II.
16 апреля 2025 г., 21:35
Последние минуты смены растягивались, как капли ртути на стекле — медленно, неумолимо, оставляя ядовитые следы. Ё Хан стоял у окна в ординаторской, наблюдая, как закат красит небо в багровые тона. Каждый взгляд на часы отзывался щемящей болью под рёбрами. 19:47. 19:53. 20:01.
Он делал вид, что проверяет историю болезни новенькой стажерки, но цифры расплывались перед глазами. Вместо них — воспоминания о вчерашнем вечере: пальцы Ба Рыма, впивающиеся в его талию, дыхание на шее, слова, которые висели в воздухе до сих пор. «Приду раньше».
— Доктор Сон, вам нужно подписать выписку пациента из палаты 309, — голос медсестры вырвал его из оцепенения.
Ё Хан кивнул, слишком резко, и тут же пожалел. Его движения стали механическими: подпись на бланке, инструкции дежурной бригаде, проверка капельниц. Все действия он совершал на автопилоте, будто тело существовало отдельно от сознания, запертого в клетке из тикающих часов.
20:17.
Он вышел во внутренний двор больницы, под предлогом проветриться. Осенний воздух пахнул прелыми листьями и антисептиком. Где-то вдалеке гудла машина скорой, забирая очередного пациента. Ё Хан прислонился к кирпичной стене, чувствуя, как холод просачивается сквозь тонкий халат.
— Жду, — прошептал он в пустоту, тут же сжав губы. Даже здесь, в одиночестве, признаться вслух было невыносимо.
Его пальцы сами потянулись к карману, нащупывая пачку сигарет — старую привычку, от которой он якобы отказался года назад. Зажигалка дрожала в руках, пламя танцево в темноте. Первая затяжка обожгла горло, но Ё Хан не отстранился. Дым смешивался с паром от дыхания, рисуя в воздухе мимолётные силуэты: мальчик с бинтами в школьном медпункте, окровавленные костяшки пальцев в университете, тень за дверью операционной вчера.
20:34.
В кармане завибрировал телефон. Ё Хан выхватил его так быстро, что чуть не уронил. Экран высветил уведомление о прогнозе дождя. Он швырнул гаджет обратно с такой силой, что стёкла задней панели треснули.
— Идиот, — прошипел он себе, сдавливая виски. — Совсем идиот.
Но ноги сами понесли его обратно, к выходу со двора. Может, Ба Рым ждёт у главного входа? Или в парковке? Ё Хан обошёл здание трижды, каждый раз выбирая новый маршрут — мимо скорбных родственников у морга, через полупустую регистратуру, вдоль ряда машин с потухшими фарами. Никого.
21:05.
Смена официально закончилась час назад. Ё Хан сидел на скамейке в раздевалке, уставившись в шкафчик с номером 217. Внутри висели белый халат, стетоскоп и фотография выпускного курса медуниверситета — он на втором ряду, с мёртвой улыбкой, а где-то за кадром, за пределами снимка...
— Доктор, вы ещё здесь? — Санитарка приоткрыла дверь, удивлённо подняв брови. — Дежурный терапевт ушёл полчаса назад.
— Заканчиваю бумаги, — солгал Ё Хан. Когда дверь закрылась, он швырнул оправу на пол. Пластик треснул с тихим хрустом.
21:47.
Он вышел через чёрный ход, где горела единственная фонарная лампа с треснувшим стеклом. Тень от решётки на асфальте напоминала клетку. Ё Хан остановился, втягивая запах дождя. Первые капли упали на переносицу, скатились по щеке, как слеза.
— Не пришёл, — произнёс он вслух, и это прозвучало приговором.
Ё Хан шагал по мокрому асфальту, втягивая в лёгкие воздух, пропитанный запахом дождя и городской копоти. Капли стекали за воротник рубашки, но он не ускорял шаг. Каждое движение давалось с усилием, будто ноги были налиты свинцом. «Может, это и к лучшему», — повторял он про себя, как мантру, но слова звенели фальшью.
Он уже почти дошёл до перекрёстка, когда резкий визг тормозов разрезал ночь. Скорая, мигая алыми огнями, резко свернула к входу в больницу. Ё Хан машинально обернулся — годы врачебного инстинкта сильнее воли. Из распахнутых дверей фургона выдвинули каталки. Медсёстры в дождевиках цвета грозового неба кричали что-то о «массовом инциденте на стройке».
— ...двадцать семь лет, огнестрельное в плечо...
— ...осколочные ранения у остальных...
Обрывки фраз долетали сквозь шум дождя. Ё Хан сделал шаг в сторону автобусной остановки, но тут мелькнуло знакомое лицо. Под прозрачной плёнкой, прикрывающей носилки, он увидел — свои пальцы, вцепившиеся в окровавленную рубашку. Нет, не свои. Его.
— Ба Рым... — имя сорвалось с губ само, потерявшись в грохоте колёс по мокрому асфальту.
Ноги побежали раньше, чем мозг отдал команду. Ё Хан влетел в приёмное отделение, на ходу срывая с вешалки чужой халат. Ткань пахла чужим дезодорантом и стрессом.
— Доктор Сон? Ваша смена... — Молодая врач из травмпункта протянула руку, чтобы остановить его, но он резко дёрнул плечом, высвобождаясь.
— Вы видели статью 34 Устава? — бросил он через плечо, даже не замедляясь. — «Медицинский персонал обязан оказать помощь при угрозе жизни вне зависимости от графика».
Каталку с Ба Рымом уже толкали к операционной. Ё Хан догнал их у лифта, прижав ладонь к окровавленному плечу. Сквозь дыру в ткани рубашки зияла рана — входное отверстие аккуратное, словно прокол от шила. Без выходного. Пуля всё ещё внутри.
— Пульс? — спросил он у медбрата, одновременно приподнимая веко Ба Рыма. Зрачок сузился под светом фонарика — живой, но сознание плавало где-то на грани.
— 110, давление 85 на 50!
Ё Хан уже тянул за собой стойку с капельницей, когда Ба Рым застонал. Его пальцы, липкие от крови, вдруг сомкнулись вокруг запястья врача. Слабо, но Ё Хан почувствовал — это не рефлекс. Намеренное движение.
— Держите его, — приказал он медсёстрам, но сам застыл на мгновение. В полузакрытых глазах Ба Рыма мелькнуло что-то узнаваемое — тот же взгляд, что в университете, когда он, истекая кровью, тянул к нему руку. Одержимость. Просьба. Извинение.
Лифт дрогнул, двери раздвинулись. Ё Хан шагнул внутрь, не отпуская запястья Ба Рыма. Его пальцы сами нашли лучевую артерию — пульс учащённый, нитевидный, но стабильный.
— Спирт, — бросил он, и флакон тут же оказался в его руке. Ё Хан вылил жидкость на рану, наблюдая, как Ба Рым дёргается от боли. — Терпи.
Губы офицера дрогнули. Ё Хан наклонился ниже, ловя шёпот:
— Вы... ждали...
Лифт остановился. Двери открылись в белый коридор, ведущий в операционную. Ё Хан сжал край каталки, пока костяшки пальцев не побелели.
— Молчите, — прошипел он, но Ба Рым уже снова погружался в забытьё, его пальцы разжали хватку.
В операционной Ё Хан работал автоматически: зажимы, отсос, извлечение пули. Металлический щелчок, когда снаряд упал в металлический лоток. Но его мысли были там, где осталась капля крови Ба Рыма — на манжете халата, чуть выше запястья.
Он пришёл.
Не на свидание, а на грани смерти — но пришёл.
Когда зашили последний шов, Ё Хан вышел в предоперационную. Руки дрожали так, что он упёрся ладонями в раковину. Вода хлынула ледяным потоком, смывая кровь, но не образ в голове: Ба Рым, бледный как воск, всё же нашедший силы сжать его руку.
Напоминание.
За дверью послышался шёпот медсестёр:
— Говорят, они разнимали драку на заводе...
— Нет, это было...
Ё Хан резко выключил воду. Ему было всё равно на слухи. Единственный факт, который имел значение, лежал за стеклом реанимации — с дрожащими веками и трубкой в вене.
Он придвинул стул к постели. Капельница мерно капала, подсвеченная синим экраном монитора. Ё Хан взял запястье Ба Рыма — уже тёплое, живое — и провёл пальцем по внутренней стороне ладони. Там, под повязкой, прятался шрам — память о той самой драке в университетском дворе.
— Глупец, — прошептал он, но пальцы сами сплелись с пальцами спящего.
За окном дождь усилился, стуча по подоконнику, как сердце, отбивающее отсроченный ритм. Где-то в этом стуке прятался ответ на вопрос, который Ё Хан боялся задать вслух: что будет, когда Ба Рым проснётся?
Свет за окном был молочным, размытым — словно город накрыли ватным одеялом. Ё Хан стоял у двери палаты, сжимая в руке бумажный стаканчик с кофе, который уже успел остыть. За ночь его халат покрылся складками, а под глазами легли фиолетовые тени, но это не имело значения. Важнее было то, как Ба Рым, полусидя на кровати, щурился от первого утреннего света, будто пытаясь собрать его в ладони.
— Должны были сменить повязку, — произнёс Ё Хан, входя. Голос звучал профессионально-ровно, как будто они находились на обычном обходе.
Ба Рым повернул голову, и Ё Хан заметил, как его зрачки расширились — не от боли, а от чего-то другого.
— Выглядите ужасно, доктор, — хрипло сказал он, уголок рта дёрнулся в подобии улыбки. — Неужели так переживали?
Ё Хан игнорировал вопрос, подойдя к аппарату ИВЛ, будто проверяя настройки. Его пальцы скользнули по пластику, оставляя следы на пыльной поверхности.
— Пульс 72, сатурация 98. Неплохо для человека, который вчера танцевал с пулей, — он потянулся за картой у изголовья, но Ба Рым поймал его запястье. Прикосновение было слабым, но намеренным.
— Сколько раз вы заходили ночью? — спросил он, изучая лицо врача. — Я просыпался... трижды? Четыре? Вы стояли там, у двери, с таким лицом, будто решали уравнение с десятью неизвестными.
Ё Хан выдернул руку, будто обжёгся.
— Мониторинг состояния пациента — стандартная процедура.
— Стандартная, — Ба Рым кивнул, прикрыв глаза. Его пальцы потянулись к горлу, где торчал катетер. — А то, что вы поправляли мне одеяло в четыре утра — тоже протокол?
Тишина повисла густым сиропом. Где-то за окном пролетела стая голубей, тени их крыльев мелькнули на стене, как чёрные листья.
— Вы бредили, — наконец сказал Ё Хан, разворачивая бинты. — Кричали что-то про крольчиху.
Ба Рым резко открыл глаза. На секунду в них мелькнула паника, словно кто-то дёрнул за невидимую нить. Потом он рассмеялся — сухим, надтреснутым звуком.
— Ох уж эти наркозные галлюцинации. Наверное, вспомнил школьный урок биологии.
Ё Хан молча приподнял край рубашки пациента, обнажая повязку на плече. Его пальцы, обычно такие точные, слегка дрожали, когда он начал отклеивать пластырь.
— Вам повезло, — заговорил он, чтобы заглушить тиканье часов на стене. — Пуля прошла в сантиметре от плечевой артерии. Ещё немного, и...
— И вы бы не сидели сейчас здесь, поправляя мои бредни, — закончил Ба Рым. Он наблюдал, как Ё Хан обрабатывает рану, и вдруг произнёс тише: — Вы всё ещё носите те часы.
Ё Хан замер. На его запястье действительно красовались старые швейцарские часы с потёртым ремешком — подарок матери на поступление в медуниверситет.
— Они точные, — пробормотал он, слишком резко нажимая на антисептик. Ба Рым вздрогнул, но не застонал.
— И вы всё так же кусаете губу, когда нервничаете. — Ба Рым поднял здоровую руку, словно собираясь коснуться рта врача, но опустил её на одеяло. — В школе, когда я разбил колено, вы делали то же самое — кусали губу, пока перевязывали.
Ё Хан резко выпрямился, швырнув использованные салфетки в мусорный бак.
— Вам нужен покой, а не ностальгические беседы.
— Покой, — повторил Ба Рым, глядя в потолок. — Знаете, я всегда думал, что это слово придумали те, кто боится тишины.
Ё Хан собрал инструменты, щёлкнув замком чемоданчика громче, чем нужно. Когда он повернулся к выходу, Ба Рым окликнул его:
— В университете... Вы ведь знали?
Рука на дверной ручке сжалась так, что костяшки побелели.
— Знало что?
— Что я... — голос Ба Рыма сорвался, словно он споткнулся о невидимый порог. — Что я приходил к вашей общаге. Стоял под окнами. Иногда часами.
Ё Хан медленно обернулся. В палате было светло, но тень от спинки кровати делила Ба Рыма пополам — одна половина в солнечных лучах, другая в полумраке.
— Зачем? — спросил он, хотя ответ знал. Знал с того самого дня, когда нашёл под дверью коробку с пластырями своего любимого бренда — того самого, что использовал в школе.
Ба Рым улыбнулся — печально, почти по-детски.
— Чтобы убедиться, что ваши окна закрыты. Осенью дуло сильно, помните?
Они смотрели друг на друга через пространство палаты, наполненное запахом лекарств и невысказанных слов. Где-то в коридоре зазвенел телефон, голос дежурной медсестры объявил о начале обхода.
— Вам нельзя напрягаться, — наконец сказал Ё Хан, касаясь дверной ручки. — И... окна. Они всё ещё закрыты.
Когда дверь закрылась, Ба Рым прикрыл глаза, вдыхая запах йода и кофе, оставшийся на подушке. Его пальцы нащупали край повязки — там, под марлей, прятался шов, аккуратный, как дорожка из звёзд. Он улыбнулся, вспомнив, как однажды в школе Ё Хан объяснял ему, что шрамы — это просто линии, которые жизнь рисует на нашей карте.
И теперь у меня есть новая линия, ведущая к тебе, — подумал он, засыпая под мерный гул больничных мониторов.
Шли недели. Разговоры становились длиннее, искреннее.. Интимнее.. До выписки оставалась пара дней.
Приглушённый свет ночника окрашивал палату в тёплые медные тона, превращая тени в соучастников тайны. Ё Хан прикрыл за собой дверь, стараясь не нарушить тишину, но сердце глухо стучало в такт шагам. Ба Рым лежал, подложив руку под голову, и даже в полумраке его улыбка светилась, как лезвие в лунном свете.
— Не спите? — Ё Хан подошёл к мониторам, делая вид, что проверяет показатели. Цифры плясали перед глазами — давление, пульс, всё в норме, кроме его собственного.
— Ждал вас, — Ба Рым протянул руку, поймав край халата. Ткань скользнула между пальцами, но он не отпустил. — Наше свидание... оно ведь ещё в силе?
Ё Хан повернулся, стараясь сохранить маску безразличия, но уголок губ дрогнул:
— Сперва выпишитесь.
— Обещаю вести себя как примерный пациент, — Ба Рым приподнялся на локте, его колено случайно коснулось бедра врача. — Если... вы согласитесь на кино.
— Кино? — Ё Хан присел на край кровати, стараясь не нарушить дистанцию, но Ба Рым уже перехватил его запястье, проводя большим пальцем по тонкой коже.
— На последний ряд. — Голос офицера стал ниже, интимнее. — Там удобнее... обсуждать сюжет.
Ё Хан фыркнул, но не отнял руку:
— Или вы слишком спешите?
— Семь лет — не спешка, доктор. Это... — он притянул ладонь врача к своей груди, туда, где под повязкой пульсировал шрам, — ...долгая подготовка.
Ё Хан почувствовал, как под пальцами учащается сердцебиение Ба Рыма. Или это его собственный пульс отдавался в висках? Темнота скрывала румянец, но не дрожь в голосе:
— Может, начнём с цветов?
— Цветы вянут. — Ба Рым приподнялся, его губы в сантиметре от уха врача. — А я хочу чего-то... вечного.
Дыхание обожгло шею, и Ё Хан невольно наклонил голову, открывая больше кожи. Рука Ба Рыма скользнула с запястья на талию, едва касаясь, словно проверяя границы.
— Кино... — Ё Хан попытался вернуться к прежней теме, но голос сорвался, когда пальцы офицера начали вырисовывать круги на его спине. — Это... безопасный вариант.
— Безопасный? — Ба Рым рассмеялся тихо, как кот, играющий с мышью. — Вы видели, что я смотрю? Триллеры. Драмы. Фильмы, где герои... — он намеренно задержал паузу, губы коснулись мочки уха, — ...теряют контроль.
Ё Хан сглотнул. Его собственная рука, будто против воли, легла на предплечье Ба Рыма, чувствуя напряжение мышц под кожей.
— А если... — он начал, но офицер перебил, прижимаясь лбом к его виску:
— Если поцелуев мне будет мало? — Губы скользнули по скуле, едва касаясь. — В кино ведь темно. Никто не увидит, как я... — язык обрисовал контур уха, — ...буду шептать вам, что хочу большего.
Ё Хан закрыл глаза, погружаясь в опасную игру. Его пальцы вцепились в край простыни, но тело предательски подавалось вперёд.
— Вы... невыносимы, — прошептал он, чувствуя, как рука Ба Рыма опускается с талии на бедро.
— Зато вы... терпеливы. — Офицер притянул его ближе, стирая последние сантиметры. Их дыхание смешалось, горячее и прерывистое. — Семь лет я представлял этот момент. Думал, как вы оттолкнёте меня. Как закричите. А вы...
Ё Хан прервал его поцелуем. Коротким, стремительным, словно прыжком в пропасть. Потом отстранился, дрожа:
— Я не... не обещаю, что...
— Ничего не обещайте, — Ба Рым прижал его ладонь к своим губам. — Просто позвольте мне... торопиться.
Они замерли так — лоб к лбу, пальцы сплетённые, будущее висящее на волоске. Где-то за окном запел сверчок, нарушая тишину, но внутри палаты время остановилось, затаив дыхание.
— После выписки, — вдруг сказал Ба Рым, его глаза блеснули в темноте. — Я... научусь ждать, если вы попросите.
Ё Хан встал, поправляя халат дрожащими руками. На пороге обернулся:
— Не учитесь. Мне... нравится ваша нетерпеливость.
Дверь закрылась, оставив Ба Рыма с улыбкой и ожогом на губах. Он упал на подушку, прикрыв глаза, и впервые за много лет подумал, что, может, одержимость — это не болезнь, а язык, на котором вселенная наконец позволила им заговорить.
Утром Ё Хан как и всегда стоял у стерильного столика, разворачивая бинты с преувеличенной аккуратностью. Его пальцы вспоминали каждое движение — десятки раз за эти недели он менял повязки, но сегодня всё было иначе. Воздух гудел от невысказанного, как натянутая струна перед щипком.
— Вы сегодня молчите, доктор, — Ба Рым полулежал на кровати, расстёгнутый халат обнажал линию ключиц. Его голос звучал нарочито лёгко, но взгляд скользил по рукам Ё Хана, словно пытался прочитать шрифт Брайля на его коже.
— Концентрация — часть процесса, — отозвался Ё Хан, избегая глаз. Вчерашний вечер висел между ними тяжёлым шёлком.
Он приблизился, ощущая, как тепло тела Ба Рыма смешивается с запахом антисептика. Повязка отклеилась с тихим шорохом, обнажив шрам — розовый и нежный, как след от поцелуя. Ё Хан замер, его большой палец непроизвольно провёл по краю рубца.
— Болит? — спросил он, голос вдруг ставший низким, будто фильтрованным через густой сироп.
— Только когда вы так трогаете, — Ба Рым приподнялся на локте, сокращая расстояние между их лицами до опасного минимума.
Ё Хан откашлялся, вернувшись к процедуре. Его пальцы, обычно такие уверенные, дрожали, нанося мазь. Он чувствовал взгляд на себе — тяжёлый, тёплый, изучающий каждый микродвижение.
— Помните, в школе вы говорили, что шрамы похожи на карту? — Ба Рым внезапно заговорил, его мизинец коснулся тыльной стороны руки врача. — Этот... похож на реку, ведущую к озеру. — Он провёл линию от шрама к собственному сердцу.
Ё Хан резко выпрямился, уронив тюбик с мазью. Пластик гулко стукнул об пол, но ни один из них не потянулся поднять его.
— Вам нельзя... нельзя так... — он заговорил, но фраза повисла в воздухе неоконченной.
— Говорить правду? — Ба Рым приподнял бровь. Его нога под одеялом случайно (или нет?) задела голень Ё Хана. — Или трогать вас?
Сердце Ё Хана забилось так, будто пыталось вырваться через рёбра. Он вспомнил вчерашнее: как дыхание Ба Рыма обожгло его шею. Как он сам, вместо того чтобы отстраниться поцеловал его.
— Процедура окончена, — выдохнул он, хватаясь за столик как за спасательный круг.
Но Ба Рым поймал его за запястье. Прикосновение было твёрдым, без намёка на слабость пациента.
— Вы краснеете, доктор. Это... — он притянул руку Ё Хана к своей груди, прямо к шраму, — ...протоколом не предусмотрено?
Ё Хан почувствовал под ладонью стук сердца — ровный, нарочито спокойный, вразрез с его собственным бешеным ритмом. Где-то в глубине сознания всплыл образ: они в школьном медпункте, он давит ватой на ссадину Ба Рыма, а тот, стиснув зубы, шепчет: «Твои руки холоднее, чем кажется».
— Остановитесь, — прошептал Ё Хан, но не отнял руку.
— Почему? — Ба Рым приподнялся ещё, его губы теперь находились в сантиметре от мочки уха врача. — Потому что вам нравится?
И тогда Ё Хан сорвался. Он вырвался так резко, что столик с инструментами грохнул на бок. Шприцы, вата, скальпели рассыпались по полу, но он уже мчался к двери, срывая с себя запачканный мазью халат.
— Доктор! — Ба Рым попытался встать, но капельница, зацепившись за стойку, с грохотом упала вместе с ним.
Ё Хан не обернулся. Он бежал по коридору, сжимая в кулаке обрывок бинта — тот самый, что секунду назад касался кожи Ба Рыма.
Свет в больничном туалете мерцал, как умирающая молния, окрашивая кафель в мертвенно-синие оттенки. Ё Хан сидел на закрытой крышке унитаза, вцепившись пальцами в края пластикового сиденья. Его дыхание эхом отражалось от кабинок, сливаясь с тиканьем протекающего крана. Запах хлорки обжигал ноздри, но он почти не замечал — в ушах пульсировала кровь, с каждой волной напоминая: «Ты сбежал. Как трус».
Он закрыл глаза, пытаясь воссоздать рациональность по кусочкам:
1. Профессиональная этика.
2. Границы врач-пациент.
3. Его собственная истерическая реакция на… на что?
Но вместо цифр и правил перед ним вставал образ: Ба Рым, полуобнажённый, с взглядом хищника, прикованного к добыче. Его шрам, розовый и гладкий под пальцами. Ты коснулся его первым.
Шаги.
Ё Хан замер, ногти впились в ладони. Звук подошв по линолеуму — медленный, нарочито тягучий. Так мог ходить только тот, кто знает, что время работает на него.
— Доктор Сон? — голос медсестры из регистратуры прозвучал за дверью. Ё Хан вжался в стену, словно пытаясь стать частью кафельной плитки. — Вас ищут в третьей операционной.
Он не ответил. Шаги удалились, оставив после себя гулкую тишину. Ё Хан отсчитал триста секунд по стуку капель, прежде чем решился выйти.
Дверь кабинки скрипнула, как крик убиваемого животного. Он сделал шаг в сторону раковин — и тут чья-то рука впилась ему в плечо.
— Нашёл.
Ё Хан вскрикнул, спина ударилась о стену. Перед ним стоял Ба Рым — бледный, с растрёпанными волосами, в больничных штанах и расстёгнутой рубашке.
— Вы… сумасшедший! — вырвалось у Ё Хана, пока он пытался выскользнуть из захвата. — Вам прописан постельный…
— Режим? — Ба Рым перекрыл ему путь, уперев ладони в стену по бокам от головы врача. Его дыхание пахло железом и мятными таблетками. — Вы сами нарушили все режимы.
Ё Хан попытался увернуться, но Ба Рым поймал его за талию. Шаг вперёд — и они вновь в кабинке, дверь захлопнулась с металлическим лязгом.
— Вы… — Ё Хан задыхался, спина прижата к бачку, — ...должны вернуться в палату. Сейчас же.
— Должен? — Ба Рым наклонился, его колено вскользь коснулось внутренней стороны бедра Ё Хана. — А что, если я откажусь? Прикажете усмирить?
Ё Хан повернул голову к стене, но Ба Рым поймал его за подбородок. Их взгляды встретились — врач впервые увидел, что за маской наглости прячется: панический блеск в глазах, дрожь в уголках губ. Он боится. Боится, что я оттолкну.
— Вы так мило краснеете, доктор Сон, — прошептал Ба Рым, проводя губами вдоль его шеи. Ё Хан вздрогнул, чувствуя, как горячее дыхание рассекает кожу.
Руки офицера скользнули под халат. Шершавые ладони, исцарапанные годами тренировок, двигались вверх по животу, обходя ребра, как разведчики на вражеской территории.
— Нельзя… — Ё Хан захрипел, когда пальцы Ба Рыма нашли сосок сквозь тонкую ткань рубашки. Его собственные руки судорожно вцепились в поручень для инвалидов. — Не здесь… Ба Рым…
— Где тогда? — Офицер впился зубами в мочку уха, заставив врача подавиться стоном. — В моей квартире? В вашей машине? Или… — он намеренно замедлил движение бедром, прижимаясь к Ё Хану, — ...в операционной, пока пациент под наркозом?
Ё Хан резко вскинул руку, чтобы оттолкнуть его, но Ба Рым перехватил запястье, прижав к стене над головой. Второй рукой он расстегнул верхние пуговицы рубашки, обнажив ключицы.
— Остановитесь, — Ё Хан выдохнул, но его тело предательски выгнулось навстречу прикосновениям.
— Почему? — Ба Рым прикусил его нижнюю губу, не давая договорить. — Потому что вы боитесь? Или потому что хотите этого больше меня?
Поцелуй начался как удар тока — внезапный, жгучий, лишивший воздуха. Ба Рым прижал Ё Хана к холодной стене кабинки, его губы захватили рот врача с голодом, копившимся годами. Это не было нежностью: зубы царапали, язык требовал доступа глубже, словно хотел выпить саму суть Ё Хана. Вкус мяты смешался с железом — где-то Ба Рым прикусил губу, и капля крови добавила в поцелуй ярости запретного триумфа.
Ё Хан попыталось оттолкнуть его, но ладони лишь вцепились в ткань больничной рубашки офицера. Его колени подкосились, когда Ба Рым придержал его. Всё окружающее потерялось в море ощущений — пальцы, впивающиеся в волосы, ногти, царапающие кожу под рубашкой.
— Вы... чёртов... — Ё Хан вырвался на секунду, но Ба Рым уже прижался лбом к его, дыхание прерывистое, глаза расширенные, как у зверя в свете фар.
— Заткнись, — прошипел он, снова закрывая расстояние. На этот раз поцелуй стал медленнее, изощрённее — губы скользили по уголкам рта, язык выписывал круги на нёбе, выманивая стон, который Ё Хан подавил.
Именно тогда Ба Рым отпустил его. Ё Хан, дрожащий, с раздувающимися ноздрями, резко развернулся к стене, уперев ладони в кафель. Он не видел, как офицер шагнул вплотную, но почувствовал — тепло тела, прерванное лишь тонкой тканью халата.
— Нет... — выдохнул Ё Хан, когда пальцы Ба Рыма скользнули под пояс брюк, цепляя кожу над бедром.
— Да, — ответил тот, голос низкий, как гул подземного толчка. Его рука двигалась вниз с мучительной медлительностью, ноготь чертил линию вдоль паха. Застёжка ширинки расстегнулась с щелчком, громким в тишине кабинки.
Ё Хан вдавил лоб в стену, пытаясь сосредоточиться на боли от давления, а не на том, как другая рука Ба Рыма скользнула под рубашку. Шершавые пальцы нашли сосок, сжали — сначала осторожно, потом с силой, вынудив губы врача приоткрыться в беззвучном крике.
— Тише, доктор, — Ба Рым прижался губами к его позвоночнику, кусая позвонок за позвонком. — А то услышат, какой вы... отзывчивый.
Ё Хан стиснул кулак, прикусив костяшки пальцев. Стон, прорвавшийся сквозь зубы, застрял в горле, превратившись в хрип. Его бёдра дёрнулись вперёд сами, предательски ища контакта, когда Ба Рым обхватил его, медленно двигая рукой.
Каждое прикосновение било током — слишком точное, слишком осознанное. Ё Хан попытался приглушить стон, прикусив нижнюю губу, но Ба Рым словно читал его тело как открытую книгу.
— Не прячьте звуки, — офицер прижал зубы к его плечу, заставляя вздрогнуть.
Ё Хан выгнулся дугой, откинув голову на плечо Ба Рыма. Его пальцы вцепились в плитку так, будто пытались вырвать кусок стены. Каждое движение руки доводило до края — медленные круги у основания, резкие рывки кверху, паузы, растягивающие время в бесконечность.
— Вы... — голос сорвался в хрип, когда Ба Рым ускорил ритм, синхронизируя его с укусами на шее.
— Смотрите... — прошептал он, останавливаясь после финала и вынимая мокрую ладонь.
Ё Хан обернулся, дыхание спёрло. При тусклом свете Ба Рым медленно провёл языком по пальцам, не отрывая взгляда. Зрелище оказалось сильнее любого прикосновения — Ё Хан дёрнулся вперёд, вцепясь в его рубашку, и притянул к себе в поцелуе, полном соли и стыда.
— Вы ведь сами сказали... — Ба Рым прижал лоб к его, улыбаясь в полмиллиметра от губ, — ...что вам нравится моя нетерпеливость.
Ё Хан, всё ещё дрожа, прикусил его нижнюю губу в ответ — нежно, но с намёком:
— Знаю...
За дверью хлопнула входная створка туалета. Они замерли, сплетённые в объятиях, пока шаги не растворились в тишине. Ба Рым аккуратно поправил воротник Ё Хана, его пальцы задержались на ключице:
— До завтра, доктор.
Когда дверь кабинки захлопнулась за ним, Ё Хан прислонился к стене, проводя рукой по лицу.
Когда он наконец вышел из кабинки в зеркале над раковиной отразился человек с тёмными глазами и губами, раздувшимися от укусов — незнакомец, который наконец перестал убегать.
