Настоящее или прошлое

      Спустя долгие часы, наполненные тревогой и горькими слезами, Се Лянь наконец-то обрел покой во сне. Его дыхание стало ровным, а черты лица, столь изможденные переживаниями, смягчились, выражая блаженное забвение.       Хуа Чэн, чье сердце переполнялось нежностью и тревогой, не посмел покинуть его. Он устроился рядом, словно верный страж, наблюдая за безмятежностью спящего супруга. Для Хуа Чэна эта привычка, ставшая такой естественной, была одной из немногих, от которых он не мог и не хотел избавляться. Нет ничего более умиротворяющего для его демонической натуры, чем наблюдать за своим любимым, расслабленным и безмятежным.       Не в силах сдержать переполняющих его чувств, Хуа Чэн осторожно наклонился и нежно, словно боясь разбудить, коснулся губами лба Се Ляня.       Это был тихий шепот, напоминание о его присутствии, о том, что он рядом, даже в царстве сновидений.       И теперь Хуа Чэн имел полное право на эту близость. Наследный принц, наконец, помнил. Он помнил их брак, их клятвы, и, что самое главное, он помнил чувства самого демона, которые прошли через века.       Конечно, в глубине души Хуа Чэн испытывал жгучее желание узнать всю правду о прошлых отношениях возлюбленного с бывшим стражем. Сила, заключенная в его демонической сущности, позволяла без труда проникнуть в самые потаенные уголки памяти Се Ляня, вырвать оттуда все ответы.       Но мысль о таком вторжении… Он никогда бы не позволил себе подобного. Вместо этого, с трепетной заботой, Хуа Чэн убрал непослушную прядь волос, упавшую на лицо спящего, и с еще большей нежностью, поцеловал его в лоб.       Именно в этот момент, сквозь пелену сна, из уст Се Ляня вырвался тихий, едва слышный шепот:       — Сань Лан…        Это простое, но такое долгожданное имя, произнесенное во сне, наполнило Хуа Чэна безграничным счастьем.       Сейчас он был уверен: даже во сне память Его Высочества постепенно восстанавливалась. Иногда Се Лянь вздрагивал, будто выныривая из тумана, пытаясь понять, где он и что происходит. Но каждый раз, когда его охватывало замешательство, Хуа Чэн был рядом.        Ему было совершенно неважно, сколько времени займет этот процесс, сколько еще бессонных ночей ему предстоит провести. Главное — он будет рядом, неизменно и преданно.       Инь Юй, — Хуа Чэн связался по сети духовного общения, голос его был спокоен, но в нем звучала сталь, — если кто-то захочет со мной связаться, никого не пропускай. Держи их на расстоянии.       Да, Господин Градоначальник. Я так и понял. Его Высочество все еще не в себе, верно?       Кто уже связывался с тобой? — уточнил Хуа Чэн, чувствуя, как в глубине души шевелится беспокойство.       Генералы Наньян и Сюаньчжэнь, наставник Его Высочества, — ответил Инь Юй, — и… бывший Владыка.       Этого следовало ожидать.       Скажи всем, что с Его Высочеством все в порядке, что он отдыхает и нуждается в покое. И заблокируй сеть духовного общения для всех, кроме меня. Никаких лишних беспокойств.       Хорошо.       После разговора, который прошел так обыденно, словно они обсуждали погоду, Хуа Чэн поближе подвинулся к Се Ляню и приобнял его, укрывая своим теплом. Его Высочество, словно ждал этого и тут же примкнулся ближе, уткнувшись лицом в плечо Хуа Чэна, как ребенок, ищущий утешения.       Хуа Чэн не смел шевелиться. Он замер, боясь нарушить это хрупкое равновесие, боясь спугнуть сон, который так бережно окутывал Се Ляня.        Если нужно будет, он пролежит так всю жизнь, тихий и неподвижный, оберегая сон возлюбленного, терпеливо ожидая, когда тот вернется к нему полностью, когда его глаза снова засияют прежним светом, а его душа вновь обретет целостность.       Прошло почти два дня, как Се Лянь наконец-то пробудился. После тяжелого периода восстановления, когда он был погружен в глубокий, словно вечный сон, само его возвращение к сознанию было подобно тихому рассвету, медленно рассеивающему ночную мглу.       — Гэгэ, как твое самочувствие? Может, еще полежишь? — голос Хуа Чэна, глубокий и бархатный наполнил комнату. Он склонился над Се Лянем, его взгляд, устремленный на возлюбленного, был исполнен безграничной нежности. В глазах Се Ляня можно разглядеть искреннюю заботу, но сквозь нее пробивалась и едва уловимая тень грусти, словно прошлое все еще оставляло свои следы.       — Мой гэгэ как всегда прекрасен после сна… — продолжил Хуа Чэн, и в его словах звучала искренняя, неподдельная радость, смешанная с восхищением.       И, как и ожидалось, эта фраза вызвала привычную реакцию.        Щеки Се Ляня мгновенно залились легким румянцем. Он, смущенный и немного растерянный, тут же отвернулся, пряча лицо. Эта робость, несмотря на прожитые века и пережитые испытания, была неотъемлемой частью его натуры, которая так трогала Хуа Чэна.       — Гэгэ, я говорю чистую правду! — настаивал Хуа Чэн, его голос звучал с легкой ноткой обиды, но в нем не было ни капли фальши. Он искренне верил в то, что говорил, видя в Се Ляне воплощение совершенства.       Се Лянь, преодолев смущение, все же повернулся обратно. В его глазах, теперь более уверенных, читалась решимость.       — Сань Лан… могу… я кое о чем тебя попросить? — его голос был тихим, но в нем звучало важное намерение, предвестье новых желаний, рожденных пробуждением.       Услышав эти слова, Хуа Чэн практически в тот же миг соскочил с кровати, его тело наполнилось готовностью исполнить любую просьбу.       — Конечно! — ответил он, его голос был полон энтузиазма.       — Мы можем… поесть… только в столовой? — первая просьба Се Ляня была скромной, но означала шаг к возвращению к нормальной жизни, к выходу из уединения павильона.       — Конечно, гэгэ, я сейчас же дам распоряжение, — без колебаний согласился Хуа Чэн, уже предвкушая, как Се Лянь сможет насладиться обычной трапезой в более просторной обстановке.       — И еще… Сань Лан… помоги мне переодеться. — добавил Се Лянь, чувствуя себя неловко в своих нынешних одеяниях. На нем все еще были роскошные, но теперь неуместные одеяния наследного принца.       — Хорошо, гэгэ, — ответил Хуа Чэн, его разум уже начал перебирать варианты, придумывая, во что можно облачить своего любимого, чтобы ему было комфортно и привычно.       — Сань Лан может выбрать сам мне одежду.       В глазах Хуа Чэна мелькнула тень удивления, но он не посмел сказать против слова, лишь склонил голову в знак согласия. Его сердце забилось быстрее от такой неожиданной близости.       Он выбрал одеяния, которые напоминали изящное белое ханьфу, так любимое его возлюбленным, но при этом добавил к ним лишь не слишком броские, но искусно выполненные украшения, подчеркивающие неземную красоту Се Ляня, не затмевая ее. Каждый шелк, каждая нить были подобраны с нежностью и заботой, словно он самое драгоценное сокровище.       И вот, они сидят в просторной столовой, где на изысканно сервированном столе возвышается множество блюд, приготовленных лучшими поварами. Ароматы разносятся по комнате, обещание сытной трапезы, но Се Лянь, несмотря на голод, не посмел прикоснуться к еде. Он просто сидел, его взгляд был рассеян, словно он погрузился в свои мысли, или, возможно, просто наслаждался моментом, проведенным рядом с Хуа Чэном.       Тогда Хуа Чэн, видя его нерешительность, решил первый начать трапезу, чтобы разрядить атмосферу. Он взял палочки, но прежде чем отведать предложенные ему яства, посмотрел на Се Ляня с теплой улыбкой, в его глазах светилось обожание:       — Повара сегодня, без сомнения, достаточно постарались, — произнес он, его голос был наполнен искренностью, — но… — он сделал паузу, его улыбка стала еще шире, — ни одно из этих превосходных блюд не сравнится с истинным наслаждением от готовки моего Гэгэ.       Се Лянь улыбнулся, но вместо еды взял чашку чая, а затем заговорил…       — Сань Лан… Я хочу рассказать тебе… как начались мои отношения с Фэн Синем. Ты готов… их услышать?       Если до этого Хуа Чэн сидел напротив наследного принца, то теперь, он сию минуту оказался по левую от него сторону и сказал:       — Я всегда готов, если этого желает Гэгэ.       Се Лянь помолчал… а потом начал свой рассказ…       — Как ты знаешь, Фэн Синь был моим личным стражем… и практически с пеленок мы знали друг друга. Мы были близки, но как друзья, а потом… мы отправились в школу совершенствующихся и там все началось.       Се Лянь сделал глоток чая, поставил чашку и на мгновение задержал пальцы на краю блюдца, словно собирая себя перед тем, как коснуться давних воспоминаний.       — В школе совершенствующихся… — начал он медленно. — Тогда я был ещё слишком юн… слишком светел, слишком наивен. Там все были сосредоточены на тренировках, саморазвитии, на том, чтобы стать сильнее во имя небес. А я… — Се Лянь слегка улыбнулся, почти виновато. — Я относился ко всему с энтузиазмом, который порой раздражал окружающих.

***

      Юному Се Ляню все нравилось в школе. Он был преисполнен желанием учиться. Каждое утро он просыпался раньше всех, чтобы пройтись по тренировочной площадке, вдохнуть холодный воздух и увидеть, как свет раннего солнца ложится на выложенные камнем дорожки.       Ему хотелось, чтобы всё было идеально: что он делает, как он движется, как дышит. Он искренне верил, что если он будет стараться достаточно усердно, то сможет многому научиться и стать достойным наследным принцем.       И Фэн Синь был рядом — всегда.       Иногда казалось, что страж становится его тенью. Он появлялся там, где был нужен, и исчезал, как только помощь переставала быть необходимой.

***

      — Я тогда… не замечал многого, — тихо сказал Се Лянь, словно комментируя собственные воспоминания. — И не понимал его чувств.       Он на секунду опустил взгляд.       — Мне казалось, что его забота… это просто долг. Что быть рядом со мной — значит выполнять приказ.       Тогда он многого не понимал. Сейчас — понимал слишком хорошо.

***

      Юный Се Лянь старался во всём. Даже слишком.       И однажды, после особенно тяжёлой тренировки, когда он измотал себя до предела, пытаясь освоить сложную технику владения копьём, Фэн Синь нашёл его сидящим под деревом у пруда.       — Ваше Высочество, — произнёс он сухо, но в голосе звучала тревога. — Вы снова себя не жалеете.       Се Лянь поднял взгляд — он был усталый, но всё ещё светящийся.       — Если не стараться сейчас, то когда? — ответил он с легкой улыбкой. — Ты же сам говоришь, что мне нужно совершенствоваться.       Фэн Синь сжал губы. Он хотел что-то сказать, но привычная дисциплина сдержала его. В итоге он просто опустился на корточки перед ним и протянул флягу с водой.       — Пейте. И не возражайте.       — Ты так на меня смотришь… будто я натворил что-то страшное, — тихо усмехнулся Се Лянь, всё же принимая флягу.       Фэн Синь отвёл взгляд. Совсем чуть-чуть. Но для внимательного глаза это движение было очень красноречивым.       — Я… — начал он, затем запнулся. — Я просто не хочу, чтобы вы себя калечили.       Се Лянь в тот момент не понимал, что страх в его голосе — это не просто беспокойство за наследника. Это было нечто большее, но недозволенное.       Тогда Фэн Синь резко поднялся и протянул ему руку.       — Встаньте. Если уж тренироваться, то хотя бы под присмотром.       Се Лянь взял его ладонь — тёплую, крепкую — и встал. Их пальцы ненадолго переплелись, и это было… как удар тёплой волной.       Но тогда он этого не осознал.

***

      За столом, в настоящем, Се Лянь замолчал на мгновение, переводя дыхание.       Хуа Чэн смотрел на него внимательно, без единого намёка на ревность или дискомфорт. Только тёплая, мягкая, спокойная заинтересованность — он слушал, чтобы понять, а не чтобы судить.       Се Лянь заметил это. И его плечи чуть расслабились.       — Тогда… я думал, что это просто дружба, — тихо продолжил он. — Просто верность. Просто… наша общая жизнь, в которой он всегда будет стоять рядом.       Он провёл пальцами по ручке чашки, словно невольно повторяя жест юного себя.       — Но именно в те дни… между нами случилось первое… недопонимание. Первый риск… и первый шаг, который определил всё дальше.       Он поднял взгляд на Хуа Чэна — спокойный, открытый:       — Хочешь, я расскажу, что произошло?       И Хуа Чэн, почти не дыша, едва слышно произнёс:       — Да, Гэгэ. Пожалуйста.       Се Лянь сделал ещё глоток чая, словно смочил голос, который давно не касался этих воспоминаний.       — Ты знаешь… — начал он медленно, — в молодости я был… очень ревнивым. Сейчас это кажется смешным, но тогда… это было сильнее меня.       Хуа Чэн ничего не сказал. Он только слегка кивнул — мягко, внимательно, поддерживающе.       

***

      Во дворце Се Лянь и Фэн Синь создали свой собственный, обособленный мир. Мир, сотканный из тишины, простоты и незыблемой близости. Их существование было замкнуто лишь друг на друге. Се Лянь, наследный принц, всегда находился под незримой, но непоколебимой защитой Фэн Синя, его верного стража, его единственного и лучшего друга.       Но стоило им шагнуть за пределы дворцовых стен, и реальность кардинально менялась. Школа, оживленная и полная жизни, представляла собой совершенно иную картину. Здесь, среди сотен учеников, словно ярких звезд на ночном небе, каждый обладал своей уникальной аурой. Были здесь и те, кто отличался внешней красотой, и те, кто демонстрировал силу и отвагу, вызывая восхищение.       Взгляды, обращенные к Се Ляню, были полны трепетного восхищения. Фэн Синь же привлекал к себе уважение, смешанное с оттенками зависти, но что еще более тревожило Се Ляня, так это пристальный, изучающий интерес, который исходил от некоторых учеников.       Се Лянь, несмотря на свою юность и неопытность в сердечных делах, чувствовал это. Он видел, как взгляды учеников задерживаются на Фэн Сине чуть дольше положенного, как их руки ненавязчиво касаются его плеча, словно ища мимолетного контакта. И каждый такой жест оставляла в душе Се Ляня еле уловимый, но болезненный отпечаток. Внутри всё сжималось, будто невидимые нити натягивались до предела.       Он научился скрывать свои чувства, не выдавая ни единым движением, ни единым взглядом. Но под этой внешней безмятежностью таилась тихое, но неотступное чувство. Ревность, неистовая и упрямая, следовала за ним словно невидимая тень.       Первый конфликт зародился в тишине тренировочного зала. Все началось с того, что Фэн Синь, склонился над одним из новеньких учеников. Это был юноша с мягкими, почти детскими чертами лица и пронзительными, словно у лисы, глазами.       Внезапно пальцы Фэн Синя коснулись руки ученика. Это было мимолетное прикосновение, однако для молодого Се Ляня, наблюдавшего эту сцену издалека, оно стало той самой искрой. В груди что-то сжалось, отзываясь холодной волной.       — Фэн Синь, — позвал он, и голос его, обычно спокойный и благородный, теперь звучал с едва уловимой стальной ноткой, пробивающейся сквозь ледяную гладь.       Фэн Синь обернулся, его лицо выражало чистое удивление, словно он вынырнул из другого мира.       — Ваше Высочество? — спросил он, мгновенно отрываясь от своего собеседника.       — Мне нужно поговорить.       Без колебаний, Фэн Синь направился к нему, забыв о новеньком ученике, о недоговоренной фразе, о смехе — обо всем.       Внутри Се Ляня продолжало нарастать глухое, давящее чувство. Когда Фэн Синь приблизился, его взгляд был по-прежнему искренним и внимательным, но в глазах Се Ляня отчетливо врезался образ другого ученика.       — Что случилось? — тихо спросил Фэн Синь, пытаясь понять причину внезапной перемены в настроении принца.       — Ты… слишком близко к нему подошёл, — наконец выдавил Се Лянь, слова звучали глухо, но твердо.       — Я обучал его технике, — искренне, но совершенно растерянно ответил Фэн Синь, его брови слегка нахмурились. — Я показывал, как правильно держать оружие…       — Я видел, — голос Се Ляня стал еще более резким. — Слишком близко.       Фэн Синь моргнул. Один раз. Второй. И медленно, словно осознавая нечто совершенно неожиданное, его взгляд остановился на лице принца.       — Вы… ревнуете? — прошептал он, эти слова прозвучали почти неслышно, словно они были слишком хрупкими, чтобы их произнести вслух.       Се Лянь почувствовал, как кровь приливает к лицу, обжигая кожу. Он вспыхнул, но отступать было уже поздно. Путь назад был отрезан.       — Я… — он замолчал, собираясь с мыслями. Затем, подняв взгляд, он встретился с глазами Фэн Синя — честно, прямо, без тени сомнения. — Да.       Лицо Фэн Синя изменилось. Казалось, земля ушла у него из-под ног, но это было не падение, а скорее внезапное обретение новой опоры.       — Ваше Высочество… я никогда… — он запнулся, пытаясь подобрать слова, которые могли бы передать всю глубину его чувств. — Никто для меня не значит того, что значите вы.       Фэн Синь вдохнул резко. Он поднял руку — медленно, словно боялся, что Се Лянь исчезнет, если он приблизится слишком быстро.       Пальцы коснулись щеки наследного принца. Тёплые. Осторожные. Почти трепетные. Се Лянь удивлённо замер. Он сам никогда не позволил бы себе первым коснуться Фэн Синя так… интимно. Но Фэн Синь… видел всё, что было скрыто.       И в следующее мгновение Се Ляня увели на улицу, подальше от тренировочного зала, куда-то в вишневый сад. Фэн Синь наклонился и поцеловал.       Первый.       Нерешительно, но полностью отдаваясь. Без тени сомнения. Со всей той преданностью, которую он носил в себе с детства. Се Лянь тихо вдохнул — мир рассыпался на свет и тепло.       Молодой, чистый, дрожащий поцелуй был коротким… но в нём было столько чувства, что сердце защемило. Когда они отстранились, Фэн Синь едва дышал.       — А-Лянь… — прошептал он. — Ты — единственный. Всегда был.

***

      — Но… — мягко продолжил Се Лянь в настоящем, возвращаясь за стол, его голос прозвучал тише, чем обычно, словно он переносился в отдалённое прошлое. — В школе мы были не одни. Там был Му Цин. И он… видел больше, чем мы думали. Его наблюдательный взгляд, скрытый за внешней невозмутимостью, улавливал нюансы, которые сами подростки ещё не осознавали.       Хуа Чэн приподнял бровь.       — Он заметил? — вопрос прозвучал с лёгким оттенком удивления, но без тени сомнения в том, что Се Лянь не будет преувеличивать.       — Он заметил всё, — слегка вздохнул Се Лянь, вспоминая. — И… думаю, он кое-что чувствовал к Фэн Синю тоже. Это было так очевидно, хотя никто из нас не решался говорить об этом вслух. Но он никогда не признавался, в своей привычной сдержанности. Он улыбнулся с лёгкой грустью, в уголках губ мелькнула тень воспоминаний.       — Я не хотел скрывать наши отношения от него. Му Цин был нашим… другом, пусть и сложным, со своими колючками. Он был частью нашего маленького мира. Поэтому я попросил Фэн Синя…       Се Лянь тихо хмыкнул, едва заметное покачивание головой выдавало иронию ситуации.       — …пойти и лично признаться Му Цину, что мы… вместе. Это было его решение — открыться, и я хотел, чтобы это было сделано честно.       — И как он отреагировал? — мягко спросил Хуа Чэн, его рука инстинктивно нашла ладонь Се Ляня, сплетаясь пальцами.       Се Лянь прикрыл глаза — и в них мелькнула нежность, смешанная с ностальгией, словно он вновь видел тот момент, чувствовал атмосферу той давней встречи.       — Му Цин сказал: «Я знал ещё до того, как вы сами это поняли».       Му Цин отвернулся, его руки, привыкшие к обращению с мечом, на этот раз дрожали, когда он протирал лезвие после тренировки. Это были нервы, отголоски того момента, когда он чувствовал себя уязвимым, но и невероятно сильным.       — Он сказал, что счастлив за нас, и… попросил Фэн Синя не причинять мне боли. Это было так… по-муцински… Му Цин очень… тихо переживал, — закончил Се Лянь, его голос снова вернулся в настоящее, наполненный спокойной уверенностью. — Но при этом сохранил достоинство. Не было ни упрёков, ни осуждения, только тихая печаль и, в конечном итоге, принятие.       Он посмотрел на Хуа Чэна мягко, его глаза светились теплотой.       — Вот так всё началось. Наш первый шаг.       Он чуть наклонился вперёд, будто делясь самой сокровенной тайной, его пальцы нежно погладили тыльную сторону ладони Хуа Чэна.       — Но, Сань Лан… наш с тобой путь — совсем другой. Не похожий. Не заменяющий. Особенный. Он начался иначе, развивался иначе, и в нём есть своя, уникальная глубина, сотканная из испытаний, жертв и невероятно сильной, вечной любви.       Его взгляд задержался на Хуа Чэне, и в нём читалось глубокое понимание.       — Твоё появление, твоя любовь — это не продолжение того, что было, а нечто совершенно новое, что трансформировало всё. И это… прекрасно.       Слова Се Ляня прозвучали искренне, но едва стихли, как тень тяжёлой внутренней муки вновь легла на его черты. Он отвёл взгляд, пальцы слегка дрогнули в ладони Хуа Чэна — словно он внезапно ощутил, что сказал слишком много… или что слишком поздно открыл ему то, что должен был сказать раньше.       Его плечи невольно поникли.       — Сань Лан… — голос стал тише, будто бы сдавленным. — Мне… совестно. И все еще слишком стыдно. Я должен был рассказать тебе раньше. Должен был… ещё тогда, когда у нас всё только начиналось. Но я молчал. Молчал так долго… будто боялся чего-то.       Стыд, словно раскалённая игла, пронзал каждое слово.       Он выдохнул — медленно, прерывисто.       — Мне неприятно, что ты узнаёшь всё сейчас… так поздно. Что ты слышишь о моём прошлом от меня только сейчас, хотя ты… ты заслуживал правды с первой минуты. Я словно… — он запнулся, горько прикусив губу, — словно прятал часть себя. И это… это неправильно.       Ему казалось, что внутри всё сжимается от вины. Что где-то он подвёл Хуа Чэна. Что должен был быть чище. Откровеннее. Ранее. Но прежде чем Се Лянь успел погрузиться дальше в самоедство, пальцы Хуа Чэна чуть сильнее сжали его ладонь.       Лёгкое прикосновение, но от него Се Лянь поднял взгляд.       Лицо Хуа Чэна было удивительно спокойным и тёплым.       — Гэгэ, — мягко сказал он, наклоняясь чуть ближе. — Ты не должен извиняться за то, что жил свою жизнь до меня.       Слова лёгкие… но в каждой нота неизмеримой любви.       — Я не хочу быть твоей первой историей, — продолжил он спокойно. — Я хочу быть твоей последней. И единственной, которую ты выбираешь сам — снова и снова.       Он подался вперёд и большим пальцем осторожно провёл по костяшкам пальцев Се Ляня — тронул едва заметно, почти благоговейно.       — И то, что ты рассказываешь мне сейчас… — он слегка улыбнулся, тёплой, почти домашней улыбкой, — значит, что ты доверяешь мне больше, чем раньше. Это то, что важно.       Се Лянь дрогнул. Стыд ещё не исчез — но стал мягче, растворяясь в этом безусловном принятии.       Хуа Чэн добавил чуть тише, с тем оттенком преданности, что умел принадлежать только ему:       — Я готов услышать дальше, Гэгэ. Всё, что ты захочешь рассказать. Я рядом.       Се Лянь вдохнул — и впервые за весь разговор его дыхание стало свободнее.       И он продолжил.