Настоящее или прошлое

      Се Лянь нервничал — настолько, что едва удерживал чашку чая. Руки дрожали, пальцы то сжимались, то разжимались на горячем фарфоре. Эти воспоминания возвращались внезапно, будто распахивались старые двери, за которыми он давно уже предпочитал не оглядываться.       Его отношения с Фэн Синем были другими. Совсем другими, не похожими на то, что он чувствует сейчас, рядом с Сань Ланом. Но всё-таки…       — После школы… когда мы вновь спустились во дворец… — начал он тихо, будто признаваясь самому себе. — Я как будто снова попал в клетку.       Он опустил взгляд. Вздохнул.       — В школе боевых искусств я чувствовал себя свободным. Казалось, что могу выбирать. Дышал легче… думал, что знаю, чего хочу. А во дворце… всё снова стало тяжёлым. Давящим. Неподвижным.       Се Лянь на мгновение замолчал, вспоминая напряжение тех дней — будто внутри него натягивалась невидимая струна.       — Фэн Синь тоже чувствовал это, — продолжил он. — Поэтому… наши поцелуи были редкими. Почти запретными. Мы оба всё время оглядывались… будто любое проявление тепла могло стать ошибкой.       Он сжал ладони, будто пытаясь успокоить дрожь.

***

      Во дворце воздух всегда был тяжелее. Се Лянь замечал это каждый раз, когда шагал по бесконечным коридорам, где звук его шагов тянулся гулким эхом. Здесь всё казалось строгим, холодным и неподвижным — словно сама жизнь замедлялась под весом ожиданий.       Фэн Синь чувствовал то же самое. Он никогда не говорил об этом прямо, но Се Лянь видел: в его взгляде появлялась тень напряжения, когда они возвращались из школы боевых искусств обратно в эти мраморные стены.       И всё же — даже среди этой тишины, тяжёлой и требовательной — они искали способы быть ближе.       Иногда Фэн Синь находил момент, когда коридоры пустели, и тихо звал:       — А-Лянь…       Только один раз. Тихо. Словно этот короткий зов мог разрушить стены.       И Се Лянь всегда оборачивался, даже если стоял далеко.       Фэн Синь подходил ближе и будто ненароком касался его локтя. Едва заметно, так, чтобы никто не увидел. Но для Се Ляня это прикосновение всегда было ярче любого солнечного света во дворце.       — Ты выглядишь усталым, — шептал он, осторожно, почти виновато. — Если можно… останься сегодня дольше. Со мной.       Се Лянь улыбался ему — искренне, мягко.       — Конечно, А-Синь.       Иногда они поднимались на самый верхний балкон, куда редко кто заходил. Там ветер был свободнее, и он рвал с плеч напряжение, которое дворец накладывал на каждого из них. Там они могли говорить.       — Помнишь, как было в школе? — говорил Се Лянь, облокачиваясь на холодный камень. — Я там… действительно чувствовал себя живым.       Фэн Синь кивал, наблюдая за ним так внимательно, будто пытался запомнить каждую черту.       — Я тоже. С тобой мне всегда было легче.       И когда слово за слово переходило в тишину, они просто стояли рядом — два мальчишки, которые ещё не умели правильно признавать свои чувства, но слишком хорошо понимали, что им нужно это тепло.       Поцелуи… Да, они были редкими. Осторожными. Нервными.       В те мгновения раздавался только стук сердца — иногда одного, иногда обоих.       Фэн Синь тихо сказал:       — Если бы… если бы мы могли быть свободнее, А-Лянь…       Се Лянь прижал его ладонь к своей щеке.       — Я знаю.       Они не договаривали то, что и так было ясно. Во дворце их нежность была как искра — маленькая, упрямая, скрытая. Но именно она помогала им дышать.

***

      Се Лянь немного сжал край одежды, будто нащупывая в пальцах давно ушедшие годы. Его взгляд на мгновение затуманился — он смотрел на Сань Лана, но видел прошлое, далёкое и тёплое, как свет фонаря в тумане.       — Знаешь, Сань Лан… — голос его был мягким, почти хрупким. — Я очень стар. Но сейчас вспомнил момент… когда спас тебя. Когда ты впервые схватился за меня так сильно, будто боялся отпустить.       Хуа Чэн чуть наклонил голову, внимательно ловя каждую его интонацию.       — Мне кажется, Фэн Синь тогда… ревновал, — тихо добавил Се Лянь.       Хуа Чэн усмехнулся уголком губ, но в глазах у него появилось лёгкое, детское любопытство, будто он слушал историю, которую ждал тысячу лет.       — А что… Гэгэ думал в этот момент?       Се Лянь протянул руку и ладонью коснулся его щеки. Большим пальцем он нежно провёл по скуле — там, где свет всегда, казалось, цеплялся за кожу Хуа Чэна чуть ярче, чем у других.       — Я… — он на секунду задержал дыхание, будто слова были слишком значимы, чтобы их произнести не подумав. — Очень хотел, чтобы у Хунхунэра был любимый человек.       Прикосновение стало чуть глубже — не сильнее, а теплее, как укутывание. Хуа Чэн накрыл его ладонь своей, тыльной стороной почти трепеща от нежности.       — Гэгэ не жалеет, что стал этим человеком?       Се Лянь улыбнулся — так искренне, что в улыбке было больше света, чем в любом храмовом фонаре.       — Нет, - Он качнул головой, и мягкие пряди коснулись его лица. - Никогда не жалел.       Некоторое время они сидели молча. Не от того, что нечего было сказать, а потому что рядом было так спокойно, что слова казались лишними. Хуа Чэн ощущал тепло ладони Се Ляня у себя на щеке ещё долго, даже когда тот убрал руку.       Наконец Хуа Чэн нарушил тишину.       — Гэгэ хочет продолжить историю?       Се Лянь снова посмотрел на него, немного удивлённо, но мягко.       — Если Сань Лан хочет.       Хуа Чэн кивнул — чуть заметно, но в этом кивке было больше преданности, чем в клятвах Божественного Воина. Се Лянь перевёл дыхание, словно открывал новую страницу прошлого.       — Когда я вознёсся…

***

      — А-Лянь! А-Лянь! — голос Фэн Синя разнёсся по залу так громко, что, казалось, стены задрожали. — Ты теперь Бог! Ты такой молодец!       Се Лянь даже не успел толком опомниться — Фэн Синь уже подбежал к нему, схватил его за плечи и закружил, как ребёнка, который наконец получил желанную игрушку.       — Спасибо, А-Синь! Спасибо!! — Се Лянь смеялся, не скрывая счастья.       Два юноши обнимались с такой силой, будто боялись, что радость сейчас растворится. Они почти подпрыгивали на месте — восторг был слишком большой, слишком искренний. Вознесение — мечта, цель, судьба. И теперь она стала реальностью.       Фэн Синь держал его так крепко, будто пытался передать всю свою гордость через объятие. Се Лянь сиял — светлые глаза блестели, дыхание сбивалось от смеха.       — Ты уже видел… Небесного Владыку? — спросил Фэн Синь, чуть ослабив хватку, но оставаясь рядом, будто не желая отпускать.       — Да! Он прекрасен! — выдохнул Се Лянь, всё ещё будто летая.       Сбоку раздался холодноватый, устало-дразнящий голос:       — Ой всё, забирай этого к себе в небесные помощники — и уходите, — пробурчал Му Цин, стоя с руками, скрещёнными на груди.       Повернувшись к ним, он поднял одну бровь — его взгляд был привычно хмурым, но в нём блеснула тень облегчения. Он тоже радовался… просто по-своему.       — О чём ты, Му Цин?.. — Се Лянь повернулся к нему с чистой искренностью. — Я беру тебя тоже на небеса.       Му Цин моргнул. Ресницы дрогнули. Даже его бесстрастное лицо на секунду уступило место настоящему удивлению.       — Меня? Зачем? — он фыркнул, но это фырканье прозвучало не как насмешка — больше как защита. — Чтобы и на небесах видеть ваши любовные похождения?       В одно мгновение уши и щёки Се Ляня вспыхнули, как маковое поле. Он резко отвёл взгляд, будто слова Му Цина были слишком громкими, слишком прямыми. Фэн Синь же, наоборот, расплылся в ухмылке:       — Хочешь присоединиться?       — Ах ты…! — Му Цин чуть подался вперёд, но не ударил — хотя очень хотелось. В его глазах на миг сверкнуло что-то острое, почти обидчивое.       Напряжение между ними начало сгущаться — искры летели будто сами по себе. Се Лянь, чувствуя, что вот-вот начнётся ссора, шагнул между ними и поднял руки:       — Хватит!       Он посмотрел на Му Цина — мягко, но настойчиво.       — Му Цин, не преувеличивай. Мы вели себя с тобой… более открыто, потому что доверяем тебе. Но при этом всегда сохраняли границы.       Эти слова прозвучали напоминанием, признанием и извинением одновременно. Му Цин скрестил руки на груди, но взгляд его вдруг стал другим. Он опустил глаза — не от стыда, а от чего-то более глубокого, скрытого в груди. Когда он поднял взгляд, там была… грусть. Лёгкая, но явная.       Особенно когда он посмотрел на Фэн Синя.       — Я… подумаю, — сказал он тихо, почти бесцветно.       И, не дожидаясь ответа, развернулся и ушёл быстрым шагом — будто боялся, что если задержится хоть на секунду, то выдаст слишком много своих чувств. Фэн Синь хотел было бросить ему что-то в спину — резкое, обычное для их перепалок. Но Се Лянь тихо коснулся его руки, и тот замолчал.       Юный бог войны долго смотрел на дверь, за которой исчез Му Цин, чувствуя странное, щемящее эхо в груди. Фэн Синь тоже замер — впервые не зная, что сказать.

***

      Се Лянь впервые за всю беседу поднял чашку и осторожно отпил немного чая. Пальцы его дрожали совсем незаметно — но Хуа Чэн, сидящий рядом, заметил бы даже движение ресниц.       Тёплый пар коснулся лица Се Ляня, но не развеял напряжение, которое висело между ними. Он поставил чашку и провёл пальцами по краю блюдца — жест нервный, едва уловимый.       — Сначала я забрал с собой Фэн Синя на небеса, — тихо начал он. — Му Цин какое-то время думал…       Хуа Чэн чуть наклонился вперёд. На губах уже зарождался вопрос, но он его сдержал. Не хотел перебивать. Не хотел рушить поток воспоминаний, которые были такими тонкими, едва тронешь — исчезнут. Но Се Лянь всё равно почувствовал.       Он поднял на Хуа Чэна мягкий, виноватый взгляд.       — Я… стыдно признать… был немного… рад? — он нахмурился, будто сам не верил собственным словам. — Я не знаю, как описать это чувство… но мне было приятно, что я мог проводить с А-Синем больше времени.       Он сказал это так, будто на душе было тяжело, будто эти слова сами резали его. Се Лянь тяжело выдохнул и провёл рукой по виску.       — Вспоминая всё это… чувствую себя ужасным человеком. И рассказываю это тебе… — он прикрыл глаза, словно желая скрыться от собственного стыда.       Хуа Чэн не дёрнулся, не отвернулся — наоборот, стал ближе, согревая его своим присутствием.       Се Лянь продолжил:       — Наверное… На небесах был один из лучших периодов наших отношений. Мы были молоды, вдохновлены… и вместе.       Хуа Чэн сжал пальцы Гэгэ чуть крепче.       — Гэгэ… прости, что переживаю… но когда начался ваш разлад? Се Лянь открыл глаза. В его взгляде мелькнула грусть, которую он слишком долго носил в себе.       — После моего первого свержения… - Его голос стал тише. — Мы были оба уставшие. И часто спорили…       Се Лянь замолчал — и прошлое накрыло его.

***

      Небеса, которые ещё недавно казались незыблемым домом, обителью света и божественной благодати. Теперь предстали перед Се Лянем совершенно иными. Они словно отстранились, отвернулись, оставив его одного на грани чего-то непостижимого.       Он стоял на широких, некогда парадных мраморных ступенях, по которым ещё так недавно ступал смело, чувствуя лишь леденящий холод, проникающий под самые кости. Тяжесть утраты, давившая на его душу, казалась осязаемой, превращая каждый шаг в мучение.       Первым, кто нарушил гнетущую тишину, подошёл Фэн Синь. Его обычно уверенная поступь сейчас была наполнена некой нервозностью, а голос, обращённый к Се Ляню, дрогнул, как струна, задетая невидимым ветром.       — А-Лянь… — его голос дрогнул. — Я с тобой. Всегда.       Се Лянь хотел улыбнуться, но не смог — губы были слишком тяжёлыми. Фэн Синь осторожно коснулся его плеча. Но Се Лянь только вздохнул — будто этот жест напомнил, как много он потерял.       — Я… не знаю, что теперь будет, — честно сказал он. — Небеса отвернулись от меня.       — Тогда я буду рядом за двоих, — упрямо заявил Фэн Синь.       Но упрямство, как бы искренним оно ни было, не могло залечить раны, зияющие в душе Се Ляня. Чем дольше они оставались среди смертных, окутанные суетой и заботами обыденной жизни, тем более разными становились их пути.       Се Лянь, привыкший к бремени ответственности, к роли защитника, не мог пройти мимо чужой беды. Он продолжал пытаться помогать каждому, кто встречался на его пути, искал способы облегчить страдания, даже когда у него самого не было ни сил, ни средств, когда каждый новый день приносил лишь новое испытание.       Его доброта, его стремление к служению, казалось, только сильнее приковывали его к земле, всё дальше уводя от тех сияющих высот, что когда-то были его домом.       Фэн Синь же хотел защитить его — но иной раз защита превращалась в требования.       — А-Лянь, тебе нужно быть осторожнее! Ты не обязан помогать всем подряд, — говорил он, хватая Се Ляня за запястье, когда тот в очередной раз отдавал последнюю копейку.       — Я не могу иначе, А-Синь, — отвечал Се Лянь устало. — Если человек передо мной в беде…       — А ты в беде тоже! — вспыхивал Фэн Синь. — Почему ты никогда не думаешь о себе?! Слова ударяли сильнее, чем они сами хотели.       Иногда Фэн Синь уходил, чтобы успокоиться. Иногда — Се Лянь. И каждый раз, когда они расставались, тишина между ними становилась немного шире. Но самым трудным было не это.       Это был взгляд Му Цина.       Он смотрел на них так, будто знал, что конец приближается, но не имел права вмешаться.       Вечером, когда напряжение окутывало комнату, Фэн Синь однажды прошептал:       — А-Лянь… Мы… стали дальше друг от друга, да?       Се Лянь долго молчал.       Потом мягко, почти неслышно ответил:       — Да… но я не знаю, как это исправить.       Фэн Синь отвернулся.       Се Лянь смотрел ему в спину и впервые почувствовал, что теряет не только божественность, но и ещё одну часть своего мира.

***

      Се Лянь на мгновение опустил глаза, собираясь с мыслями. С каждым вдохом казалось, что воздух в комнате становится тяжелее.       — Но особенно тяжело было… когда ушёл Му Цин… — начал он, голос слегка дрожащий. — Потому что я видел… всё. Разговор Фэн Синя и Му Цина, когда он уходил от нас…       Се Лянь замолчал, позволяя словам повиснуть в воздухе, а затем перевёл взгляд на Хуа Чэна:       — Я не могу забыть ни одного движения, ни одного взгляда. И сейчас, когда я рассказываю тебе, мне кажется, будто снова стою там, в лесу… рядом с ними.       Он глубоко вдохнул и сделал шаг назад в воспоминания.

***

      Му Цин ушёл от них.       Хотя Се Лянь заранее знал, что это может случиться, всё равно внутри что-то словно оборвалось. Пустота, тяжёлая и глухая, расползалась по груди. Он пытался убедить себя, что «ну и ладно», что каждый имеет право на собственный путь… но слова не грели. Они были такими же хрупкими, как первый лёд на лужах — достаточно одного шага, чтобы всё провалилось.       Чтобы хоть немного прийти в себя, он решил выйти на свежий воздух.       Лесок возле их хижины был маленьким, но удивительно тихим. Узкие стволы молодых деревьев тянулись вверх, будто тонкие свечи, их ветви едва шелестели, пропуская редкие лучи солнца. Воздух был прохладным и влажным, пах слегка землёй и осенними листьями. Это место обычно успокаивало его, но сегодня казалось слишком тесным — как будто деревья стояли слишком близко.       Се Лянь шёл прямо, не разбирая дороги. Ветки царапали ленту на лбу, задевая кожу, оставляя тонкие, чуть жгущие полосы. Сухие ветки под ногами ломались с хрустом, но он не обращал внимания. Он просто хотел уйти от всего — от тишины, от мыслей, от собственного сердца, которое билось так громко, будто пыталось выбраться наружу. Но стоило ему углубиться дальше, как сквозь шум ветра прорвался голос.       Голос, который он знал лучше любого другого.       — Почему ты уходишь?       Се Лянь остановился.       Словно мир сам притих, позволив услышать каждое слово. У опушки стояли двое. Фэн Синь — напряжённый, шагнувший вперёд, будто пытаясь удержать кого-то на краю пропасти. И напротив него Му Цин — спина ровная, плечи вздёрнуты, взгляд резкий, как вспышка стали.       Му Цин повернулся, и глаза его сверкнули, будто на солнце отразился клинок.       — Я не могу с вами оставаться… — произнёс он глухо.       — Но почему? — голос Фэн Синя дрогнул. — Мы же столько прошли… И А-Лянь…       При упоминании имени Се Ляня сердце бывшего принца болезненно сжалось. Он стоял в тени деревьев, неподвижный, будто сам стал частью леса — но каждое их слово ударяло по нему словно ножом.       Му Цин шагнул ближе. Глаза его блестели не просто от злости — там была обида, боль, усталость всех тех лет, которые он пытался скрывать.       — Для тебя он А-Лянь, — прошипел Му Цин, — для меня он всегда был просто Его Высочеством! - Он чуть наклонил голову, голос стал тише, но от этого только острее — Пойми… я его не люблю, как ты любишь!       Слова Му Цина упали тяжело, как камни. Се Лянь поёжился, словно холодный ветер прошёлся по спине. Он знал, что Му Цин не испытывает к нему той любви… но слышать это вслух, так резко, так обнажённо — было больно. А ещё больнее было видеть, как эти слова лупят по Фэн Синю, оставляя незримые раны.       В лесу стало тихо.       Слишком тихо — словно сама природа затаила дыхание, не решаясь вмешиваться в то, что происходило между ними тремя.       Да, для Му Цина он не был любимым человеком. Но другом? Да. Лучшим другом, которого хотелось удержать любой ценой.       — Я не могу на это смотреть! — сказал Му Цин, не сдерживая боли.       Сердце сжималось, дыхание перехватывало. Се Лянь видел всю несправедливость, всю внутреннюю борьбу Му Цина, всё, что тот пытался скрыть.       — На что смотреть?! — разозлился Фэн Синь, его голос хлестал, как холодный ветер среди деревьев. Он сделал шаг ближе, глаза сверкали, губы сжаты.       Се Лянь замер.       Он видел, как Му Цин дрожит от эмоций, как боль и злость переплетаются в одном жесте. И вдруг, в порыве, Му Цин наклонился, прижал Фэн Синя к себе и поцеловал, не нежно, а с выплеском гнева и отчаяния. Фэн Синь сначала замер, но потом едва заметно попытался оттолкнуть его.       Му Цин резко отстранился, злобно вытер губы, и в его глазах мелькнула темная, почти живая обида:       — Вот настоящая причина моего ухода. — его голос дрожал, но он говорил чётко. — Я не могу оставаться рядом, когда вижу это… это всё… вашу близость… твою любовь к нему…       Се Лянь стоял в нескольких шагах, скрытый тенями деревьев. Сквозь боль и злость, через холод ветра, он видел всё: поцелуй, глаза Фэн Синя, напряжение в спине Му Цина, его решимость уйти.       Сердце Се Ляня разрывалось.       Он почувствовал странное, тяжёлое, жгучее чувство — боль, ревность, утрату, бессилие. Он едва мог дышать, но сделал шаг вперёд — слишком поздно.       Му Цин уже растворялся в темноте леса, а Фэн Синь стоял неподвижно, сжатый, словно камень, не признаваясь никому, даже Се Ляню, в том, что только что произошло. Се Лянь сжал кулаки, чувствуя, как горечь медленно опускается в живот. Он повернулся, ушёл прочь, не в силах вмешаться.       Внутри он знал: Фэн Синь никогда не признается, даже если спросить прямо.       А Му Цин… ушёл навсегда, оставив шрамы, которые будут кровоточить ещё долго.