Инсульт

– Лестрейд… Лестрейд… А я ведь знаю эту фамилию. Слышал. Усатый полицейский Биггль покраснел от натуги, пытаясь вспомнить. Когда они все кое-как разместились в повозке того самого Лестрейда, и двинулись, наконец, к нему домой, какое-то время царила тишина. Разве что пыхтел Бублик, которого Уотсон тщетно пытался уложить у себя на коленях, а тот, в свою очередь, пытался схватить Биггля за рукав. Лестрейд вытянулся в струнку, делая вид, что рассматривает совершенно пустынную дорогу, но Уотсон заметил, как дрогнули его руки и посмотрел на Холмса. Тот тоже смотрел на адвоката. – У вас новый шарф? – спросил Уотсон, чуть улыбаясь и желая сменить тему. – Вам идёт! Видно, что очень тёплый. И эти серые перчатки… Сколько раз я пытался уговорить вас одеваться потеплее! – Лестрейд! – завопил Биггль и даже чуть подскочил, чуть не свалившись с повозки. – Вспомнил! Громкое было дело! Да! Известнейший на весь Лондон и его окрестности адвокат, застреливший свою жену-актрису! Уотсон увидел, как дёрнулось лицо Лестрейда, но тот не обернулся. А когда заговорил, голос его был совершенно спокоен. – Лисса действительно была актрисой, как вы верно припомнили. Но я её не убивал! – Ну да, – Биггля перекосило, в попытках изобразить скепсис. – Конечно. Сумели заболтать присяжных, убедили их, что она сама. Но мы-то знаем, что сами её шлёпнули. Из ревности. Да ещё на глазах дочери! Вот она и онемела от ужаса! Уотсон непроизвольно нашарил руку Холмса и сжал её. Он тоже вспомнил это дело. Действительно, очень громкое. В своё время о нём трубили все газеты. – Лисса выстрелила сама, – как заученную фразу повторил Лестрейд. Вздохнул. – Да, это не такое интересное дело, что для газетчиков, что для полиции, чем убийство, но клянусь – так и было. Биггль хмыкнул, а Уотсон смотрел на Холмса. Тот чуть нахмурился, и сейчас это было признаком задумчивости. Он пытался вспомнить эту историю. После инсульта и утраты своих великолепных Чертогов, где Холмс мгновенно находил нужное, сейчас ему приходилось куда сложнее. – Вы верно помните, Лисса была актрисой. Натурой крайне… экспрессивной. Когда мы поженились, это был этакий нежный цветок, мечтающий играть Джульетт и Белоснежек, но к концу нашего брака она стала невыносимой. Ей всегда всего было мало. Славы, денег. И деньги она требовала с меня единственным доступным ей способом: скандалами с криками зарабатывать больше. Я неплохо поднялся по карьерной лестнице и мы не нуждались. Хороший дом в центре города, няня и гувернантка для дочери, наряды у лучших портних. Уотсон продолжал смотреть на Холмса. На его лицо, видя на нём мучительную работу мысли. И продолжал легонько гладить его руку поверх перчатки. Они с Холмсом разместились в задней части повозки, и Уотсон не боялся, что Биггль или Лестрейд заметят это движение. Интересно, замечает ли его сам Холмс? Может стянуть с его узкой ладони эту замшу и коснуться обнажённых пальцев? Но Уотсон не позволял себе этого раньше, допустимо ли сейчас? – Но всегда находились актрисы, имевшие куда больше. Всегда находилась другая недостойная соперница, у которой были платья лучше, драгоценности роскошнее, и роли эффектнее. В начале карьеры Лисса играла в благотворительных спектаклях, под открытым небом, имела одну пару туфель на все случаи жизни, и зарабатывала за день ровно столько, чтобы купить один жареный пирожок с печёнкой, который заменял ей завтрак, обед и ужин. Как она превратилась в то ужасное существо, что визжало, что я никчёмный, недостойный, нищий, стоя посреди роскошной гостиной, в вечернем туалете, накануне вечера чествования её за исполнение очередной блистательной роли, и она убьёт себя, потому что жизнь её – мученье? – Вот об этом поподробнее! – Биггль сложил руки в замок на своём пухлом животе. – Пистолет ведь не с неба упал? – Вроде бы это реквизит с одного из спектаклей, – адвокат чуть хлестнул вожжами, видимо чисто для небольшой разрядки. – Я даже не был уверен, что он может стрелять. Полагаю, она тоже считала, что он не заряжен. Едва ли она и вправду хотела умереть. Лисса столько раз умирала на сцене, под софитами и сотнями взглядов, что и тогда скорее играла роль, едва ли понимая, как сейчас всё серьёзно. Уж какой она не была, но она не стала бы делать это на глазах дочери. Просто, спектакль зашёл слишком далеко. Она кричала, я шагнул к ней, собираясь отнять пистолет, а в следующую секунду уже бухнул выстрел. А потом она упала на ковёр. Прямо со всеми своими амбициями, в дорогом платье, драгоценностях. Всё её будущее, все достижения, вся она сама, в секунду превратилось в ничто. – Вы сами не поэт? – фыркнул Биггль. – Хотя учитывая, что профессия ваша, вешать людям лапшу на уши, да ещё жена-актриса. – Есть несколько вещей, с которыми нельзя шутить, – продолжил адвокат. – Так говорила моя матушка. Это смерть, любовь и чужие мечты. Эти вещи шуток не прощают. – Ну-да, ну-да, – Биггль уже чуть человечнее взглянул на адвоката. – Рассказали гладко. Что же вас схватили тогда? – А кого? На шум прибежали слуги, они же вызвали полицию. Я не подходил к телу, не касался пистолета. Как она выстрелила, так потом и сфотографировали. Вот только, поначалу обвинение ничего слушать не хотело. Есть труп, есть я рядом, есть возможность шумихи и громкого дела. Известный адвокат, застреливший жену на глазах дочери или истеричная дама-самоубийца, что интереснее? Даже свидетель не убедил их. – Да. Ваша дочь. Помню-помню. Бедняжке пришлось выступать в суде. – Пришлось. Уотсон перевёл взгляд с руки Холмса на руку Лестрейда, и увидел, как у того побелели костяшки пальцев. Ни то от холода, ни то от того, как он сжал поводья. – Мою бедную девочку допрашивали снова и снова. И снова. Заставляли повторять, что она видела, пытаясь заставить признать меня убийцей. Будто мало ей этой сцены, которую она никогда не забудет, так ещё и толпы чужих страшных мужчин задают сложные путанные вопросы, пытаясь получить нужные им ответы. Моя девочка выдержала это всё. Вот только потом намертво замолчала. И не говорит до сих пор. – Бедняжка, – в голосе Биггля, и правда, скользнуло сочувствие, и Уотсон подумал, что этот солдафон не безнадёжен. – Но как же вам удалось избежать виселицы, господин адвокат? – Это до сих пор для меня некоторая загадка, – признался Лестрейд. – Тогда я был в слишком расстроенных чувствах, чтобы разобраться до конца. Отпустили, сняли обвинения, позволили забрать дочь – уже большая радость. Но там… там кто-то вмешался в моё дело. Я помню, мне говорили, какой-то сыщик-любитель сумел убедить полицию, что это не убийство, а несчастный случай. И его выводы показались убедительными и присяжным. – Неужели вы не помните это дело, Холмс! – вдруг воскликнул Уотсон, и все посмотрели на него. – У вас был очередной приступ хандры! – от избытка чувств Уотсон жестикулировал, вовремя убрав руку от запястья Холмса. – Я принёс газету, желая чуть отвлечь. Прочёл заметку, показал фото. Там был силуэт тела, обведённый мелом, и крестик, где лежал пистолет. Помните, мы потом ещё разыскали фотографа? Тот так гордился эксклюзивным снимком! Холмс посмотрел на Уотсона и лицо бывшего сыщика озарилось. – Да. Да, я вспомнил! Я тогда сказал, что это дело решается элементарно, одним только осмотром места действия, и полицейские будут полнейшими идиотами, если запрячут в тюрьму невиновного… Но я не верил, что кто-то послушает меня. Люди обычно крайне неохотно меняют свои убеждения. А уж ваша братия – и подавно. – Холмс посмотрел на Биггля. – Да и адвокатов я не слишком жаловал. Частенько ваши коллеги избавляли от заслуженного наказания тех, кого я с таким трудом передавал в руки правосудия. – И всё же вы пошли в полицию и сумели их убедить! – Уотсон надулся от гордости и радости за действия друга. – Потом я показал вам газету, где писали про оправдательный приговор, и говорил, что вмешались мы тогда не зря! Адвокат смотрел на Холмса так, будто только что узнал, что тот на самом деле Санта-Клаус. – Вы… так это вы тогда спасли меня от верёвки, а Рози – от сиротского приюта?! – Не я. Уотсон. Я бы с дивана не поднялся ради этой всей истории, не заставь он меня пинками! – Холмс преувеличивает! – Уотсон улыбнулся. Жаль нельзя признаться, какими действиями он на самом деле убедил Холмса встать. Поймал его босые ноги, торчавшие из-под халата, щекотал пятки, свод, и пальцы, что смешно подгибались, пока Холмс вырывался и чуть хихикал. Наверное, никогда они не были так близки, как в ту минуту. Забыв всю чопорность воспитанных джентльменов и обнажив отрытую натуру двух людей, что очень давно живут вместе. В сердцах и душах друг друга. – Ладно, дело это давнее, приговор уже вынесен. Будем считать, что и я поверил, – сказал Биггль. – Но условия проживания вашей дочери я проверить обязан! Условия улучшились сразу же, едва Уотсон спустил с рук Бублика. Когда Рози и щенок увидели друг друга, бросились навстречу с одинаково восторженными визгами. Лестрейд покачнулся и схватился за руку Холмса. – Голос! Вы слышали! У моей Рози прорезался голос! Щенок же нарезал круги вокруг девочки, смешно сопел, пыхтел, хрюкал, а та явно что-то выдавала в ответ, пытаясь то гладить, то обнимать его. – Уотсон, Холмс! Оставьте щенка пока у нас! – взмолился адвокат, обернувшись. – Понимаю, он ваш, Уотсон, но вы же будете жить здесь, рядом, и сможете его навещать в любое время! – Собаки хорошо действуют на детей, – сказал Биггль. – У меня двое сыновей и тоже пёс. Сами с улицы его принесли, сами ухаживают. А теперь пойдёмте, посмотрим на ваш дом. А о собаке тут явно хотят подумать. И не только о собаке. Уотсон решил, что его мнение об инспекторе Биггле улучшается с каждой минутой. Тот помог адвокату отлепиться от Холмса. Рози, перестав возиться с щенком, степенно подошла к ним четверым и поприветствовала, как положено воспитанному английскому ребёнку, только молча. Посмотрела по очереди на отца, Уотсона, Холмса. А затем и на мистера Биггля. Видимо, увиденное ей понравилось, потому что девочка улыбнулась. Бублик вилял хвостом, тычась в ботинки Уотсона и оглядываясь на Рози, как бы рассказывая ему, какая хорошая девочка, и сколько всего они пережили с ней вместе в лесу, пока спасали его, Уотсона. Рози же умоляюще смотрела то на Уотсона, то на щенка. – Мы умеем заботится о животных! – сказал Лестрейд, и в подтверждение своих слов, повёл лошадь и повозку в сторону каретного сарая, чтобы позаботится об обоих. – Подумайте, прошу вас! Биггль двинулся за ним, и скоро скрылись за дверью, вместе с Рози и щенком, что восторженно изучал новые владения. Полицейский так и продолжал поддерживать адвоката. – Вы согласитесь жить здесь? – спросил Холмс. – Так далеко от всего, что дорого вашему сердцу? Поскольку они остались одни, Уотсон смог взять Холмса за запястья и сказать: – Самое дорогое моему сердцу стоит сейчас передо мной. С дедукцией или нет, вы остаётесь Шерлоком Холмсом. Живёте ли вы в Лондоне и ведёте дела, или отдыхаете здесь и разводите пчёл – мне не важно. Как мне сделать так, чтобы вы увидели, что это правда? – Пчёл? – Холмс улыбнулся. – Зима близко, какие пчёлы? – Не знаю. За зимой обычно приходит весна. А это цветы. И пчёлы. Раз уж ваш дом теперь за городом. Будем заниматься всем этим. Домом, хозяйством. Вы, к примеру, заведёте пасеку, а я буду сажать цветы для ваших пчёл. Также, я уверен, найду практику и здесь. Раз уж адвокат умудряется, неужели врач не сможет? Да и вы не списывайте себя со счетов раньше времени. Вам тоже найдутся здесь дела, я уверен. – А щенка вы позволите оставить у Рози? – Это наилучший вариант. Вас не будет мучить аллергия, а я буду его навещать. – И потом тщательно чистить одежду от шерсти! – Конечно. Холмс… я понимаю, почему вы уехали. Думаю, что понимаю. Но и вы поймите, почему я приехал за вами, – Уотсон оглянулся, проверяя, что они точно одни сейчас. – Потому что… я не хочу без вас. – Даже… без такого меня? – Боже, я поцеловал бы вас, чтобы остановить эти благоглупости! Пару минут Уотсон обжигал Холмса горячим взглядом, испугавшись собственного признания, но радуясь, что оно, всё же, состоялось. И что Холмс стоит и смотрит после него, а не отшатывается в ужасе. – Давайте зайдём внутрь, Уотсон. Я покажу вам мой дом. Посмотрим, как вас поудобнее здесь разместить. И должен признать, я тоже не хочу без вас. И буду совсем не против вашего поцелуя. Конец.