Настоящее или прошлое

      Се Лянь, погруженный в беседу со своим наставником, ощущал, как время вокруг него словно остановилось. Парадоксально, но, несмотря на прошедшие века, он не чувствовал себя отдалившимся от Мэй Няньцина. Наоборот, в глазах учителя он вновь видел того несмышлёного юношу, каким, вероятно, и являлся столетия назад.       А теперь, с обретённой вновь, но столь хрупкой памятью, он, возможно, казался наставнику ещё более наивным, прямо как ребёнок, что потерял дорогу.       — Это же надо было так умудриться… потерять память, — ворчал Мэй Няньцин, методично перебирая свитки, которых на горе Тунлу оказалось неожиданно много, словно они сами накопились за долгие годы его уединения.       От обилия древних текстов, каждый из которых хранил частичку забытого знания, мужчина, казалось, черпал силы для своего недовольства.       — Простите, Наставник, мне очень жаль, — автоматически произнёс Се Лянь, слова слетали с губ по привычке, без осмысления, как эхо давних, повторяющихся раскаяний.       Мэй Няньцин поднял взгляд от одного из свитков. Его лицо, обычно суровое и задумчивое, сейчас выражало нечто большее, чем просто раздражение.       — Ваше Высочество, мне от этого не легче, — ответил он, его голос был лишён всякой теплоты, но в нём звучала тень не понимаемой Се Ляню глубокой печали.       Се Лянь опустил взгляд, чувствуя, как внутри поднимается знакомое, тёплое чувство вины — то самое, что всегда возникало рядом с наставником, словно застывшее между ними невидимое эхо прошлого.       — Я… — начал он, но осёкся, не находя нужного тона. Как можно выразить всю глубину сожаления, когда даже сам не до конца понимаешь, что именно произошло? Как можно оправдаться за то, чего не помнишь?       Мэй Няньцин вздохнул. Его движения оставались чёткими, аккуратными, но в них сквозила усталость. Это была не физическая усталость, а скорее усталость от бесконечного цикла ошибок и сожалений, который, казалось, преследовал его ученика.       — Сколько раз я говорил вам — не лезть туда, куда не следует, — произнёс он, разворачивая очередной свиток, словно ища в его древних строках подтверждение своим словам. — Но нет, Его Высочество Се Лянь всегда знает лучше. Даже когда у него нет памяти, — добавил он с сухим смешком, в котором, однако, не было злобы, лишь горькая констатация факта.       — Видимо, это свойство неизлечимо, — попытался слабо улыбнуться Се Лянь, пытаясь разрядить напряжённую атмосферу. Это была попытка самоиронии, но в ней звучала и отчаянная надежда, что наставник поймёт его, что он не будет судить слишком строго.       Мэй Няньцин поднял на него глаза.       Взгляд — острый, внимательный, и в то же время полный тихой, глубокой заботы. В этих глазах Се Лянь увидел отражение своей собственной души, пусть и искажённое временем и потерями. Наставник видел не просто принца, потерявшего память, а человека, чья сущность, его стремление к справедливости, его готовность идти на риск, были неотделимы от его личности.       Повисла пауза. Время, казалось, вновь замедлило свой бег, позволяя им обоим погрузиться в тишину, наполненную невысказанными мыслями и чувствами.       Ветер с вершины горы сдвинул несколько свитков, зашуршав краями пергамента. Этот звук, резкий и неожиданный, вырвал обоих из задумчивости.       — Всё равно, — наконец сказал наставник, уже спокойнее, его голос стал мягче, словно ветер смыл остатки раздражения. — Раз память у вас теперь чистая, считайте, что получили редкий шанс. Попробуйте хоть раз не нести на плечах всё небо.       Эта фраза, сказанная с лёгкой усмешкой, была скорее напутствием, чем упрёком.       Мэй Няньцин понимал, что Се Лянь не может просто отказаться от своей природы, но он надеялся, что обретение новой памяти, или, скорее, её очищенное состояние, позволит ему взглянуть на мир под другим углом, возможно, с меньшим бременем ответственности.       Се Лянь тихо усмехнулся, не поднимая глаз, его губы тронула легкая, едва заметная улыбка, и в этой улыбке смешались грусть, растерянность и смирение. Вся его фигура, склоненная над столом, казалась воплощением тихой печали, словно тяжесть веков и утраченных связей давила на его плечи.       Он не смотрел на Мэй Няньцина, взгляд его был устремлен куда-то вглубь себя, в лабиринт собственных эмоций, где путались нити прошлого и настоящего.       — Но ладно, куда ты денешься, — продолжил учитель, его голос звучал мягко, почти примиренно. — Вернем тебе твои воспоминания, и ты снова за прежнее.       — Я… боюсь… — прошептал Се Лянь, и это короткое, отчаянное слово повисло в воздухе, наполненное тревогой. Страх, неожиданный и острый, пронзил его, заставив сердце сжаться. Он не мог точно определить источник этого страха, но он был реален, осязаем, и он сковывал его.       — Ваше Высочество, что с вами? — обеспокоенный голос Мэй Няньцина вырвал Се Ляня из его внутренних раздумий. Он поднял голову, и в его глазах, обычно полных спокойствия и мудрости, мелькнуло замешательство, словно он сам не мог понять, что происходит.       — Я… всегда считал, что мы с Фэн Синем пройдем через века и будем вместе, а… оказалось, что… — Се Лянь осекся, не в силах закончить фразу.       Образ Фэн Синя, такой яркий и близкий, вдруг стал окрашенным печалью, словно маяк, который он считал своим вечным ориентиром, внезапно исчез в тумане времени. Утрата, даже предположительная, ощущалась как болезненная рана.       Неожиданно Мэй Няньцин прервал его мысли, его голос был ровным, но с едва уловимой интонацией, которая требовала ясности.       — Тебя не устраивает твой нынешний муж?       — Нет! — резко ответил Се Лянь, его голос был полон убежденности, словно он защищал что-то очень дорогое. В этот момент его взгляд стал более сфокусированным, и в нем зажегся огонек искренней радости. — Я счастлив, что у меня есть такой муж как Сань Лан гэгэ… он чудесный… Я… знаком с ним всего несколько дней… но чувствую… как люблю его.       Признание вырвалось само собой, искреннее и неподдельное, словно он не мог больше держать эти слова внутри.       Мэй Няньцин поднял брови и на мгновение перестал перебирать свитки, его внимание полностью сосредоточилось на ученике.       — Несколько дней, говоришь? — тихо переспросил он, с оттенком иронии, но без осуждения. В его глазах читалось любопытство, граничащее с удивлением. — Для твоей памяти да, ты его знаешь пару дней… И уже такие признания?       Се Лянь, почувствовав, как краска заливает его щеки, неловко отвёл взгляд.       — Это звучит глупо, я знаю… — прошептал он, смущенный собственным пылом. — Но это не то чувство, что рождается вдруг. Оно будто всегда было… просто теперь я его вспомнил сердцем, а не разумом.        Он пытался объяснить, что это не внезапная вспышка, а пробуждение чего-то древнего, забытого, но всегда присутствовавшего.       Мэй Няньцин какое-то время молчал, внимательно изучая своего ученика, словно пытаясь разглядеть в его глазах отголоски прошлого, отражение его истинных чувств.       — Странная вещь, память, — наконец произнёс он, его голос стал более задумчивым. — Иногда забывание отнимает у нас боль, но возвращает правду. Иногда — наоборот.       Он медленно закрыл свиток, сложил руки за спиной и подошёл ближе, его присутствие стало более ощутимым.       — Ваше Высочество, ты боишься не того, что потерял память. Ты боишься, что, когда всё вспомнишь, уже не сможешь смотреть на своего супруга и друзей как раньше.        Мэй Няньцин, словно целитель, проникал в самые глубины страхов Се Ляня, указывая на истинную причину его тревоги.       Наставник подошел ближе к своему ученику и мягко, но твердо сказал:       — Не переживайте, Ваше Высочество, и выкиньте ненужные мысли из головы… иначе ваши воспоминания… причинят вам боль.       Эти слова были одновременно и утешением, и предупреждением, напоминая о том, что пробуждение прошлого может быть не только радостным, но и болезненным процессом, требующим мужества и готовности принять всю правду, какой бы она ни была.       — Побудьте пока один — сказал наставник, и направился к выходу. — Мне нужно проверить вашего мужа, чтобы он не натворил дел.       Се Лянь послушно оставался на месте.       Оставшись один, Се Лянь погрузился в свои мысли. Страх, посеянный словами Мэй Няньцина, пустил корни в его сердце. Он боялся не забвения, а осознания. Осознания того, что его любовь к Сань Лану может оказаться иллюзией, порожденной временным помешательством памяти.       Что, если прежние чувства к Фэн Синю, погребенные под слоем амнезии, вновь вспыхнут с новой силой, затмив его нынешнюю привязанность? Мысль о том, что он может причинить боль Сань Лану, ранила его острее, чем любое воспоминание о прошлом.       В этом великолепии он вдруг увидел отражение своего смятения, своих сомнений. Он понял, что не вправе позволять страху управлять своими чувствами и решениями. Ему нужно довериться своему сердцу, поверить в искренность своих чувств к Сань Лану. Се Лянь глубоко вздохнул, отгоняя мысли о страхе и неуверенности.       Он решил, что не будет торопить события. Он просто позволит чувствам развиваться естественно, день за днем узнавая Сань Лана, любя его таким, какой он есть сейчас. Он верил, что настоящая любовь способна преодолеть любые преграды, даже те, что возникают из глубин забытого прошлого.       Когда, наконец, он пришел к этим важным выводам, наполняясь новой решимостью, неожиданно показался Мэй Няньцин. Он не произнес ни слова, кроме короткой, деловой фразы:       — Пойдемте, Ваше Высочество, пора начинать обряд.       Ученик, преданно следуя за своим наставником, как всегда, безропотно подчинился.       Однако, войдя в пещеру, Се Лянь обнаружил, что здесь уже собрались еще лица.       Оказывается, для этого ритуала прибыли еще два Божества. Первым он увидел знакомое лицо — это был не кто иной, как Пэй Мин. Но рядом с ним стоял еще один, незнакомый, но сразу же привлекший внимание Се Ляня.       — Ваше Высочество, это госпожа Лин Вэнь, но она сегодня в мужском обличии, поэтому не обращайте внимание — спокойно сказал Хуа Чэн, видимо, предвидя возможное замешательство Се Ляня.        В его голосе, однако, звучала легкая, едва уловимая нотка веселья, словно он наслаждался этой неожиданной перестановкой.       — Заткнись, Хуа Чэн. — раздался резкий, но явно женский голос, скрытый за мужской внешностью.       — Вы как-то не культурно выражаетесь для богини литературы. — не унимался Хуа Чэн, явно наслаждаясь этой словесной дуэлью.       — Заткнитесь, господин Собиратель цветов под кровавым дождем. — парировала Лин Вэнь… или тот, кто временно ею был.       Се Лянь старался скрыть свое искреннее удивление от начавшейся перепалки, но больше всего его поразил взгляд Пэй Мина, направленный прямо на него.       Этот взгляд был наполнен такой глубокой болью, такой безмолвной мольбой о прощении, что Се Ляню стало не по себе. Он почувствовал странное, тягостное ощущение, словно невидимая нить связала их в этот момент, и эта нить была натянута до предела.       И, конечно же, его дорогой супруг, Хуа Чэн, не мог не заметить этого странного, напряженного момента.       — Закончили пререкания. — прервал он их, его голос звучал твердо, но в нем проскальзывали нотки заботы. — Я сейчас позову Инь Юя, чтобы он перенес сюда демона памяти.       Так и произошло.       И Вот Се Лянь сидит в центре сложного ритуального круга, вычерченного мерцающим серебром свечей и усыпанного лепестками белых магнолий. Вокруг него аккуратно расставлены маленькие фарфоровые баночки, каждая из которых содержит драгоценный осколок его собственной жизни, его воспоминания, словно пойманные светлячки в стеклянных темницах.        Очень приятно, что прямо перед глазами у него расположился Хуа Чэн, его присутствие – незримая нить, связующая с реальностью. Его алые одеяния кажутся багряным рассветом в этом мерцающем полумраке, а взгляд, полный непоколебимой преданности, словно якорь, удерживающий его в бушующем море забытья.       Это действительно радует и придает уверенности во всем, в каждом действии, в каждом вздохе, в каждом шаге к восстановлению утраченного.       По левую сторону от него стоит демон Мэмор.        Позади, словно тень, за всем наблюдает Цзюнь У, его присутствие ощущается как всепроникающий туман, его мотивы скрыты в глубинах его бездонных глаз. А создают невидимый внешний барьер, защищающий ритуал от внешних помех, Пэй Мин и Лин Вэнь, их лица серьезны и сосредоточены.       Воздух в пещере стал плотным, почти осязаемым. Тонкий аромат ладана смешался с влажным запахом камня, а лёгкое дрожание пламени на свечах отбрасывало по стенам причудливые тени — словно воспоминания уже пытались вырваться наружу.       Се Лянь сидел в центре круга, очерченного белым мелом, на полу мерцали начертанные руны, — одни древние, знакомые, другие, похоже, добавленные самим Мэй Няньцином.       — Готов? — спросил Мэнь Няньцин, ставя последнюю печать.       Се Лянь кивнул. Его пальцы слегка дрожали, но в глубине души он чувствовал — всё идёт так, как должно.       — Тогда начнём, — произнёс наставник и повернулся к демону памяти. — Мэмор, приступай.       Демон склонил голову. Его движения были странно плавными, будто он двигался не в привычном пространстве, а между слоями времени. Он провёл когтем по своей ладони — из пореза вытекла густая тьма, похожая на жидкое стекло. Она струилась по воздуху и, медленно, почти не касаясь пола, потянулась к хрустальным баночкам, в которых мерцали крохотные частицы — воспоминания Се Ляня.       Хуа Чэн сделал шаг вперёд, его голос прозвучал глухо, но твёрдо:       — Если хоть одно из воспоминаний причинит ему боль… —       — Я… я знаю, — пролепетал демон       Первое воспоминание вспыхнуло. Мягкий, золотистый свет окутал Се Ляня, заставив его на мгновение задержать дыхание. Он почувствовал тепло, услышал голоса, увидел яркое солнце.       Молодость. Он увидел себя — юным, лёгким божеством, смеющимся, взбегающим по прохладным храмовым ступеням. Где-то вдалеке звучал зов. Фэн Синь. Но как только он протянул руку, словно стремясь коснуться того далёкого прошлого, картинка дрогнула, исказилась и рассыпалась, исчезая, как утренняя дымка.       Следующее воспоминание было куда тяжелее. Гул толпы, неистовый, словно ревущее море. В воздухе витал запах пыли и крови. Его собственный голос, надрывный, отчаянный, зовущий кого-то. Се Лянь вздрогнул, его пальцы судорожно сжались в кулаки, и Хуа Чэн мгновенно оказался рядом, даже не переступая черту магического круга, очерченного для защиты.       — Гэгэ, смотри на меня, — тихо сказал он, — я здесь.       Тот юноша, что когда-то верил в вечную любовь и справедливость, теперь дрожал от страха, но взгляд Сань Лана, полный безграничной преданности, возвращал его в настоящее, к этому моменту, к этой защищённой зоне.       Пламя свечей, окружающих круг, дрогнуло сильнее, отбрасывая причудливые тени. Демон Мэмор чуть нахмурился, его брови сошлись на переносице.        — Слишком быстро… — пробормотал он, словно разговаривая сам с собой. Воспоминания не хотят возвращаться по порядку. Они… вырываются.       — Что ты имеешь в виду? — насторожился Пэй Мин.       Но прежде чем кто-то успел ответить, одна из баночек треснула. Изнутри вырвался поток света, ослепительно яркий, и воздух наполнился звоном — словно тысячи голосов, сливающихся в крик.       Се Лянь вскрикнул, схватившись за голову.       Он видел — горящие небеса. Молитвы. Падение. Голос, холодный и знакомый, произносил его имя.       И — чьи-то руки, протянутые к нему сквозь пламя.       Се Лянь сидел на покосившихся ступенях разрушенного храма, утопая в пелене отчаяния. Его босые ноги, некогда ступавшие по мягкому шелку и отполированному мрамору, теперь касались холодной, покрытой золой земли. Рваное облачение, когда-то укрывавшее его тело в сиянии дворцов, теперь лишь подчеркивало его уязвимость, напоминая о былом великолепии, стертом в прах.        Пустые глаза, устремленные куда-то вдаль, казалось, видели сквозь дым и пепел, сквозь руины, которые ещё недавно были его страной, его домом. Ветер, словно призрачный дух, срывал с обугленных колонн остатки когда-то величественного строения, смешивая их с тем, что некогда пело и смеялось в садах Сяньлэ. Теперь всё умолкло, осталась лишь тишина, пропитанная горечью утраты.       Он не услышал приближающихся шагов, погруженный в скорбный транс, пока чье-то присутствие не нарушило его уединение. Фэн Синь. Он молча опустился рядом, не спрашивая разрешения, его присутствие было таким же естественным, как дыхание. Не произнося ни слова, он просто обнял Се Ляня, прижимая его к себе, словно пытаясь укрыть от всей боли мира.       Се Лянь лишь на мгновение вздрогнул, но не отреагировал. Его взгляд был прикован к пустоте, как будто перед ним ещё возвышались изящные дворцы из белого нефрита, как будто всё ещё можно было повернуть вспять, если только не закрыть глаза. Он жил в иллюзии, что время можно остановить, что прошлое ещё можно вернуть.       — Всё кончено, — прошептал он наконец, и его голос, тихий и ломкий, словно шелест сухой бумаги, разнесся в мертвой тишине. В этом вопросе звучала вся тяжесть его вины, всё бремя никчемного существования.       Фэн Синь не дал ответа. Вместо слов он лишь крепче сжал его, прижимая к своей груди, и тихо, почти неслышно, прошептал:       — Тише, А-Лянь… ты не один.       — Всё разрушено. Всё, что я должен был защитить… — Се Лянь резко вскинулся, его тело дрожало от внутренних терзаний. — Я… я подвёл всех. Я больше не достоин…       Фэн Синь, словно предвидя его порыв, перехватил дрожащую руку Се Ляня — ту самую, что рвалась ударить себя в грудь, — и прижал её к своим губам.       — Перестань, слышишь? — прошептал он, его голос был полон нежности. — Не говори так.       — Но я…       — Замолчи.       Фэн Синь наклонился ближе, его голос стал твёрже, обретая силу, которая могла бы расколоть горы.        — Всё это не имеет значения. Не Сяньлэ, не престол, не титулы. — Он провёл ладонью по щеке Се Ляня, бережно вытирая пепел, словно стирая саму боль, залетевшую в душу. — Пока ты жив… пока я рядом — всё ещё можно спасти.       Се Лянь моргнул, словно только сейчас, впервые за долгое время, его глаза обрели способность видеть. В них стояли слёзы — горячие, невидимые, обжигающие стыдом и раскаянием.       — А-Синь…       — Шшш… — Фэн Синь улыбнулся, его улыбка была нежной, как первый луч солнца после долгой ночи. — Я с тобой. И буду всегда.       Он обнял его, прижимая голову Се Ляня к своему плечу, и тот, наконец, дрогнул. Слёзы хлынули, тихо, беззвучно, так, как плачут те, у кого уже не осталось ни надежды, ни веры. Фэн Синь шептал сквозь эти рыдания, его голос был низким и успокаивающим:       — Всё пройдёт. Мы переживём и это. Я не отпущу тебя.       Он целовал его в висок, в запястье, в кончики пальцев — словно пытаясь собрать по осколкам, вернуть к жизни, как разбитое зеркало, отражающее прошлое.       Воспоминание распалось, но за ним последовало следующие.       Голос в памяти звенел как натянутая струна — сначала тихо, почти с мольбой, потом всё громче, резче, до боли в висках:       Тьма вокруг дрогнула, сгущаясь до осязаемой плотности, словно сама реальность начала трещать по швам. Се Лянь видел себя — не здесь, не сейчас, а в другом времени, в другом месте.       Дворец, некогда величественный и сияющий, теперь представал взимающим жалкое подобие, его стены, черные от копоти, казалось, дышали жаром, исходившим от неугасающего пламени. Факелы, разбросанные по полу, гасли один за другим, их последние искры умирали в гнетущей темноте.       Лишь свет от разбросанных повсюду чарных талисманов вспыхивал тревожным, зловещим красным, отбрасывая причудливые тени, которые плясали, словно заблудшие души.       Он стоял посреди этого хаоса, тяжело дыша, каждый вдох обжигал легкие. Одежда его была смята, порвана в некоторых местах, словно после долгой и отчаянной борьбы. Взор — безумно горящий, лишенный прежнего спокойствия, наполненный то ли жаром, то ли слепой яростью. Перед ним, воплощение твердости и неуступчивости, стоял Фэн Синь.        Его лицо было уставшим, каждая черта говорила о бессонной ночи и бесконечно тяжелом испытании, но его голос, несмотря ни на что, пытался звучать спокойно, как якорь в бушующем море.       — Ваше Высочество… вы сходите с ума… вам нужно отдохнуть… — слова Фэн Синя прозвучали как мольба, но в них скрывалась и нотка стального решимости.       — Проваливай! — голос Се Ляня был срывающимся, хриплым, пропитанным болью и отчаянием, которое он тщетно пытался скрыть. — Ты мне не нужен! Я сам справлюсь! Ты мне не веришь! Не веришь, что я вижу Безликого Бая! — Он сделал шаг вперёд, почти угрожающе, его фигура казалась искаженной от душевных терзаний. На лице — непостижимая смесь боли, глубокого разочарования и почти животной ярости.       — Как ты можешь клясться в вечной любви?! — голос дрогнул, сорвался на крик, эхом разнесшийся по разрушенному залу. — А-Синь?! — В этом крике была вся трагедия предательства, вся боль отвергнутого доверия.       Фэн Синь сжал кулаки так, что костяшки побелели. Его губы дрогнули, но взгляд остался мягким, несмотря на ситуацию. Это была не злость, не гнев, а безмерная жалость, глубокое понимание и что-то ещё, настолько сложное и невыносимое для Се Ляня, что он не мог даже назвать это.       — А-Лянь… я хочу помочь… — прошептал Фэн Синь, в его голосе звучала искренность, которая сейчас казалась Се Ляню самой страшной ложью.       — Не надо мне этого! — Се Лянь резко отшатнулся, словно от физического удара, отшатнувшись от той нежности, которая сейчас была ему невыносима. — Иди за Му Цином! — Эта фраза была брошена как оскорбление, как плевок в лицо.       Он смеялся — горько, рвано, звук его смеха напоминал треск ломающегося льда. На щеках блестели непрошенные слезы, но голос звенел ледяным презрением, способным заморозить даже самый жаркий огонь:       — Думаешь, я не видел?! Думаешь, я не видел, как вы целовались?! И после этого ты смел мне признаваться в любви?! — Каждое слово было ударом, направленным прямо в сердце Фэн Синя.       Фэн Синь побледнел, словно вся кровь отхлынула от его лица. На миг он застыл, как изваяние, словно не в силах поверить в услышанное, а потом сделал шаг к нему — неуверенно, будто приближаясь к дикому зверю, которого нельзя спугнуть резким движением.       — Это… неправда, — тихо сказал он, но слова эти уже не имели никакого веса в этом вихре обвинений и боли.       Мир вокруг начал рушиться, не только в воспоминании, но и в сознании Се Ляня. Звуки и образы смешались в единый, головокружительный калейдоскоп — запах гари, от которого перехватывало дыхание, треск пламени, пожиравшего некогда прекрасные залы, звон разбитого стекла, который звучал как плач.       И в последний миг — когда Фэн Синь всё же протянул руку, пытаясь дотронуться, пытаясь что-то объяснить, — свет вокруг Се Ляня вспыхнул ослепительно-белым, и видение оборвалось, оставив после себя лишь звенящую тишину и тяжелое эхо отчаяния.       Огонь свечей дрожал, и вместе с ним дрожала память.       Стоило Се Ляню зажмуриться — и обрушивались образы, короткие, как вспышки боли.       …Фэн Синь, стоящий в проливном дожде, мокрый до костей, кричит что-то, но ветер срывает слова.       — А-Лянь! Остановись! Ты не должен идти туда!       А он всё равно идёт — босиком по грязи, туда, где горит храм.       …Фэн Синь на коленях, держит его окровавленные руки.       — Посмотри на меня! Ты весь в крови!       — Это не моя, — тихо отвечает Се Лянь, и улыбается, как будто в этом есть спасение.       …Пустая комната.       Фэн Синь спит, измотанный, положив голову на край постели.       Се Лянь смотрит на него, дотрагивается до пряди волос — и вдруг отдёргивает руку, будто от ожога.       Он не заслуживает этого. Не заслуживает меня.       …Крик. Разбитое зеркало.       Фэн Синь пытается обнять его, но Се Лянь вырывается, кричит, бьёт по груди, по лицу, по себе.       — Проваливай! Проваливай! Ты мне не нужен!       А потом — мёртвая тишина. Только хрип дыхания и кровь на губах.       И снова — голос Фэна, где-то далеко, как эхо из старого сна:       «Я люблю тебя, А-Лянь. Даже если весь мир обратится в прах — я всё равно буду рядом…»       Эти слова, прозвучавшие словно из глубины веков, пронзили тишину, окутав Се Ляня знакомой, но теперь болезненной лаской. Он открыл глаза, и реальность нахлынула разом, обрушившись тысячью осколков. В его голове сейчас было много воспоминаний, которые давили друг на друга, сплетались в тугой узел, не давая расслабиться, не давая вздохнуть полной грудью. Каждое воспоминание было как удар, как царапина на израненной душе, шепчущее о потерях, о боли, о слишком долгой разлуке.       Воздух был тяжёлым, как вода, окутывающий, удушающий. В висках стучало, отбивая ритм безысходности. Слезы текли по щекам, горячие, жгучие, не переставая, словно из прорвавшейся дамбы, смывая остатки былой силы. Он не понял, где находится — здесь и сейчас, среди этой пыли и тишины, или всё ещё там, среди пепла Сяньлэ, среди руин прошлого, где каждый камень кричал о потере.        Его руки дрожали, пальцы сжимались в кулаки, пытаясь найти опору в этой зыбкой реальности. Сердце болело от слишком большого количества прошлого, от тяжести прожитых лет, от невыносимой тоски.       Он сжал в кулаках землю, будто за нее можно было ухватиться, чтобы не утонуть в этом море отчаяния. Земля, прохладная и сырая, была единственной осязаемой вещью в этом хаосе, единственным якорем, что удерживал его на плаву. И едва слышно, ломаясь голосом, будто ребёнок, потерявший дом, лишенный всякой защиты и надежды, он прошептал:       — …Сань Лан…       Губы дрожали, произнося это имя, имя, ставшее талисманом, имя, ставшее единственным спасением.       — Сань Лан… забери меня отсюда… пожалуйста… забери…       Эти слова, сорвавшиеся с его губ, были не просто просьбой, а криком души, мольбой о помощи, о спасении из этой бездны, куда его затягивало с каждым ударом сердца...