Инсульт

Уотсон отвернулся от зеркала услышав шаги Холмса. Невольно заулыбался, увидев его лицо. Сколько всего Уотсон читал на этом лице. Но больше всего – восхищение. – Что? – спросил Уотсон, невольно краснея, но, в то же время, и довольно улыбаясь. – Видя вас каждый день, я забываю, насколько вы красивы, – сказал Холмс, подходя ближе. Затем взялся за лацканы Уотсонова смокинга и чуть разгладил их, хотя в этом не было нужды. Он просто хотел найти повод погладить самого Уотсона. Уж Уотсон это знал. – Но сейчас, вы просто ослепительны! – Ну ещё бы! – Уотсон не отказал себе в удовольствии схватить Холмса за нос и чуть подёргать. – Так и должно быть в день нашей свадьбы! Уотсон взял Холмса под руку и повёл его вперёд. Куда-то, где по его разумению была дверь, но почему-то вместо выхода разливался яркий свет. И чем ближе они подходили, тем резче этот свет бил по глазам, вынуждая сначала зажмуриться, а потом и вовсе их закрыть. Не смотря на это, Уотсон чувствовал себя счастливым, как никогда. Он улыбался до тех пор, пока не ощутил промакивающие движения чего-то прохладного на своём лбу, затем лице, шее и груди. Вот это уже было лишнее. Уотсон замотал головой, протестуя, и ощутил, как его чуть придержали за плечо, не давая свободно двигаться. – Лежите, лежите, друг мой! Жар уже начал спадать, скоро вам должно стать лучше. О, Уотсон, я так виноват перед вами! Уотсон не мог заставить себя раскрыть глаза, их сразу начинало резать невыносимо-ярким светом, и не мог взять в толк, за что Холмс извиняется. И почему они оба ещё не дошли до алтаря? – Хотел помочь, уберечь, а в результате, едва не погубил. Вы ведь за мной приехали? Чуть не замёрзли там, в этом лесу… *** Холмс очень хорошо знал всё в Уотсоне. Его шаги. Сиживая в клубе «Диоген» у Майкрофта, Холмс всегда узнавал походку своего доктора. Как именно он поднимался по лестнице, чуть прихрамывая, и невольно перенося вес только на одну ногу. И всегда оборачивался в сторону двери, прежде, чем Уотсон открывал её. Сначала у Уотсона всегда был такой озадаченный вид, когда он приходил забрать Холмса, а потом он уже улыбался, когда их взгляды встречались. Холмс не задумывался – почему. Ну а как тут не улыбаться, когда не успел ты войти, а твой самый дорогой человек, всегда оборачивается в твою сторону и буквально излучает радость от вашей встречи? Едва ли сам Холмс понимал, каким в те минуты становилось его лицо. Его взгляд. Холмс никогда не перепутал бы фигуру Уотсона с какой-то другой, даже мельком увидев его в толпе на улице, даже если вообще не ожидал его увидеть. Поэтому он сбился с шага и едва не споткнулся, увидев своего дорогого доктора сидящим на земле, на самой кромке леса, куда привели его Рози и чумазый щенок. Холмс узнал Уотсона сразу, едва только увидел смутные очертания человеческой фигуры, спиной к стволу, одна нога подвёрнута под тело, но не мог, не смел в это поверить. Что его дорогой Уотсон сейчас не в тепле и безопасности их Лондонской квартиры, где Холмс оставил его, и куда адресовал свои письма, а здесь, на этом полустанке, куда он сам попал сегодня совершенно случайно, да ещё и вот так, именно его привела на помощь Рози. Уотсону совершенно точно было нечего здесь делать! Но, тем не менее, он был здесь. Холмс кинулся на помощь совершенно неизвестно кому, а оказалось, что спасать нужно Уотсона. – Уотсон! – Холмс не помнил, как преодолел последние шаги, вглядываясь, и понимая, что это не игра воображения и не кто-то очень похожий. А именно его Уотсон, собственной персоной. Без сознания, но живой. Дышит. Холмс определил это, коснувшись ледяной кожи шеи, и, кажется, только тогда начал дышать сам. На вид Уотсон был целый и почти невредимый. Видимо, он шёл здесь, по этой тропе, у самой кромки леса, оступился в начинающихся сумерках, неудачно упал, не сумев подняться. И уже таким его нашла тут Рози, не весть какими капризами судьбы тоже оказавшаяся здесь. И ещё этот щенок… Холмс расчихался, так как пёсик тоже начал скакать вокруг Уотсона и тыкаться в него носом. Откуда взялся щенок, который явно скорее с Уотсоном, нежели с Рози? Ладно, это всё далеко не первостепенные вопросы. Мелочи, если подумать. Точнее, Холмс вообще не собирался о них думать. Единственное, что занимало сейчас мысли Холмса, как донести Уотсона туда, где ему смогут оказать помощь? На руках, только его усилиями не получится. Послать Рози? К кому? Этому полицейскому, что не понимает элементарного? Но на счастье Холмса, полицейский всё же кое-что понимал. Хотя бы то, что за убегающим подозрительным типом нужно послать погоню. Которая и продралась через кусты несколько мгновений спустя. С помощью молодых толковых ребят, удалось сварганить подобие носилок из лёгких, но прочных жердей, что нашёл Холмс, и его же пальто. Полицейские даже накрыли Ватсона своими форменными куртками, а Рози посадила к нему щенка, который моментально принялся скулить и облизывать Уотсону лицо, а потом улёгся, прижавшись всем тельцем к боку. Так Уотсона и понесли. Удивительно, но встречал погоню сам одышливый усач. Увидев Уотсона, он покачал головой, и выдал, глядя на Рози: – Гляди-ка, и, правда. Ладно, потерпевшего сейчас куда-нибудь пристроим, до выяснения личности. Да и вас всех, господа. Впрочем, пристроил он довольно неплохо. Уотсона уложили в местный фельдшерский пункт, который открыли специально для него, и даже оказали помощь в виде грелок с горячей водой по всему телу и каких-то укрепляющих уколов. Холмсу полицейский погрозил пальцем, внимательно изучив как его документы, так и доктора. Даже песик не был забыт. Сначала он вкусно чавкал молоком из гнутой алюминиевый миски, а потом устроился под постелью Уотсона, куда ему постелили какую-то ветошь. А Рози куда-то тихо и бесследно исчезла, во время всей этой возни, также неожиданно, как и появилась. – Интересный вопрос, где сейчас этот ваш адвокат, папа девочки, – сказал полицейский, вглядываясь в ночь. – Почему не обеспокоился отсутствием дочери. И где она сама. Как, говорите, его фамилия? – Я не говорил. А у него не спрашивал. «Но вроде я видел у него в доме серебряную табличку "Лестрейд"». Но эту информацию Холмс оставил при себе. – Пойду гляну, может найду, где она, – полицейский вышел, бухнув дверью, а Холмс подошёл к Уотсону. Тот уже не был ледяным, наоборот, от него разило жаром, и Холмс не знал, хорошо это или плохо. Уотсон всё не приходил в себя, но что-то бормотал в забытьи. Сначала Холмс разобрал какие-то фразы о свадьбе, а теперь… – Не знаю, как это у вас получается, Холмс, но вы всегда такой тёплый, когда меня знобит, и такой приятно-прохладный, когда у меня жар. Холмс не знал, как реагировать на подобные откровения, и только взял Уотсона за руку. – Вы заболеете, Холмс. Не стоит вам сидеть вместе со мной. Но мне так хорошо от вашего присутствия. Почему вы ушли? Почему оставили меня? – Потому что я перестал быть тем, кто вызвал у вас такое восхищение. Я утратил то, что делало меня интересным. Без своей дедукции, без своих способностей, чем я буду прельщать вас? Слово слетело с губ прежде, чем Холмс успел задуматься над его значением для себя и для Уотсона. А тот легко подхватил его и повторил. – Глупый. Разве только этим вы прельщали меня? – А чем ещё? Я стану скучен, вы будете тяготиться моим обществом, но будете слишком добры, чтобы сказать мне это и указать на дверь. Я решил избавить нас от этого. – Ни следа, как испарилась. И никто не видел – куда, – полицейский снова бахнул дверью, входя, от чего Холмс недовольно поморщился, понимая, что их откровения с Уотсоном прервали. – Где этот адвокат живёт? Нужно будет съездить утром, проверить, всё ли в порядке с его дочуркой, и как вообще он за ней присматривает. Холмс ничего на это не ответил, только встал, чтобы ещё раз обтереть Уотсона прохладной водой. – Надо и вам поспать, – сказал полицейский, следя за его действиями. – Друг ваш в порядке, жар спадает. Поверьте, я в этом разбираюсь. А силы завтра понадобятся. Я за вами зайду. Он ушёл, снова бухнув дверью. Холмс подумал, и решил воспользоваться советом, правда, придвинул третью кровать, как мог плотно к постели Уотсона, и лёг так, чтобы не выпускать его руки из своей, и проснуться, если что. От близости собаки свербело в носу и слезились глаза, но это были мелочи, не стоящие внимания. Холмс думал, как удивительно всё завертелось и сложилось сегодня. Ночь смотрела в окно и зрачки Холмса. Какое-то время он был единственным, кто бодрствовал в этой комнате, но скоро сон сморил и его.