Настоящее или прошлое

      С бесконечной нежностью и неподдельной тревогой Хуа Чэн извлекал из своего вместительного мешочка цянькунь, каждую баночку с воспоминаниями своего возлюбленного. Его ловкие пальцы, привыкшие к битве и разрушению, сейчас двигались с деликатностью искусного ювелира, боясь даже малейшего колебания, способного повредить эти бесценные осколки прошлого. Каждая стеклянная емкость, наполненная мерцающим светом, хранила в себе момент, миг счастья или боли, который когда-то был дорог его сердцу.       Гора Тунлу, известная своей первобытной, почти необузданной энергией, была единственным местом, где мог состояться этот ритуал. Давняя, могучая аура горы, пронизывающая каждый камень и каждый вздох ветра, должна была послужить катализатором для возвращения утраченных воспоминаний.       Именно здесь, среди дикой природы и древних духовных потоков, Хуа Чэн надеялся пробудить то, что было скрыто в глубинах души Се Ляня.       Воздух был густым, наполненным ощущением силы, которая могла как исцелить, так и разрушить.       Лишь когда последняя баночка, сияющая особенно ярким, теплым светом, была аккуратно поставлена рядом с остальными, Хуа Чэн сжал в ладони маленький, но такой вместительный мешочек цянькун.        Слабый стон вырвался из его груди, наполненный горечью и разочарованием.       В его блестящих глазах отражалась тень вины, терзающая его изнутри.       Он, всемогущий демон, правитель Призрачного города, вместившего в себя бесчисленное множество душ, оказался бессилен перед этой горой. Его некогда величественный город, построенный на костях и забвении, не обладал и толикой той чистой, концентрированной духовной энергии, что кипела в этих проклятых, но таких необходимых для него землях.       Эта неравная борьба за душу любимого заставляла его ощущать себя уязвимым, что было для него абсолютно непривычным и мучительным.       — Не переживай, — произнёс Цзюнь У тихо, но с оттенком раздражающего спокойствия, его голос был таким же невозмутимым, как гладь застывшего озера, но под этой поверхностью таилось что-то ледяное, обещающее. — Как только ритуал завершится, ты сможешь забрать Се Ляня.       Сейчас наследный принц был в компании своего наставника, пока Хуа Чэн, охваченный предвкушением и тревогами, готовил всё к обряду, его присутствие ощущалось как трепетный ветерок, несущий аромат цветов и предчувствие перемен.       — Не смей произносить его имя. — Голос Хуа Чэна зазвучал, как удар грома, низко и опасно, прорезая тишину, словно молния.       Воздух вокруг дрогнул, пропитался сырой, едва сдерживаемой яростью, которая, казалось, могла испепелить всё вокруг.       — Хорошо, — Цзюнь У усмехнулся, не поднимая взгляда. — Сможешь забрать Сяньлэ.       Раздалось сдавленное, звериное рычание, вырвавшееся из глубины груди Хуа Чэна, словно зверь, загнанный в угол. Цзюнь У едва заметно вздохнул, будто играя на грани дозволенного, поддразнивая, проверяя пределы терпения.       — А как мне его называть? — наконец спросил он, глядя прямо в пылающие, нереально яркий глаз Хуа Чэна.       В воздухе повисла тишина — густая, вязкая, словно сама гора замерла, опасаясь нарушить зыбкое равновесие. С каждым вдохом Хуа Чэн ощущал, как магические потоки Горы Тунлу бьются вокруг него, давят, пробуют на прочность. Его одеяния слегка колыхались, будто от дыхания невидимого пламени.       С этими словами Хуа Чэн мгновенно оказался рядом. Его рука, сжала ворот одежды Цзюнь У. В глазах демона не было привычного лукавства — только боль и угроза.       — Не произноси его имя, не трогай его память, — Голос прозвучал тихо, но каждая буква будто выжигала воздух, оставляя после себя пепел. — Ты не имеешь права говорить о том, чего не способен понять.       Цзюнь У не отвёл взгляда, его глаза встретили взгляд Хуа Чэна, полные вызова.       — Я понимаю больше, чем ты думаешь, — произнес он, его голос был спокоен, но в нем слышался холодный расчет. — Ты готов сжечь целый мир ради него одного. На твоем месте я бы сделал так же.       Хуа Чэн замер. Его пальцы ослабли, но не разжались, словно застыв в нерешительности.       — Ты бы так не сделал для него, — прошептал он, его голос был полон горечи и сомнения. Хуа Чэн отпустил Цзюнь У. Его руки дрожали, он боялся упустить хоть что-нибудь со стороны бывшего владыки. Любой намек, любую угрозу, любое слабое место.       — Если бы я так не хотел сделать, то не помогал бы вам, — спокойно ответил Цзюнь У, поправляя одежду. — Моя цель — не причинить вам вреда, а ускорить процесс.       — Мы бы и без тебя справились, — парировал Хуа Чэн, его голос по-прежнему был напряжен.       — Справились, но повторюсь. Твое возвращение заняло несколько лет, что расстроило бы его. И я всего лишь убираю этот сценарий.       Хуа Чэн стиснул кулаки до боли, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Он знал, что Цзюнь У прав, и это знание было самым мучительным.       — Нам нужно совершить обряд, — произнёс он, в его голосе вновь появилась стальная нотка. — Я просмотрел несколько древних свитков, но для определённой стадии потери памяти, как сейчас у него, существует свой, особый обряд возвращения. Что именно нужно делать?       Цзюнь У, уловив смену темы и, возможно, заметив проблеск надежды в глазах Хуа Чэна, тоже продолжил.       — Чем больше степень потери памяти, тем больше требуется духовных сил для её восстановления, — пояснил он, его взгляд стал серьёзнее. — Поэтому, чем больше богов или демонов будет участвовать в обряде, тем проще он будет проходить. Когда демон памяти будет передавать воспоминания… наследному принцу, остальные должны создать вокруг них прочный щит. Щит, который не позволит ускользнуть ни одному, даже самому незначительному, воспоминанию. Поэтому… чем прочнее щит, тем меньше воспоминаний он рискует потерять.       Хуа Чэн всё это понимал. Он прекрасно осознавал, насколько важен этот обряд и насколько велика цена ошибки. Но мысль о том, что ему придётся звать других, что эти никчемные божки, вечно занятые своими мелкими интригами, будут участвовать в таком сокровенном процессе… это вызывало у него внутреннее отторжение. Наверное, было бы проще…       Не успел князь демонов добавить хотя бы слово, как…       Послышался звук заклятья Тысячи Ли.       Оба, Цзюнь У и Хуа Чэн, обернулись туда, откуда донесся шум…       И оттуда вышли…       Пэй Мин и Лин Вэнь. Причем вторая была в мужском обличии, ее обычно женственные черты были смягчены, а одежда скрывала изгибы фигуры.       Сразу чувствовалась, что в них что-то не так.       Хуа Чэн прекрасно все понял с первого взгляда.       — Я удивлен, как у вас двоих хватило совести прийти сюда, — прошипел он, его голос был тих, но полон угрозы.       Неожиданно к разговору подключился Цзюнь У. Его спокойствие казалось даже более пугающим, чем гнев Хуа Чэна.       — А я удивлен, как вы поделили между собой роли, генералы Наньян и Сюаньчжэнь, — его слова были обращены к «Пэй Мину» и «Лин Вэнь», и в них читалось явная насмешка.       «Пэй Мин» и «Лин Вэнь», которые не ожидали увидеть хоть кого-то, уж тем более двух столь могущественных демонов, сразу с напряжением посмотрели на них. Их маски, казалось, дрогнули под этим пристальным взглядом.        «Лин Вэнь» закатил глаза.       — Я даже спрашивать не буду, как вы двое оказались вместе, но… — начал он, пытаясь взять себя в руки, но его слова были прерваны.       — Хуа Чэн! Ты совсем с ума сошел! — прокричал Фэн-Синь под личиной Пэй Мина. Его голос, обычно такой сильный и уверенный, сейчас звучал надтреснуто от ярости и отчаяния. Маска была сорвана, и перед ними предстал не генерал, а растерянный и разгневанный мужчина, чьи эмоции не могли больше скрываться.       Хуа Чэн даже не шелохнулся. Его единственный глаз блеснул кровавым светом, в котором отражалось небо, затянутое грозовыми облаками.       — Осторожнее, — произнёс он тихо, но в каждом слове звенела угроза. — У тебя слишком громкий голос для того, кто пришёл сюда под чужим именем.       — Мы пришли, потому что ты снова решил действовать в одиночку! — вспыхнул Фэн Синь, шагнув вперёд. — Это место проклято, и если ты ошибёшься хоть на шаг — Его Высочество может пострадать!       Му Цин, скрывающийся под маской «Лин Вэнь», наконец-то позволил себе отринуть роль. Но снимать иллюзию он не стал, продолжая сохранять видимость спокойствия, в то время как внутри него бушевала буря.       — Замолчите, — на удивление спокойно сказал генерал Сюаньчжэнь, обращаясь скорее к Хуа Чэну, чем к своему спутнику. — Мы знаем, что виноваты перед Его Высочеством, и знаем его юный характер. В настоящих наших обличиях он бы точно отказался от нашей помощи, поэтому мы пришли так.       В его словах звучало горькое признание, но и упорная решимость действовать, несмотря ни на что.       Хуа Чэна не впечатлил этот рациональный, но, по его мнению, слишком осторожный ответ. В его глазах мелькнуло презрение.       — Надо было думать своей головой, прежде чем, как юные озабоченные подростки, накидываться друг на друга.       Его голос был ровным, но каждое слово било точно в цель, обнажая слабости и ошибки.       Му Цин, всё ещё в облике Лин Вэнь, вспыхнул таким ярким красным цветом, что казалось, словно сама иллюзия готова разорваться от негодования.        — Мы это делали в наших храмах! А не в людных местах! Ты виноват в том, что Его Высочество увидел!       Му Цин звучал резко, в нем слышалось обвинение, направленное не только на Хуа Чэна, но и на самого себя, на ту ситуацию, которая привела к такому печальному исходу.       Хуа Чэн тихо рассмеялся — коротко, сухо, без тени веселья. Этот смех, словно удар стекла о камень, эхом прокатился по горным склонам, обнажая не насмешку — а ярость, затаённую, хищную.       Он шагнул ближе, так, что между ними остался только воздух, наполненный искрами демонической энергии.       Его единственный глаз пылал — не просто гневом, а чем-то глубже, древнее — болью, в которую превратилась любовь, слишком чистая, чтобы существовать спокойно.       — О, — в голосе Хуа Чэна прозвучала насмешка, сменяющаяся ледяным презрением. — Неужели ваш скудный ум способен лишь на эту мелочную зависть?.. Да, в ваших храмах. В ваших одиноких храмах, где никто не мог вас подглядеть, верно? Где можно было предаваться своим… желаниям, не боясь осуждения. А теперь, когда Его Высочество, моя единственная радость и свет, стал свидетелем вашей сцены, ты осмеливаешься указывать на меня пальцем?       Хуа Чэн сделал шаг вперед, его взгляд, обычно полный нежности и обожания, когда речь шла о Се Ляне, теперь был острым, как клинок.        — Вы виноваты. Виноваты в своей собственной слабости, в своей неуёмной похоти, в своей неспособности контролировать свои примитивные инстинкты, когда ваш друг был потерян в этом мире…       Он говорил без повышения тона, но каждое слово звенело, как раскалённое железо.       — Вы, «божества», прячущие свои грязные страсти за святыми титулами, смеете указывать мне, что прилично, а что нет? Вы, кто не смог удержать даже собственные клятвы, называете это честью? — Хуа Чэн скривил губы в усмешке, горькой, как яд.       Хуа Чэн сделал ещё шаг, и воздух между ними стал тяжелым, будто наполненным кровью и молнией.       — Даже когда у Его Высочества не было памяти… Я старался быть с ним. Всегда, при любой возможности. Конечно, для юного принца я был чужаком, но я сделал все, чтобы он смог снова мне доверять… Да. Я — демон, тварь, изгой — но я не предавал Его.       Его голос стал ниже, почти рычанием, но в нём звучала правда, от которой нельзя было отвернуться.       — И вы смеете обвинять меня в том, что он увидел? Пусть видел. Пусть знает, что такое фальшь, что такое пустая верность. Пусть видит контраст — между тем, кто предал его ради приличия, и тем, кто готов был умереть тысячу раз, лишь бы он улыбнулся хоть раз. Он шагнул назад, выдохнул, словно удерживая внутри всё, что могло разрушить гору.       Голос стал тише — но от этого только опаснее:       — Так что не смейте. Не смейте даже на дыхание произносить слова «виноват». Если я виновен — то лишь в том, что люблю Его больше, чем позволено даже богам…       — Я виноват… — тихо сказал Фэн Синь, его голос звучал глухо, будто он говорил сам с собой. — Я повел себя как трус… и продолжаю себя так вести… Я хочу поговорить с Его Высочеством… И я должен был сделать это еще раньше… Когда он вознесся в третий раз на небеса.       Му Цин, услышав эти слова, попытался перебить, его рука неуверенно потянулась к плечу Фэн Синя, но тут же замерла.       — Тебе не надо было, ты… — начал говорить он, стараясь успокоить спутника, вложить в слова нотки понимания и утешения.       — Нет, надо было, — прервал его Фэн Синь, в его голосе появилась нотка упрямства, смешанного с отчаянием.       — Ты не перебивай меня. Ты обязан был… — не успел Фэн Синь возмущенно что-то сказать, как тут Му Цин продолжил, его голос стал тверже, но в нем все еще слышалась забота. — И я с тобой…       Цзюнь У, наблюдавший за этим кратким состязанием эмоций, поднял руку, и магический воздух вокруг вдруг стал ещё плотнее. Его улыбка исчезла; лицо приобрело ту самую невозмутимость, за которой скрывалась железная воля.       — Благодарю за представление, давно мне не было так весело, но… — тяжелый взгляд опустился на генерала Наньяна и Сюаньчжэня, — раз Вы пришли — значит, сами выбрали роль. Ни один каприз не должен помешать делу. Наньян, ты отвечаешь за внешний круг защиты и за направляющие каналы памяти; Сюаньчжэнь — за стабилизацию духовных потоков и за контроль эмоциональной синхронизации; я и Кровавый дождь — за связь между ядром воспоминаний и физическим телом.       Как только обязанности были озвучены, в небольшую пещеру зашел Мэй Няньцин. Он держал в руках свиток, который, по-видимому, внимательно изучал, погруженный в собственные мысли. Переступив порог, его взгляд упал на новые лица и сосредоточенность испарилась.       На лице мужчины появилось выражение крайнего недоумения, за которым последовал тяжелый вздох.       — Вы не могли себе лучше маскировку выбрать? — спросил он, обращаясь, казалось, ко всему присутствующему, но его взгляд задержался на самых неожиданных фигурах.       — Наставник! — в унисон воскликнули Му Цин и Фэн Синь.       Мэй Няньцин устало потер переносицу, словно собираясь с силами, чтобы не сорваться на всех сразу. Его спокойствие всегда было непоколебимо, но даже оно дало трещину при виде того, как трое богов и один демон стоят в круге, наполненном магией, способной стереть полмира.       — Вы хоть понимаете, во что ввязались? — наконец произнёс он, глядя на каждого в отдельности. — Здесь нельзя позволять себе даже крупицу эмоций. Одна ошибка — и вы не вернёте Его Высочеству воспоминания. Вы уничтожите их навсегда.       В его голосе не было ни гнева, ни страха — лишь горькая констатация факта, за которой стояла непоколебимая мудрость.       Хуа Чэн посмотрел на Мэй Няньцина. В его глазах не было ни тени сомнения.       — Даже если так, — произнёс он глухо, — я всё равно попробую. Пусть горит небо, пусть рухнут миры. Я не позволю, чтобы Его сердце осталось пустым.       Цзюнь У опустил голову, будто в знак согласия — или, может быть, покорности перед чужой безумием, которое напоминало самоотверженность.       Му Цин и Фэн Синь переглянулись. Между ними мелькнула редкая, почти болезненная тишина — понимание, что сейчас не место для споров. Что бы ни было между ними раньше — сейчас стоял вопрос куда важнее.       — Мы начнём, — коротко сказал Хуа Чэн. Его голос был твёрдым, как сталь.