Connard and Emmerdeur

Три года перевернули всё с ног на голову. Александр Пушкин, певец свободы и обличитель пороков, теперь числился придворным копирайтором. Общество, читая его новые, почти льстивые строки, шепталось о продажности гения, о том, как сломила поэта власть. Но за этой личиной скрывалась тщательно оберегаемая тайна – страстный роман с самим императором, огонь, сжигающий обоих. Пушкин продолжал писать и дерзкие стихи, многие из которых, просачиваясь сквозь цензуру, попадали в народ. Но некоторые из них были настолько откровенны, что ставили под угрозу не только репутацию двора, но и жизнь самого поэта. – Ваше Величество, но это же… вы только посмотрите! Какая наглость! Это же подрыв авторитета всей власти! – Бенкендорф, не скрывая ярости, размахивал листком со свежими стихами Пушкина. – Может, в ссылку его? Или… радикально решить вопрос? – Александр Христофорович, меры пресечения – моя прерогатива. Позовите ко мне Пушкина, – устало произнёс Николай, потирая переносицу. Проблемы с коррупцией, о которой так яростно писал поэт, и без того не давали ему покоя. – Сию минуту, Ваше Величество, – процедил сквозь зубы Бенкендорф и вышел. – Здравствуйте, Ваше Величество. Вызывали? – Пушкин с лёгкой иронией поклонился. – Здравствуй, Александр. Садись. Рассказывай, что на этот раз так возмутило Бенкендорфа, что он уже готов тебя казнить? – Ни капли вранья, Ваше Величество. Лишь неопровержимые факты, – спокойно ответил поэт, удобно расположившись в кресле. – Саш, мы же договаривались! Пиши, но… помягче, что ли. – «Критик мой, зубами щелкая, Бранит меня издалека. Но признаюсь — мне его пощечина Приятнее, чем похвала . Не могу я писать «помягче», когда город погряз во лжи и казнокрадстве. – Connard, я работаю над этим! Не усложняй! – Николай с досадой опустил руки на стол. – Пожалуйста. – Я подумаю, – неуверенно ответил Пушкин. – Кстати, сегодня бал-маскарад у тебя. Идём? – Сегодня? Балы – по воскресеньям… – Дочь чиновника замуж выходит. В семь, в западном крыле. Отказы не принимаются, – бросил Пушкин, выходя из кабинета. Все их тайные вылазки начинались именно оттуда: охрана там была слабее, и можно было незаметно выскользнуть через окно. – Поторопись, мы уже опаздываем, – прошептал Пушкин, поправляя маску. – Задержался. Разбирался с одним чиновником, упорно не желавшим признавать свою вину, – ответил Николай, догоняя поэта. Бальный зал сиял, оживлённый музыкой и смехом. Сквозь прорези маски Николай видел блеск глаз Пушкина. – Все как всегда, Emmerdeur. Ты, я и тампед, – усмехнулся поэт. – И будто не прошло этих трёх лет, – ответил Николай, принимая руку Александра. Они закружились в танце, словно одно целое, понимая друг друга без слов. В этом танце было что-то гораздо большее, чем просто придворный этикет: тайна, страсть, обещание… Мир вокруг исчез, остались только музыка, мерцание свечей и безмолвный диалог двух сердец. – По всем канонам, теперь нам следует бежать через окно, – шутливо заметил Николай. – Тебе настолько не понравилось танцевать со мной, что ты решил выброситься? Я задет, – парировал Александр, продолжая шуточный диалог. – Если без шуток, нам стоит вернуться пораньше. Тебе завтра на смотр войск, а мне нужно дописывать своё новое детище. – Новое детище? – переспросил Романов. – А почему я о нём не знаю? – Вряд ли оно тебе понравится. Я вложил в него всю душу, заранее зная, что оно не пройдёт цензуру. – Так зачем продолжать писать, если у него нет шансов на публикацию? – недоумевал Николай. – А зачем писать только то, что одобрит общество? Какой в этом смысл, если твои настоящие мысли не будут услышаны? – Признаюсь, с этой стороны я не смотрел на ситуацию. В последнее время Пушкин действительно стал проводить больше времени в своём кабинете, их ночные встречи постоянно отменялись то по причине усталости поэта, то из-за нахлынувшего вдохновения. В такие моменты он даже не выходил к столу и забывал про сон. Но самым странным было то, что Пушкин не показывал Николаю то, что пишет. На все вопросы и уговоры ответ поэта был неизменным: «Всё узнаешь, когда придёт время» или «За такое ты всё же согласишься с Бенкендорфом меня казнить». Время шло, а ночные встречи и вовсе сошли на нет, что не могло не огорчать императора. Единственные моменты, когда с Николая снимались все титулы, оставляя лишь звание офицера, которым его любил называть Пушкин, прекратились. Днём Николай был занят государственными делами, а поэт разъезжал по своим друзьям, которых называл «братьями по уму». – Я тебе обещаю, ещё чуть-чуть, и всё закончится, – ободряюще говорил Александр, собираясь на очередную встречу. – Я скоро допишу и вновь буду полностью твоим. – Да, но теперь мне приходится делить тебя не только с твоей музой, но и с твоими братьями, – произнёс Романов, подходя к Александру и беря его за подбородок. – Не стоит сравнивать себя с ними, они этого не достойны, – улыбаясь, ответил поэт, целуя Николая. – Мне пора, не скучай. "Так больше не может продолжаться. С этим надо что-то делать", – решил Николай. Он был настроен решительно. Быстрыми шагами император направился в кабинет поэта, не замечая оборачивающихся на него слуг. Кабинет тонул в полумраке. Тяжёлые бархатные шторы цвета старого вина плотно закрывали окно. Несколько свечей бросали дрожащие блики на старинную мебель, заваленные книгами полки и стопки рукописей на полу. Воздух был тяжёлым, пропитанным запахом чернил, воска и чего-то неуловимо горького, словно засохшие цветы. Листы, исписанные стремительным почерком, лежали повсюду: на массивном дубовом столе, на полу, даже на потёртом кожаном диване. Казалось, мысли поэта, воплощённые в словах, вырвались на свободу и заполнили собой всё пространство. В этой тишине, нарушаемой лишь потрескиванием свечей, царила атмосфера сосредоточенной работы, глубокой задумчивости, меланхолии и тайны. "Нет, то, что он так яростно прячет, не может лежать на видном месте",– размышлял Николай. – "За шкафом? За столом? В тумбочке?" Он осмотрел все эти места. Правитель и сам не знал, что конкретно ищет. "Папка с надписью «Не открывать»? Полная дикость!" Открывая очередную дубовую полку на самом дне, Николай обнаружил папку с названием «Хроники продажной столицы», за ней – «Шёпот в коридорах власти», а затем – «Заговор обречённых». "Оно!" – догадался Николай и погрузился в чтение. Пушкин в хорошем расположении духа, чуть ли не танцуя, вошёл в здание и направился в нужную комнату. – Mon Emmerdeur, можешь меня поздравить! Сегодня я выиграл у парочки чиновников в карты! – весело начал Пушкин, входя в кабинет, но замер на полуслове. Что-то было не так. Кто-то побывал здесь. Все записи, лежавшие на столе, были разбросаны по полу, ящики раскрыты настежь. «Нет…» Быстрым шагом он подошёл к нужной полке – она была пуста. – Что-то потерял, Mignon? – раздался холодный, почти презрительный голос Николая. Император сидел в кресле в самом углу комнаты. – Где все мои записи? – с трудом выдавил из себя поэт. – Ах, ты про те, в которых так красочно описываешь нынешнюю обстановку в стране? В которых высмеиваешь моё окружение? Или в кото… – Где. Мои. Записи, – сдерживая ярость, повторил Пушкин. – Я их сжёг. – Что… – Это безобразие не должно увидеть свет. За такое я запросто могу тебя казнить. – А я смотрю, в обязанности правителя входит обыскивание комнат, – язвительно заметил Пушкин. Николай резко поднялся и подошёл почти вплотную к поэту. – Помнишь, с кем разгова…– начал было он, но оборвал себя на полуслове. А правда, с кем разговаривает Пушкин? Сегодняшнего Николая вряд ли можно было назвать тем самым весёлым офицером, который покорил сердце поэта. Тем, кто на эти рукописи отреагировал бы скорее со смехом, чем с серьёзностью. – Саш, прости… – Вы правы, Ваше Императорское Высочество. Я забыл, с кем разговариваю, – ледяным тоном ответил Пушкин и быстро вышел из комнаты. Бальный зал, несмотря на сияние свечей и хрустальных люстр, казался мрачным и тяжёлым. Позолота лепнины и яркие цвета нарядов не рассеивали, а лишь подчёркивали гнетущую атмосферу. Музыка звучала тревожно, каждый аккорд отдавался эхом в напряжённой тишине. Маски больше не казались частью весёлой игры, а превращались в зловещие личины. Взгляды из-под кружев и перьев были полны не веселья, а скрытого напряжения. Даже танцующие пары двигались скованно. Воздух, пропитанный ароматами духов и вина, казался густым и тяжёлым. Этот бал был похож на тщательно разыгранный спектакль. Пушкин, едва появившись, уже хотел уйти. Проходя мимо толпы, он заметил знакомый силуэт. – Здравствуй, Данзас. – Пушкин! Какие люди! А я уже заскучал. Пошли, нас уже ждут, – сказал Константин, увлекая друга в другое крыло здания. В игорном зале было дымно и душно. Тяжёлый воздух пропитан запахом табака, спиртного и пота. Зелёное сукно стола, освещённое тусклой лампой, казалось единственным островком порядка в этом хаосе. Вокруг – лица, искажённые азартом и жадностью. Никакого благородства, никакого лоска – лишь алчность, отчаяние и тень порока. Дым дешёвых сигар застилал низкий потолок, смешиваясь с запахом застоявшегося пива. Тусклый свет газовой лампы едва пробивался сквозь эту мутную завесу, освещая лишь обшарпанный стол и лица игроков. – Ваш ход, месье Пушкин, – прохрипел Дантес, хозяин заведения, наглый и высокомерный. Его маленькие, хитрые глаза блестели алчностью. Пушкин в помятом сюртуке медленно потянулся к картам. Лицо его было бледным и невыразительным. Взгляд – пустой, словно уставший от жизни. В нём не было ни азарта, ни страха, лишь бездонная пустота. – Поднимаю, – ровным, безжизненным голосом сказал он, бросая на стол последнюю монету. Дантес ухмыльнулся, уверенный в своей победе. – Безрассудно, месье Пушкин, безрассудно, – произнёс он, выкладывая на стол фулл-хаус. – Кажется, фортуна сегодня… Пушкин перебил его, не меняя выражения лица. Медленно, словно нехотя, он перевернул свои карты. Каре тузов. Ужас исказил лицо Дантеса. Он смотрел на карты, потом на Пушкина, не веря своим глазам. – Это… это невозможно… – пролепетал он. – Всё возможно, месье Дантес, – ровным голосом произнёс Пушкин, поднимаясь из-за стола. – Даже в таком месте, как это. Он повернулся и направился к выходу, оставляя Дантеса в полном недоумении. – Эй, Пушкин! Куда ты? Мы только начали! – крикнул Данзас, пытаясь остановить поэта. – Я больше не хочу. Устал, – ответил Александр. – Да что с тобой происходит? – встревожился Константин. – Раньше мы могли всю ночь проиграть, а сейчас ты еле одну партию осиливаешь. – Со мной всё лучше всех, а тебе я бы тоже посоветовал вернуться домой. Хоть просохнешь, – парировал Пушкин. – Ах да, совсем забыл! У тебя же теперь новый дружок – Николашка, обезьянка ты наша! Вмиг между ними пропало всё расстояние. Точным ударом кулака Пушкин попал Данзасу в нос. – А ещё раз повторишь? – почти рыча, проговорил Александр, хватая Константина за грудки. – Прости, Пушкин! Прости! Перегнул! – залепетал Данзас. – Протрезвеешь – поговорим, – ответил поэт, покидая зал. – Месье Пушкин, мы с вами не договорили, – бросил ему вслед Дантес, когда Александр уже подходил к выходу. – Хотите отдать мне ещё больше денег вашего отца? – спросил Пушкин, явно не заинтересованный в беседе. – Ну что вы, месье Пушкин, деньги будете отдавать вы мне. – Не дождётесь. Больше я играть не намерен. – Почему же сразу играть? Вы и без неё всё сделаете. А если не сделаете, то пожалеете, – с наглой улыбкой произнёс Дантес. – Ну и чем же таким вы меня собираетесь шантажировать? – Как думаете, обществу понравится слух о мужеложстве императора и поэта? С этого момента жизнь Романова разделилась на "до" и "после". В тот вечер от Пушкина не осталось и следа. Вернее, вещи остались нетронутыми, а вот сам поэт… Раньше, в особенно трудные дни, Николая грела мысль, что всё это скоро закончится и он окунётся в объятия любимого. Теперь же под глазами залегли синие тени, а без того хмурый взгляд дополняли покусанные губы и проглядывающая щетина. О поисках с помощью охраны не могло быть и речи: если он хочет вернуть Пушкина, он должен сделать это как офицер, а не как император. Но идеи не шли в голову. В очередной раз расхаживая по спальне, которую вряд ли можно было назвать исключительно императорской, взгляд Николая упал на увядшую розу, лежащую на комоде. С ней было связано одно из самых тёплых воспоминаний о Пушкине. Солнце щедро заливало кабинет. Александр, склонившись над столом, быстро водил пером по бумаге, изредка поглядывая на букет кастовых роз в хрустальной вазе. Их нежный, чуть сладковатый аромат наполнял комнату, смешиваясь с запахом чернил. Он был так поглощён работой, что не услышал, как тихо отворилась дверь. – Стихи сочиняем, Пушкин? – раздался за спиной знакомый голос, заставивший поэта вздрогнуть. У стола стоял Николай Павлович, руки за спиной, на губах лёгкая улыбка. – Вы всё никак не научитесь стучать, Ваше Императорское Величество, – не отрываясь от рукописей, произнёс Пушкин, переводя взгляд на вошедшего. – Ну должен же быть во мне хоть один недостаток, – улыбнулся Николай, кивнув на розы. – Вдохновляешься красотой? – Именно так, – вздохнул Пушкин, прикоснувшись к лепестку одной из роз. – Их нежность и изящество… Настоящий дар природы. Пытаюсь передать это в стихах. Император подошёл ближе, наклонился, вчитываясь в строки, написанные размашистым почерком. – «И в каждой розе вижу я тебя…» – прочитал он вслух. – Надеюсь, я правильно понял, кому это адресовано? – с намёком на себя проговорил Николай. Пушкин с наигранной серьёзностью посмотрел на императора. – Ваше Величество, как вы сразу догадались! – воскликнул он. – Конечно же, я посвятил эти строки одной из служанок, которая положила на меня глаз. – Ой, да ну тебя, – сказал Романов, подходя к шкафу и сокращая расстояние между ними. – Не обижайся, Emmerdeur. Это посвящено тебе, но текст ещё не дописан, поэтому я не хочу, чтобы ты его читал. – Ну, тогда не буду отвлекать. Удачи, Connard, – легко кивнул император и так же тихо, как и появился, вышел из кабинета, оставив Пушкина наедине со стихами и ароматом роз. Поэт снова сел за стол, взял перо и, улыбнувшись, продолжил писать, вдохновлённый нежданным визитом и красотой цветов. Бутон засохшей розы каждый раз напоминал Николаю об этом дне и о стихотворении, которое было ему посвящено. На стене висел цилиндр, который Пушкин надевал в одну из их вылазок. Они тогда только узнали настоящие личности друг друга. Поначалу тот бал-маскарад был для них безумно неловким, но пара бутылочек веселящего напитка развеяла напряжение. Петербург утопал в синеватой дымке раннего утра. Мороз слегка пощипывал щёки, но это ничуть не мешало двум фигурам, закутанным в тёплые плащи, весело продвигаться по пустынным улицам. Один, высокий и статный, был в маске орла. Второй, пониже ростом и более подвижный, скрывал лицо под маской лиса. – Клянусь, Пушкин, эта мазурка… – пробасил Николай, спотыкаясь о неровности мостовой, – …была божественна! – Ваше Величество, вы танцуете, как… как настоящий… медведь! – рассмеялся Пушкин. «Орёл» грозно хмыкнул, но тут же рассмеялся. – А ты, Александр Сергеевич, вертелся, как… как юла! На месте не усидишь! Из-под маски «лиса» донёсся заразительный смех. В руке Пушкин держал фляжку, которую то и дело подносил к губам, предлагая и своему спутнику. – За маскарад! – провозгласил он, отпивая большой глоток. – За поэзию и… за нас! – добавил император, принимая фляжку. Они брели дальше, спотыкаясь и смеясь, два маскарадных привидения в предрассветном городе. Маски скрывали их лица, но не могли скрыть веселья и лёгкой беззаботности. Император и поэт, сбросившие на время бремя своих званий и обязанностей, просто два друга, гуляющие по спящему Петербургу. Но среди всех этих вещей выделялась одна – с виду обычная засохшая веточка сирени, уже не приносящая восхищения. Но, если быть честным, Николай бы отдал все богатства, чтобы пережить этот день заново. Утренний туман разлился по низине, скрывая детали пейзажа. Сквозь белёсую дымку проступали силуэты высоких деревьев. Восходящее солнце окрашивало края тумана в нежные оттенки розового и фиолетового. Влажная земля, усыпанная прошлогодней листвой, хранила следы ночной прохлады. Небольшой пруд, затянутый лёгкой дымкой, словно дремал. Тишина, нарушаемая лишь капающими с листьев каплями росы, придавала этому месту атмосферу чарующего спокойствия. Тишину нарушали лишь размеренные шаги двух человек. – Столько живу здесь, никогда не видел такой красоты, – с искренним восхищением сказал Николай, не сводя глаз с восхода. – Рассвет – это напоминание о том, что даже после самой тёмной ночи всегда наступает новый день. И я сейчас говорю не о рассвете, – произнёс Пушкин, сплетая их пальцы. – И много ты знаешь таких цитат? – усмехнулся Николай, сильнее сжимая руку Александра. – Достаточно, чтобы назвать меня философом. – Философ – профессиональный мыслитель, занимающийся разработкой вопросов мировоззрения, – парировал Николай. – Ох… прости, я забыл, что ты Emmerdeur, – вздохнул Пушкин. – Ну ладно, ладно. Тогда расскажи мне хоть одну цитату про закат. – Стой! – цыкнув пальцем, приказал Пушкин остановиться и замолчать. Сквозь молочную дымку проступали силуэты четырёх оленей, замерших на опушке леса. Казалось, они прислушивались к пробуждению мира, вдыхая прохладный воздух, наполненный ароматом сырой земли и прелой листвы. Восходящее солнце, ещё скрытое за горизонтом, уже раскрашивало небо нежными мазками розового и оранжевого, отражаясь призрачным светом в белесой пелене тумана. Олени, словно вылепленные из утреннего света и тени, составляли неотъемлемую часть этого безмятежного пейзажа. В этой картине природы было что-то волшебное, заставляющее забыть о суете мира и погрузиться в атмосферу первозданной гармонии. – Олени… – изумлённо прошептал Романов. – Обычно они не подходят так близко к людям. Это огромная редкость, – пояснил Пушкин. – Ну, или это мы далеко зашли, – усмехнулся Николай. – Пошли присядем к той сирени, нам обоим не помешает отдохнуть, – предложил он, заметив сонное состояние поэта. Пушкин, облокотившись о могучий ствол, положил голову на колени Романова. – Сколько ты уже не спал? – спросил Николай, замечая тёмные круги под глазами Александра. – О, Mignon, сон не так уж и важен, если проводить так каждую ночь, – пробормотал Пушкин, явно борясь со сном. – Знаешь, выспавшийся поэт мне нравится больше. – Что ж, начну исправляться прямо сейчас, Ваше Императорское Величество, – сонно проговорил Пушкин и заснул. Имя царя прозвучало сквозь дрёму, вырывая его из сна. Николай медленно открыл глаза, не понимая, где находится. Звук повторился, уже более отчётливо, и император с усилием сел на кровати, протирая глаза. – Ваше Императорское Велич… – Да что?! – раздражённо ответил Романов. Служанка приоткрыла дверь. – Василий Жуковский просит срочной аудиенции. Он говорит, что это очень важно. – Пусть проходит в мой кабинет. Я подойду через десять минут. – Ваше Императорское Величество, это не подождёт и десяти минут! – ворвался в комнату запыхавшийся Жуковский. – Так говорите же, что заставило вас так бесцеремонно ворваться в мои покои? – сердито спросил император. – У Пушкина и Данзаса состоится дуэль! На закате солнца! Её надо остановить, Ваше Величество! Умоляю, подумайте, кого мы можем потерять! Он – мастер поэзии! Он… он… – Жуковский задохнулся от волнения. – Хватит! – крикнул Николай, вскакивая с места. – Отправьте несколько карет с жандармами! Сделайте всё, чтобы остановить её! Живо! "Нет. Этого не может быть", – думал Николай. Он понимал, что совершил ошибку, сжёгши рукописи Пушкина. В них была правда, которая вывела его из себя. И вместо того чтобы поговорить, он поддался гневу и уничтожил их. Теперь же он горько об этом жалел. Кто знает, может быть, не поступи он так радикально, поэт сейчас стоял бы рядом с ним, и не было бы никакой дуэли. – Николай Павлович, его экипаж видели на пути к Чёрной речке. Наши люди уже выехали за ними, – доложил Бенкендорф. – Поторопите их! Пусть сделают всё возможное, чтобы предотвратить непоправимое! Снег скрипел под сапогами. Небо, тяжёлое и серое, давило на плечи. Данзас, бледный, с лихорадочным блеском в глазах, нервно теребил перчатку. – Александр Сергеевич, умоляю, давайте прекратим это безумие! Этот поединок… он ни к чему не приведёт, – говорил он. Пушкин стоял неподвижно, словно статуя. Голос его был ледяным: – Ни к чему? Вы оскорбили меня, господин Дантес. И я требую удовлетворения. – Но ведь всё это недоразумение, рождённое сплетнями и досужими вымыслами! – говорил Данзас быстро, срывающимся голосом. – Разве стоит рисковать жизнью из-за пустой болтовни? – Пустой? – Пушкин едва заметно усмехнулся. – Для меня это не пустые слова. Речь идёт о моей чести, о моём достоинстве. – Но существуют другие пути решения! Можно объясниться, прийти к соглашению… – Вы предлагаете мне забыть о нанесённой обиде? – Голос Пушкина стал ещё жёстче. – Сделать вид, что ничего не произошло? Нет, господин Дантес, я на это не пойду. Данзас с отчаянием посмотрел на Пушкина и, подойдя ближе, так, чтобы его мог слышать только поэт, сказал: – Пушкин, прошу тебя, подумай обо мне, подумай о Пущине! Разве он хотел бы сегодняшней дуэли? Подумай о Николае! Подумай, что произойдёт, если что-то пойдёт не так! Что станет с его состоянием, со страной? Ты единственный, кто мог на него как-то повлиять. Так прекрати это всё, ради него! – голос Константина был хриплым, полным отчаяния. В глубине души он понимал, что никто не сможет отговорить пылкого Пушкина. – Кость, я не умру. Не сегодня. Не судьба, – улыбаясь, ответил поэт, глядя на Данзаса. – Но ты ведь никогда не убивал! Ты не знаешь, как это! Тебя насквозь вывернет от этого! – не унимался Константин. – Кто не рискует, тот не пьёт шампанского, – ответил Пушкин, глядя прямо в глаза Данзасу. – Я готов. – Расходимся! – скомандовал секундант, наблюдая, как две тёмные фигуры идут навстречу друг другу. Пуля вылетела из дула пистолета Дантеса, оставив после себя сизую дымку и резкий запах пороха. В морозном воздухе просвистела тонкая, смертоносная линия. Пушкин стоял неподвижно, его силуэт чётко выделялся на фоне белого снега. Казалось, прошла вечность, прежде чем пуля достигла цели, пробив одежду, а за ней и плоть поэта. Сани мчали раненого Пушкина по заснеженной дороге. Секундант Дантеса, склонившись над поэтом, прижимал к его боку окровавленный платок. Его познания в медицине были скудны, но он смог остановить сильное кровотечение, наскоро перевязав рану. Лицо Пушкина было бледным, губы плотно сжаты. В доме на Мойке царила атмосфера ужаса и смятения. Доктор Шольц, осмотрев рану, мрачно покачал головой. Пуля, проникнув в область таза, раздробила кость и застряла глубоко в брюшной полости, задев жизненно важные органы. Шансов на спасение, понимал Шольц, практически не было. Вскоре прибыл Арендт, лучший хирург Петербурга. Вместе с Шольцем они внимательно осмотрели раненого. Извлечь пулю означало подвергнуть Пушкина ещё большему риску. Операции на брюшной полости в то время были смертельно опасны из-за высокого риска заражения. Оставалось лишь облегчить страдания. Опиум притуплял невыносимую боль. Холодные компрессы, клизмы – все эти средства были лишь каплей в море перед лицом неотвратимого. Врачи бессильно следили за слабеющим пульсом, за растущей температурой. – Нам очень жаль, Ваше Величество, но мы сделали всё, что могли. К сожалению, Александр Сергеевич обречён, – угрюмо проговорил доктор, избегая взгляда правителя. – Нет! Если ВЫ сделали всё, что могли, так бы и сказали! Я вас заменю на тех, кто поможет! – Николай понимал, что врачи правы, после таких ранений не выживают, но отчаянный крик души заставлял его не опускать руки. – Пушкин, Mignon, если ты умрёшь, я обвиню тебя в государственной измене, – скрывая подступающие слёзы и улыбаясь, пошутил Николай, сидя рядом с кушеткой, на которой лежал Пушкин. – Даже сейчас ты всё ещё такой же… Emmerdeur, – с трудом произнёс Александр. – Слушай меня внимательно. Напиши письмо о том, что Дантес ни в чём не виноват, я сам пошёл на это и его не виню. А все мои черновики сожги, пока не поздно. Часть можешь оставить… а вот другую половину… – Так, стоп! Ты что, со мной прощаешься?! – воскликнул Романов. – Пушкин, да ты с ума сошёл! Я вытяну тебя отсюда! Клянусь тебе, завтра к полудню приедут врачи из Франции! Вот они-то точно выполнят свою работу! Ты был прав, медицина у нас в стране и правда некудышная, – говорил Николай, запуская руку в волосы поэта, поправляя выбившуюся прядь. – Помнишь, ты спрашивал у меня цитату про закат? Так вот, слушай: «Закат – это доказательство того, что конец тоже может быть красивым». Ты – мой конец, Коль. И я не прочь, чтобы он выглядел именно так. Силы императора иссякли. Он больше не мог скрывать своё горе. По его щекам покатились слёзы. – Выкинь этот бред из головы, mon rayonnante. Всё будет хорошо, – шептал он, поднося руку Пушкина к губам и целуя каждый палец. – Я люблю тебя, mon Emmerdeur, – прошептал поэт перед тем, как потерять сознание. – Лекаря сюда! Живо! – закричал Николай. Серые стены, серое небо. Первый день – ледяная пустота внутри. Лекари – тени, мелькающие в коридорах. Второй – тяжесть безнадежности в их глазах, молитвы застревают в горле. Третий – серый дождь, как слёзы по угасающей надежде. Четвёртый – серое молчание врачей. Пятый – всё по кругу, никаких изменений. Император Николай Павлович сидел за письменным столом, заваленным бумагами. Перо замерло в его руке, взгляд рассеянно блуждал по резьбе столешницы. За окном сгущались сумерки, серая пелена окутывала Зимний дворец. Серый цвет – цвет скорби, цвет пустоты, царившей в душе императора. Он машинально перебирал бумаги. Перед глазами стоял другой образ – светлый, лучезарный. Александр… Его нежный голос, ласковая улыбка, тёплый взгляд… Не выдержав, Николай достал из стеллажа бутылку с дорогим алкоголем и сделал большой глоток. – Ваше Величество, распивать алкогольные напитки на рабочем месте не очень хорошо, – раздался голос у порога. Николай резко поднял голову. – Пушкин?.. Да как… ты же… а я… – на мгновение всесильный государь потерял дар речи. – Ещё не все сонаты сложены, Ещё парнасской лавры не вкусил, Ещё не все бокалы осушены, И лиры звук в душе не угасил. Так что, друзья, простите великодушно, Что я покамест не готов отбыть, Ещё пожить на свете мне нескучно, Любви, вина и песен сладость пить. А смерть, как знать, быть может, подождёт, Пока я свой земной не кончу пир, И ангел чёрный за душой придёт, Когда иссякнет вдохновения мир. -Пушкин! О господи какой же ты несносный Connard! Голос становился все громче от переполняющех его эмоций. Двое влюбленных одновременно пошли друг к другу навстречу сплетаясь в сильных объятьях. -Я думал что потерял тебя. -Недожлешься, я тебя и стого света достану.