тяжело опустился за стол, его взгляд был устремлен в пустоту, словно он видел там невидимые для других призраки прошлого. Он провел рукой по лицу, закрывая глаз, и прошептал сам себе под нос, его голос был полон невыносимой боли и самобичевания:       — Прости… Гэгэ… Я недостаточно хорош. Я не смог защитить тебя тогда, и я все еще не могу избавить тебя от всех страданий, которые ты пережил…       Мрачные мысли овладели им так сильно, что Хуа Чэн и не заметил, как ночь уступила свои права восходящему солнцу, заливая комнату мягким, золотистым светом. Утро. А это значило лишь одно — пора принести завтрак Се Ляню.       Его сердце ощутило легкий трепет, когда он увидел, что с утра Наследный принц находится в заметно лучшем расположении духа, чем вчера. Усталость на его лице сменилась мягкой улыбкой, а взгляд был яснее и спокойнее. Это вызвало волну необъятной радости. Особенно когда Се Лянь, кивнув, предложил вместе позавтракать.       Казалось, они не делали этого целую вечность, хотя в реальности прошли всего лишь пару дней. Они сидели, разделяя скромную трапезу, и этот момент казался самым драгоценным во всех трех мирах.       А после этого юный Се Лянь, с легкостью и доверием, позволил Хуа Чэну одеть его в красивые наряды. С каким трепетом демон выбирал шелка и парчу, расшитые узорами, достойными истинного небожителя! Он любовался каждым движением, каждым складочкой ткани, которую он сам бережно расправлял.       Хуа Чэн радовался этим мелочам, восхищаясь тем, как теперь по статусу был одет Наследный принц Сяньлэ — в одеяния, подчеркивающие его врожденное благородство и величие. Это было не просто желание одеть его красиво, это было желание вернуть ему всё, что у него отняли — достоинство, славу, признание. Каждый узел, каждая застежка были залогом его безграничной преданности и любви.       И вот, они переместились возле деревни. Вокруг них, словно крошечные мотыльки, бегали дети, их звонкие голоса звенели в воздухе, смешиваясь с пением птиц и запахом свежескошенной травы. Хуа Чэн ощущал привычную неприязнь к толпе, к шуму, но рядом с Се Лянем даже это было терпимо. Он видел, как радуется Гэгэ, видящий счастливых людей, и это было для него достаточной наградой.       Внезапно, словно вихрь, из толпы вырвалась фигурка.       На него набросилась девушка, совсем юная, с распущенными волосами и широко распахнутыми глазами. Внутреннее существо Хуа Чэна сжалось, готовое к атаке. Никто не смел к нему так приближаться, тем более дотрагиваться! Будь они одни, демон грубо бы оттолкнул от себя девушку, возможно, даже причинил бы боль.       Но рядом с ними Находились Его Высочество и очень много невинных детей. Он сдержался, лишь напрягся, его красное одеяние чуть заметно дрогнуло, а на губах застыла маска ледяного равнодушия. Он уже собирался одернуть руку, когда…       — Сань Лан, — нежно, с едва уловимой, но до боли знакомой интонацией, произнесла девушка, прижимаясь к его рукаву, — Спустя год… Я наконец-то дождался тебя…       Голос. Нет, это не был голос девушки. В нем звучали отголоски давно забытых интонаций. Хуа Чэн замер. Он смотрел на нее, и когда девушка подняла глаза, в ее зрачках он увидел не просто отражение неба или его собственного пораженного лица. Он увидел вихрь воспоминаний Се Ляня.       Он видел, как в этих зрачках мелькают кадры: Божество хвалит юного солдата за его боевую технику; затем сцена у алтаря, где Божество дарит ему в дождливую ночь свой зонт, защищая от ливня; мелькает безымянный призрачный огонек, упорно следующий за своим божеством; затем призрак с улыбающейся маской; их маленькое путешествие на телеге… И много, много других мгновений, которые были сокрыты в сердце Се Ляня.       Но самое главное, что пронзило Хуа Чэна насквозь, был тот бесконечный взгляд преданности, который он, Хуа Чэн, когда-то сам бросал на Его Высочество, и который теперь, смотрел на него из этих девичьих глаз, полных невыразимой любви и облегчения…       Перед ним стоял живой, дышащий отголосок прошлого Гэгэ, смотрящий на него глазами, в которых уместилась вся летопись их любви с радостью и горем.