Неправильный выбор

— Сука! Джисон протяжно шипит, когда мимо проезжающая машина окатывает водой из лужи. Новые, совсем не давно купленные джинсы неприятно прилипают к коже. — Ты чё? — слышится из телефона, про который Джисон почти уже забывает и собирается закинуть в карман толстовки, дабы тот также не промок. — Да тут один ублюдок на машине по луже проехался, теперь я мокрый свин, — надрывный похрюкивающий смех раздается из телефона. Джисон заносит палец над красной кнопкой. — Ну вот, к тебе приду и переоденусь. Приготовь шмотки. — Да ты охуел. Может ещё отсосать? Я вообще-то не один сейчас. Ткань стягивает кожу на ногах. Из-за грязной воды, просочившейся сквозь джинсы, конечность неприятно пощипывает. — И что теперь мне на улице ночевать? — ни на секунду не замедлив шаг на пути уже хорошо знакомому адресу, Джисон почти обиженно спрашивает. — Я тебе из окна кину простынку, раз так просишь. Джисон обходит глубокие лужи, но в совсем небольшие наступает без страха оказаться продрогшим до нитки — закинет кеды сушиться куда-нибудь в угол и забудет до утра, пока не отоспится вдоволь. В последнее время у него это скверно получалось. — Значит, буду орать под окном, спугну всех бабок в твоём подъезде, чтобы по мою душу приехали менты. А там я уже сдам тебя, пидораса. Он на миг останавливается и оглядывается по сторонам. Перед его ногами пробегает чуть облезлая, но доверчивая кошка, что трётся о сырые джинсы. Шерсть возле её ушка намокает и приминается; она вся сама по себе тощая и нездоровая — с прилизанной шерсткой кажется и того нескладной. Джисон хмурится и обходит кошку, когда слышит голос из динамика: — Ах ты сукин сын. — Вот в этом я с тобой согласен. — А ты чё, решил с пустыми руками прийти? — Блять, сорри, но этот ушлепок опять цену поднял. Я тебе серьёзно отвечаю, он на меня зуб точит. Могу только мороженое купить по дороге. — У тебя на него что, даже деньги есть? Джисон хмыкает и досадливо сжимает пустой кулак. В нём нет ничего — ровно как в потрёпанном кошельке. Последние деньги оставлены в совсем другом месте, в паре кварталов от окружающих его контейнеров, мусор из которых вывозился, может, в начале года, от пошарпанных стен тёмных многоэтажек, испещрённых цветными надписями из баллончиков, от безнадежного серого цвета, который кружит вокруг Джисона. Пока он сам такой же — едва ли имеет цвет. — Нет, конечно, — отвечает честно Джисон. — Я, короче, приду. Просто в соседней комнате посижу — не ссы, дрочить на ваши стоны не стану. По ощущениям уже и так «я ебал, меня сосали». Из телефона доносится женский голос, который говорит что-то совсем тихо и неразборчиво, но Джисон и не вслушивается. Джинсы всё ещё натирают кожу. Хочется поскорее их снять, можно остаться в одних трусах. Стыдиться ему вроде бы нечего. Девушка в динамике смолкает, и Джисон слышит: — Пиздишь, ты трахался в последний раз месяц назад. — Ты следишь за мной? Мне теперь придётся спать с открытыми глазами, а то, не дай Боже, позаришься на самое ценное. — Ты можешь вообще не приходить. Джисон хочет ответить, но в голове что-то неожиданно стреляет, разливаясь сладкой патокой боли. Он останавливается и хватается за висок, чуть сжимает и массирует, надеясь, что это поможет переждать вспышку, но вместо того, чтобы ослабнуть, та только растекается по всему телу. У ног трётся всё та же глупая доверчивая кошка, которую Джисон не прогоняет, но и не собирается оставлять. Ему вообще всё равно: его мало касается безмозглое существо, которое просится быть приласканным в чужих грязных руках. Из телефона раздаётся чужой голос, настойчивый и смешливо-крикливый, но Джисон не слышит — виски огнём прожигает. Вслушаться в слова не получается — в голове бьёт молотком, и он громко стонет от боли. К Джисону приближается тень и, возможно, что-то спрашивает обеспокоенно, но этого не слышно. Джисон вообще ничего не слышит, кроме шума в ушах, который оглушает и переключающимися радиоволнами то усиливается, заставляя вскрикнуть от боли, то стихает, отчего хотя бы вздохнуть получается. Когда ноги не держат и Джисон оседает на землю, поверх шума, как ускоренные настенные часы, бьётся сердце, с каждой секундой только ускоряясь. Джисону кажется, что его тошнит, но он не уверен ни в чём. Всего слишком много, что он не способен разобраться в своих ощущениях. Шум в голове, биение сердца, звон в ушах, пульсация в висках, чей-то обеспокоенный голос, крики из телефона. И снова. И снова. Всё накладывается друг на друга, превращаясь в бессмысленную кашу, раздирающую мозг. И снова. Пока неожиданно всё не затихает и не пропадает во тьме.

* * *

Голова разрывается копошащимися в черепушке червями. Они прогрызают кости, мозг; они изучают каждый участок тела, принося нестерпимую боль; зуд ощущается под самой кожей: если расчесывать, то до крови и сухожилий, чтобы вытащить каждого. И фантомное ощущение чего-то чужого там, где быть не должно, только усиливается. Джисон чувствует нескончаемую чесотку, будто его внутренности выпотрошили и окунули в соли. Сдвинуться с места нельзя — одно движение и конечности выворачиваются в судороге. Казалось, оторви их, и легче станет, зуд и боль уйдут. Кожа ощущается чужеродной — это не его. Джисону просто налепили первую попавшуюся, началось отторжение и заражение. Его здесь вообще не должно быть. Открывать глаза кажется опасным. Светлые блики под плотно закрытыми веками значат, что там, где он находится, есть свет. Но, возможно, это последствия пульсирующей боли — Джисон точно не знает. Он вообще не понимает, что происходит. Всё, что известно, — он не хочет здесь находиться, здесь больно. Как только копошение в голове ослабевает, Джисон сильнее зажмуривает веки до цветных бесформенных пятен перед глазами и пытается их открыть. Но неестественный белый свет перед лицом заставляет захрипеть. Яркое пятно вмиг ослепляет. Джисона тошнит. Он с трудом сдерживается, чтобы не опорожнить желудок, и прикрывает глаза рукой. Каждое движение отзывается новым приступом зуда. Кажется, что легче умереть прямо здесь, лишь бы не чувствовать так много. Даже думать тяжело: ни одно слово не задерживается в голове более чем на долю секунды. Джисон делает вдох, но воздух не доходит до лёгких. Подобно крошкам хлеба, горькая прохлада царапает горло, застревает поперёк и оказывается выкашлянной. Джисон думает, что задохнется. Короткими вдохами через нос он насыщает организм воздухом, но даже этого кажется слишком много. Подобно инородному веществу в организме, кислород оказывается убивающим и разлагающим. Джисон хочет разодрать горло, чтобы не чувствовать боль, но и того сделать не может: его руки прикрывают глаза от яркого освещения, разъедающего сетчатку глаза. Он хочет, чтобы ему помогли смягчить жгущую боль, да только он один здесь, в помещении — не видит, но чувствует. Спустя минуты, а может, часы — Джисон точно сказать не может — и сотни кратких вдохов дышать получается менее болезненно, но произнести хоть слово кажется смертоподобным. Джисон на спине, прикрыв глаза, хочет позвать кого-нибудь, да не может. Хрипы сдавливают горло. Медленно, чтобы от яркости света не вывернуло на пол, он убирает руку с глаз и расфокусированным взглядом ловит размытые очертания на потолке: круглая лампа, что в помутнённых глазах кажется похожей на обычный круглый шар, светлый потолок с орнаментом, либо же просто краска отваливается — увидеть не получается. Только мысли проясняются, Джисон принимается осматривать комнату, но ничего не находит в ней примечательного: обветшавшая палата больницы со старой скрипучей кроватью, краска со стен не слезла ещё, но норовит начать осыпаться в ближайшее время. Всё выглядело старым и заброшенным. Таким же брошенным, как и Джисон. Стоит ли кричать о помощи, — думается Джисону, ведь он может быть в логове охотников за органами — сбегутся и вскроют без обезболивающего. Быть может, лучшей идеей будет сбежать тихо, пока никто его не видит и не слышит? Непонимание происходящего и страх перед самой смертью неожиданно ударяет по голове новой волной. Джисону дышать тяжело, его лёгкие будто сжали. Он не знает, что делать дальше, где он и что происходит. Он не помнит, что произошло и как здесь оказался. Перед глазами вновь мутнеет, но Джисон не знает: от паники то или от неизвестных препаратов, вколотых возможными похитителями. Джисон видит дверь из палаты, но ноги не держат. Он проползает половину пути и слышит странный звук. И ещё один. Джисон оборачивается и видит возле кровати тонкий кирпич. Только при внимательном рассмотрении он понимает, что это телефон. Со стороны похитителей очень непредусмотрительно оставлять Джисону средство связи: он готов в любой момент вызвать полицию и бежать к выходу. Но на экране блокировки висит сообщение: «Как проснёшься, ответь пожалуйста!». И не успевает Джисон подумать, что сообщение принадлежит похитителю, который собирается отправить его органы на чёрный рынок, как за ним приходит ещё несколько: «Ты наверное взволнован оказавшись в больнице! Но я тебе всё объясню!». «Я не кусаюсь». Он нажимает на уведомление, чтобы открыть чат с похитителем, но оказывается в неизвестном ему мессенджере. Контакт похитителя не обозначается, написано лишь «Скрытый номер», из-за чего даже узнать о нём нельзя. Но уже спустя полминуты приходит новое сообщение: «Ты уже проснулся!!». Джисон откидывает телефон в угол, поняв, что его обнаружили. Он старается встать на ноги, чтобы поскорее убраться из страшного места. Возможно, он успеет сбежать быстрее, чем его найдут похитители. Ноги не слушаются, то и дело подкашиваются. Джисон опирается плечом о стену, соскабливает кожей потрескавшуюся краску, что мелкими царапинами остаётся на голом теле. Ступни обжигает холодом пола, будто Джисон ступает по раскалённой лаве. Сама поверхность не приносит боли, но ощущается неправильно: Джисон не должен быть здесь, в заброшенной богом больнице, где даже окон на стенах нет — только искусственный свет лампы. Каждый новый шаг ощущается тяжелее предыдущего, с новым движением ноги наливаются свинцом и становятся неподъёмными. Почти волоча конечностями по полу, спотыкаясь несколько раз на ровном месте, Джисон продолжает идти: чем быстрее он сбежит из заточения, тем лучше. Комната в длину не превышает и метров десяти, но для Джисона, у которого перед глазами, вместо чёткого очертания двери мушки летают, жалкие метры превращаются в китайскую стену: не видно ни конца, ни края. И когда до двери остаётся чуть больше метра, она раскрывается сама. В проходе появляется очертания человека, чьё лицо Джисон не успевает рассмотреть перед тем, как по комнате проносится: — Очнулся! Низкий бас ярко контрастирует с высоким звоном в ушах, который оставляет после себя. Джисон, опускаясь на землю на колени, зажмуривает глаза, ведь ноги больше держать не могут: боль новой волной набрасывается на него. Он делает глубокий вдох, но кашель вновь разрывает лёгкие, намереваясь вывернуть из Джисона внутренности. Ничего, кроме боли. Она концентрирует на себе внимание. Джисон думать не может. Мысли причиняют боль, оставляют нарывы и разрывают нервные окончания. Под густым туманом отторжения организма от этого места Джисон едва ощущает, как на его плечи падает что-то совсем невесомое. Ему думается, что показалось, но низкий голос опровергает: — Я на тебя простынь накинул, а то ты совсем голый. Я не из этих, поэтому посиди так. Когда боль отступает под пронзительным и внимательным чужим взглядом, Джисон осматривает себя и осознает, что сидит на ледяном потрепанном полу полностью нагой. Впопыхах он закутывается сильнее в простыни и сердито, дабы скрыть страх, граничащий с бесконтрольной паникой, смотрит на похитителя. Но мужчина, обладающий низким баритоном, не похож на кого-то, способного причинить боль: невысокий парень с россыпью тёмных веснушек на лице, большими оленьими глазами. Такого защищать нужно, а не бегать, как от безумного насильника. Но Джисон не даёт себе время расслабиться: под простыней сжимает кулаки и глядит злобно. — Эй, не смотри так, ладно? — парень нервно чешет затылок. — Мне, типа… некомфортно, окей? Джисон не понимает: перед ним идиот или хороший актёр. — Ты можешь говорить? — спрашивает похититель, упорно осматривая комнату, лишь бы не пересекаться взглядом с ним. Но Джисон молчит. Он не желает попросту терять силы: они понадобятся, когда придётся убегать. — Ты немой? — не унимается незнакомец. Джисон под покровом покрывала массирует свою ногу, чтобы унять дрожь, слабость в мышцах и в любой подходящий момент сбежать. — Вообще, это ненормально. Я не очень много кого знаю, но вроде как, — потянул гласные похититель, — вроде как, — повторяет он, будто сам себе напоминает, в чём суть его монолога, — это не окей. То есть твои дефекты должны здесь излечиться. Знаешь, последние месяцы надышаться перед смертью, все дела. Джисон хмурится; его голова вновь начинает трещать, но теперь из-за бессвязной и непонятной болтовни незнакомца. Он даже не помогает никак: только стоит и смотрит на Джисона, ожидая чего-то. — Нет, — неожиданно заключает похититель и хмурится. — Ты можешь говорить. Не ври мне. На миг становится страшно: если этот человек окажется не в себе, то любое неправильное действие способно его разозлить, и тогда не выбраться отсюда живым. И, пока Джисон не решается произнести ни звука, похититель только стоит и смотрит на него большими оленьими глазами. Страшно даже предположить, что произойдёт, разозли Джисон его. Но не решается испытывать судьбу и открывает рот: — Я… Не успевает договорить, как лёгкие забиваются железными шипами. Джисон не может дышать: глотки воздуха щекочут истерзанный орган. Тело захватывает паника от нехватки кислорода, и дыхание становится учащеннее. Джисон сгибается пополам на холодном полу, когда с плеч спадает тонкая простынь. Факт того, что он снова оказался голым перед похитителем, не заботит. Не подохнуть бы бездомной псиной прямо здесь. — Ладно, я понял. Не говори, — слышит Джисон. — Ты астматиком был? Ты дыши. Вдох-выдох. Да не как загнанная лошадь! Как человек. Медленный вдох и медленный выдох. И Джисон не может не раздражаться. Когда приступ начинает отходить, он чётко видит неуверенные попытки помочь ему, слышит неостанавливающийся поток мыслей и не закрывающийся рот. Да лучше уже пусть убьют, но не выводят из себя в последние секунды жизни. — Полегче? Ты живой? — на миг похититель замолкает. — Точно, ты же мертв. Каждый раз забываю. Джисон желает попросить убить его побыстрее, лишь бы не находиться с безумцем в одной комнате, но говорить не решается. Тело вспоминает боль от разрывающего на части кашля. — Я писал тебе. Меня зовут Ли Феликс. А тебя?.. Протянутая рука появляется перед глазами Джисона, и он хмурится, но не отвечает на рукопожатие. — Нет, не говори, а то вдруг снова станет плохо, — Феликс сконфуженно убирает ладонь в карман. — Тебе стоит присесть на кровать: на полу холодно. Ты не заболеешь, но тебе станет легче. Помочь перебраться? Джисон вновь молчит и просто смотрит на Феликса. Каждое неверное действие в этом месте способно стать последним. — Как хочешь. Сиди. Феликс присаживается в позу лотоса рядом со сгорбленным голым Джисоном. — Ты что-нибудь помнишь? — спрашивает Феликс и получает еле заметный мах головой в сторону. — Это будет сейчас сложно объяснить, но слушай меня внимательно, окей? Джисон хочет спросить, есть ли у него выбор, но не решается прерывать сумасшедшего. — Мы… в немного странном месте. Тут мы делаем… — Феликс тут же прерывается и досадливо чешет затылок. — Нет, не так. Ты мёртв. Я тоже. Мы все мертвы. Если до этого Джисон считал Феликса сумасшедшим, то в этот момент убеждается окончательно. Его брови взлетают вверх, а на губах застывает почти неуловимая улыбка, за которой скрывается приступ истерики. Раз Джисон мёртв, то готов повторно, но теперь от смеха. Лицо Феликса остаётся абсолютно серьёзным. Хотя каждый безумец считает себя тем самым «главным героем», рассекретившим тайны всемирного заговора. Из горла Джисона заместо смеха доносится тихий хрип. — Я понимаю, как это странно звучит, но так и есть, — продолжает Феликс. — Место, где мы застряли, — это Лимбо, так его здесь называют. Особо ничего о нём неизвестно, но предполагается, что это где-то между настоящей жизнью и загробной — Раем и Адом. И мы вроде как везунчики: сами можем выбрать, куда попадать. Джисон качает головой. Он надеется, что убьют его быстро, чтобы не слушать бред сумасшедшего Феликса. Джисон не понимает, какой сейчас месяц, но, видимо, весна, раз произошло обострение. В этот момент он хмурится и пытается вспомнить, как попал сюда, когда это произошло и при каких обстоятельствах, и понимает, что не помнит. В голове ничего. Подобно белому шуму, что-то скрывает воспоминания, не даёт к ним пробраться. Доброй рукой милосердия из тьмы сознания ему протягивают бумажку, на которой указано две вещи: имя и возраст. Джисон не помнит ничего другого. Вакуумом из черепной коробки выжата память. А вместо неё — пустота. Это ощущается как лишение конечности: там, где должна быть конечность, её нет. Там ничего нет. Там пусто. Джисон чувствует её как продолжение себя, но упирается в стену. В его голове нет ничего. Она пустая. Есть его имя. Но даже оно без привязки к воспоминаниям ощущается чужеродным: ему пришили вместо глаз, но тело не желает принимать и отторгает; место гноится и болит. Для него имя «Джисон» чужое. Он смотрит на свои ладони, да вспомнить не может, кому они принадлежат. Он ощупывает лицо — только он не знает, кому оно принадлежит. Он пытается издать звук, чтобы услышать себя — но даже кашель ощущается чужим. Что происходит? Где он? Кто он? Тело вновь окутывает паника — его руки трясутся. Джисон хочет ухватиться за что-нибудь, будто это поможет ему найти опору и вернуть недостающий пазл в голове, но чувствует холодные пальцы на предплечье. — Эй, успокойся. Чужая рука слегка отрезвляет рассудок, но Джисон готов метаться загнанным зверем в клетке: он не понимает, что происходит. Он не хочет здесь находиться. Он хочет домой. Он хочет вспомнить. — Послушай, это действительно странное место, — впервые низкий голос Феликса не раздражает, а привносит ясности в разум. — Мы все здесь просыпаемся без воспоминаний. Ты же ничего тоже не помнишь? Джисон отрицательно махает головой и смотрит в пол, боясь поднять глаза. Он продолжает оставаться нагим, но на фоне всеобщего безумия отсутствие одежды — мелочь. — Я сам знаю только своё имя и фамилию, — уклончиво добавляет Феликс. — Даже возраст не помню — могу только предполагать. Джисон знает, что ему двадцать один. Это кажется не такой важной информацией, но за неимением других воспоминаний, знание о возрасте — золото. Он напрягается и пытается вспомнить ещё хоть что, но не получается: как будто ныряешь в океан, секреты которого хранятся на самом дне, а Джисон плавать не умеет. Захлебывается солёной водой и всплывает на поверхность, не приблизившись к воспоминаниям ни на дюйм. — Лимбо кажется пугающим, но ты привыкнешь. Все же нам здесь пять месяцев обитать. Ты в какой-то момент вспомнишь, кто ты и почему умер. Просто эта информация подаётся немного… необычным образом? — продолжает говорить Феликс и протягивает правую ладонь, на которой россыпью чёрных звёзд обрамлен большой палец. — Раз в месяц мы делаем выбор на основе нашего прошлого. За правильный выбор дают белое тату, а за чёрное — вот это. И с каждым воспоминанием мы узнаём себя. Феликс кривится, видя грязно-чёрный цвет на своей коже и убирает руку. — Не подумай ничего про меня. Я случайно ошибся по чужой вине и сделал «неправильный выбор». Джисон ничего не говорит и осматривает свои чистые тонкие руки. Он ничего не понимает. Ему что-то объясняют, а у него будто слабоумие — не способен воспринимать информацию. — Я очень сумбурно объяснил, да? — спрашивает Феликс и получает утвердительный кивок. — Я плохой рассказчик, извини, — неловко смеётся. — Тебе стоит отдохнуть. Я потом приду за тобой, когда тебе станет получше, и объясню ещё раз. Феликс встаёт и накидывает на плечи Джисона простыню. Тонкая ткань не приносит ощущение защиты. — Ты только отдохни, хён, хорошо? — заботливо просит Феликс и топчется на месте. Спустя мгновение достаёт из кармана складной нож и кладёт рядом с Джисоном. — Если ты попытаешься нанести себе ущерб, то ничего не получится: мы не можем умереть второй раз. Весь маленький мир палаты Джисона сужается до одного ножа. На его кончике отражается неестественный свет лампы; лезвие кажется настолько тонким, что способно вспороть плоть лёгким касанием. Джисон просто смотрит и не двигается. — Я оставлю его здесь. Напиши, когда захочешь поговорить. Мой номер у тебя есть. Феликс кивает в сторону телефона, валяющегося в углу палаты, но Джисон этого не видит: его взгляд прикован к небольшому ножу перед собой. Недолго постояв рядом с застывшим телом, Феликс покидает комнату, заперев дверь с внешней стороны. За всё это время Джисон даже не шелохнулся.