Тёмный волк

Лина Махариэль была главным героем этой истории. Это было ясно так же, как тот факт, что она была мертва более десяти лет к моменту ее начала. Будущая Героиня Ферелдена, страж Махариэль, была заражена скверной и против воли рекрутирована в Серые Стражи. Она потеряла друга в элувиане, а Дункан забрал ее из родного клана, воспользовавшись ее отравлением. Бедолага. Она не была удивлена, что Дункан обратил на нее внимание. Лина Махариэль носила валласлин Андурил и была выдающимся охотником своего клана, дети восхищались ей, сверстники брали с нее пример, старшие охотники любили ее и позволяли ей многое. Она была воспитана, как дух своеволия — слишком гордая для своего же блага. Дарриан Табрис встретил ее в Остагаре. Как и двое других оборванцев, рекрутированных ранее, он дожидался Дункана и своего посвящения, бесцельно бродя по лагерю. Впрочем, называть оборванцами обоих его спутников было неправильно. Это были просто Давет и Джори. Давет был шемленом и вором из Денерима — разбойник, карманник. В каком-то смысле — соперник Табриса на улицах столицы. Они оба знали, в каких подворотнях действовать безопаснее, и оба знали, кто из стражей более щедр на удары. Табрис и Давет быстро поладили — сложно не найти общего языка с кем-то, с кем ты шагаешь в маленьком отряде весь путь от столицы до Остагара, а перед этим делишь одни подворотни для жизни. Джори… Джори был таким же шемленом, как и Давет, но совершенно не был похож на него. Он явно никогда не бывал в подворотнях, а если и бывал, то в подпитии и не по своей воле. Типичная жертва карманников. Он стремился казаться благородным, но был, по мнению Табриса, просто немного странным и излишне высоко себя оценивал. Парень явно жил свою лучшую жизнь. Дарриан не осуждал его, но нытье Джори на стоянках подбешивало. Джори рекрутировали в Хайевере после рыцарского турнира. По мнению Табриса, турниры были нелепой тратой времени и сил. Он держал это мнение при себе, не желая ввязываться в конфликты раньше, чем освоится со своим новым статусом. Табрис всю жизнь использовал для выживания свое серебристое красноречие, легко заговаривая зубы стражникам Денерима, если его ловили в городе. Он привык казаться доброжелательным и миролюбивым, обеспечивая себе таким образом безопасность от возможных нападок со стороны. Он был хорошим лжецом и его дар убеждения не знал себе равных. В Остагаре ему лего удалось очаровать Серых Стражей, своих будущих братьев и сестер по оружию. Это было просто и получилось у него почти искренне: в Стражах были не только шемлены, там так же были и эльфы, и гномы, и никого не волновали ни его «острые уши», ни его сомнительная история становления рекрутом. Дарриан знал, что большая часть Стражей — такие же бывшие преступники, или просто несчастные, кому было некуда податься. Вероятно, их тоже нашли на перепутье и завербовали, воспользовавшись ситуацией. Стражи не выглядели недовольными своей судьбой. Напротив, они, казалось, все наслаждались жизнью в ордене. И с теплом приняли новичков. Те дни, когда он бесцельно бродил по Остагару, были похожи на добрый сон о приключениях, который ты способен увидеть лишь в детстве. Дарриан помнил, как он выдумывал сказки для детей в эльфинаже, каждый раз описывая главного героя как эльфа, а не кого-то из шемленских королей. Теперь он сам был кем-то вроде сказочного героя — бедняком с обочины Денерима, который неожиданно оказался втянут в приключения, полные возвышенных целей и кровавых битв. Никто больше не смотрел на него свысока. Во многом это было следствием открытого расположения со стороны короля Кайлана к Стражам. Мило. Иногда его все еще путали со слугой, однако у него было право называться Стражем — и наблюдать, как в глазах окружающих загорается искра признания. В качестве ответного жеста доброй воли к королю Дарриан ничего не крал из его шатров и у его людей. Он держался, глядя на позолоченный доспех Кайлана, и он старался не думать о том, что один королевский наплечник обеспечит его эльфинаж едой, вероятно, на целый месяц. Чем-то простым, конечно, но сытным. Дарриан Табрис пировал за общим столом каждый день, чувствуя, как время, проведенное в Остагаре, отпечатывается на нем следами невыразимой вины перед каждым оставшимся в эльфинаже другом. Он не должен был получить билет в лучшую жизнь так просто. Если бы он знал, что здесь его будут приветствовать так тепло, он бы увел в орден каждого бедолагу, что попался бы ему на пути. Если бы Дункан вернулся, он бы попросил у него жалование, настолько высока стала дерзость Дарриана по прошествии дней ожидания. Он бы отправил все свое жалование в эльфинаж, и он знал, что отец и Шианни поделились бы с каждым, кто в этом нуждается. Затем Дункан вернулся с последним рекрутом. И все смелые просьбы умерли, не покинув его рта, от одного вида последнего рекрута. Итак, там, где Дарриан цеплялся за возможность увидеть мир, выбравшись за Денеримские стены, Лина Махариэль видела только свой приговор. Она пришла с таким видом, будто ее, гордую и дикую, сажают на цепь и запирают в клетку. Она была высокомерной. Ох, она явно ни разу не совершала неправедного поступка. Слово лжи никогда не касалось ее уст. Конечно, для Дарриана она была раздражающей. И очаровательной. Рекрут Махариэль считала, что рождение в лесу делает ее более благородной, привилегированной. И хотя мир одинаково ненавидел их обоих просто за то, что они были эльфами — она ненавидела Дарриана Табриса, городского seth'lin, за компанию с миром. Дарриан вырос в эльфинаже, прекрасно зная, что эльфийский слуга — хуже мабари, ценится не дороже безродного пса. У него не было никаких иллюзий о жизни при господстве шемленов. Не после произвола Вогана. Но там, где она воротила нос от монахинь — он был не просто плоскоухим, он доброжелательно улыбался, рассчитывая получить ночью особое благословение. Монахини мило краснели от его серебристого красноречия, от изящных комплиментов. Табрис был готов поклясться, что как только он сказал «Андрасте» с видом, будто она могла существовать и он мог бы ей поклониться — Махариэль почти вырвало. Может, ему просто нравилось ее злить. Он планировал брать от жизни все, особенно у проходящих мимо шемов. Он коротал время в Остагаре, изредка соревнуясь с Даветом в мастерстве карманной кражи просто от скуки, слушая байки будущих братьев и сестер по ордену за обедом, устроившись с похлебкой на общей скамье. Он строил планы о том, как он может использовать свое новое положение, свой неожиданно значимый титул Стража, чтобы втереться шемленам в доверие, чтобы очаровать их, чтобы, если на то будет воля Создателя, шагнуть в шатер хоть к самому королю. Он не знал, чего желает сильнее — [я перерезал их как собак, Шианни] — если бы он правда посмел пройти в палатку к Кайлану. Кто знает, может, его любовь к Серым Стражам была бы настолько сильна. Он не знал, чего бы он хотел. Всадить королю в спину кинжал за то, что тот позволяет всему происходящему существовать на своей земле? Или скрасить его ночь, вымаливая улучшить положение эльфинажей Ферелдена? Когда Дункан вернулся с последним рекрутом — все понеслось с бешеной скоростью, и у Дарриана больше не было времени на построение нелепых планов. Лина Махариэль сразу решила, что она здесь главная. Там, где он был незаметен, она заявила себе громче королевских глашатаев. Он наблюдал за тем, как она заставила самого тэйрна Логэйна выйти из палатки, чтобы обменяться парой бессмысленных реплик. Он фыркал, затаившись в тени и наблюдая, как она оскорбляла короля Кайлана прямо перед тейрном. Бесстрашная девушка. Но раздражающая. Она декламировала: мы последние из элвен и мы никогда не склонимся. Она была в первую очередь долийцем, а потом уже Стражем. И Дарриан завидовал ей. Он был в первую очередь эльфом из трущоб Денерима, но он спрятал эту память глубоко в своем сердце, лучезарно улыбаясь будущим братьям по оружию, вынужденный строить свои планы наедине с самим собой, отвлекать от себя их внимание, становиться их тенью. Выжидать. Он был плевком на ее ботинках, с самого рождения вынужденный склонять голову, и она строила из себя святую, ясно это увидев и решив, что он недостоин даже быть ее обществе. Она также смела говорить, что его семейный клинок, клык Фен’Харела — это обыкновенный Дар’Мису, что используют все долийцы. Он не знал, каким оружием пользуются долийцы! Он даже не имел права выйти за стены Денерима в своей жизни ни разу до встречи с Дунканом, и это — клык Фен’Харела! — был клинок его матери. Это была его личная реликвия. Тонкая ниточка, связывавшая его с их народом. Он хотел бы гордиться своим наследием, он гордился им несмотря на то, что город шемленов отнял его эльфийскую гордость, но Махариэль не удостоила его чести иметь подобное право. Дарриан любил свой народ. Махариэль даже не считала его частью своего народа. Ну, пока у него был Давет, чтобы кисло улыбаться друг другу, шуруя по землям Коркари — все было не так уж плохо. Махариэль была… почти такой же раздражающей, как Джори, но, в отличие от рыцаря Хайевера, она была хотя бы симпатичной. Затем Дарриан понял, в чем был подвох. И почему его мысль рекрутировать в Стражей весь свой эльфинаж была изначально такой нелепой. Дункан назвал посвящение в Остагаре крайне удачным: выжило двое рекрутов из четырех. Дарриан не стал упоминать, что могло бы быть трое, не реши кое-кто прирезать Джори за легкую трусость. У него ведь, и правда, была жена и на подходе был ребенок. Не то, чтобы Дарриана волновало это: в условиях надвигавшегося Мора, пожиравшего Ферелден, надежды Джори вернуться в теплую спальню к своей красивой женщине в Хайевере были… излишне оптимистичны. Битва за Остагар прекрасно это доказала. Орден пал, от веселой толпы, с которой Дарриан делил палатки и еду, осталось только двое — Алистер и Лина Махариэль. Итак, ему предстояло спасти мир в компании выскочки и придурка. Пока они могли держать оружие и, по правде говоря, делали это неплохо — с ними можно было работать. Табрис был безразличен к своим спутникам первое время. Он решил не сближаться с ними. Это казалось мудрым решением после смерти Давета, которого он планировал считать своим новым другом, а также после смерти большей части Стражей, которых он знал, включая Дункана, потенциальную фигуру наставника. Махариэль была дерзкой и раздражающей, Алистер — дружелюбным, но он был придурком. Слишком очевидно отшучивался каждый раз, когда разговор становился хоть немного серьезнее. Табрис надеялся, что Махариэль тоже это видит и что у ней будет чуть больше любви и нежности, чтобы его утешить, потому что лично он? Лично он не был готов проводить сеанс терапии своему товарищу-стражу. Как минимум из-за того, что Алистер был благородным праведником. Как Лина Махариэль. И лжец, вор, хитрец, плут… бла-бла-бла… Дарриан был бельмом на глазах их обоих. Он готов был поклясться: без его ораторских способностей их жалкая кучка подохла бы еще на подступах к Лотерингу. И, вероятно, это было единственной причиной, почему его благородные и высокоморальные товарищи вообще терпели его общество. Из них всех он был самым объективно полезным! Он бы назвал себя самым полезным в их героическом отряде в целом, но… он не был самодовольным. Он был скромным. Лина Махариэль была главной. Он был ее смиренной тенью. Только изредка подшучивал, что самой полезной в итоге была Винн. Ее лекарские способности были незаменимы в дальнейшем. Махариэль слишком уважала старушку, чтобы не согласиться. И каждый член из возросшего отряда спасателей мира был полезен по-своему, на самом деле. Каждый был также по-своему дорог Дарриану в итоге. Морриган и Зевран была его маленькой отдушиной в мире праведников. Он любил сидеть с Морриган у костра и составлять ей компанию во время сбора трав, часть из которых забирал для приготовления ядов, пополняя запасы команды. Он любил слушать ее рассуждения, он любил оказывать ей знаки внимания и наблюдать за реакцией, каждый раз пораженный тем, насколько легко было ошеломить ее простой добротой. Он любил тренироваться с Зевом и ему нравилось мастерить ловушки вместе с ним, нравилось методично пополнять запасы бомб, изредка привлекая Стэна к их милому кружку рукоделия. Ему нравилось тренироваться с Зевраном, и, ох, если они скрасили пару ночей друг другу? Этот вид мастерства тоже можно было уважать. Стэн был конкретным и рациональным, его было трудно отвлечь пустым трепом и если бы не он, Дарриан был уверен, они бы собирали и ставили лагерь в десять раз дольше. Винн помогала им с ранениями самой разной сложности, и Винн была той, кто ласково ставил перед ним миску супа в неудачный день. Лелиана поддерживала общий боевой дух и всегда соглашалась на дежурства по кухне. Она напевала, заплетая ему отросшие волосы, и она научила его играть на лютне, узнав, что он когда-то пел в эльфинаже, наигрывая что-то простое на праздниках. Алистер… ну. Он справлялся с тем, чтобы почистить картошку. Он был придурком, но за время, проведенное вместе, Дарриан привязался даже к нему. Они много раз сражались бок о бок. И шутки Алистера, он должен признать, были все же забавными. Особенно по сравнению с той грязью, что выливалась изо рта Огрена, выдаваемая за чувство юмора. Но даже Огрен был забавным. Пока они странствовали по всему Ферелдену — прошел год. Они спустились под землю и сыграли в политику Орзаммара вместо гномов, взобрались в башню Круга Кинлох и сражались с магами крови, они защитили Редклифф, сражались с драконом, охотились на Андрастианскую реликвию, сражались с проклятыми оборотнями… снова сражались с драконом, но уже оскверненным. Дарриан Табрис больше не был безразличен к своим спутникам. Ни к одному из них. Он любил их. Он любил их, когда они помогли ему пробраться в эльфинаж и перетряхнуть весь Денерим, преследуя сторонников Хоу. Он любил их, когда они выступали на Собрании Земель, нелепые в своей попытке выглядеть серьезно в глазах знатных зажравшихся снобов. Он любил их, когда он убивал Логэйна на дуэли, слепо послушный Алистеру и его отчаянной жажде наказать виновника. Жаждущий наказать каждого знатного господина за потворство Рендону Хоу. Он любил их, когда они готовились к последней битве и когда Махариэль чуть не упала в обморок, узнав, что Порождения Тьмы не выступили в Рэдклифф, как они предполагали. И он знал, что страж Махариэль была причиной этой любви. На самом деле. Он любил ее сильнее всего. Он любил ее, когда она всадила стрелу в горло Хоу. Он любил ее и до этого, конечно. Он был очарован ей с самого начала, возможно, с того дня, когда она выпила зелье на посвящении, не дрогнув, возможно, с того момента, когда она плюнула ему в лицо свою долийскую правду — [мы никогда не склонимся] — и осудила каждое принятое им жизненное решение. У нее было пылкое, благородное сердце. И сама она была сердцем их отряда. Она заботилась о них. И, милый факт? Она была самой младшей. Когда он узнал ее возраст — Дарриан потерял дар речи и расхохотался, растеряв все обиды, что успел скопить из-за ее вздорного поведения. Он относился к ней, как отнесся бы к своей кровной сестре, Шианни, стань она вдруг снова подростком. И это сработало. Она признала его. Она позволила ему позаботиться о себе, как старшему брату. Она была подростком, о котором следовало заботиться! Как Дункан вообще мог, при всех ее бесспорных талантах убийцы, рекрутировать ее? Она едва получила валласлин! Она была идеалисткой, воспитанной на рассказах о превосходстве эльфов. Там, где он был заперт в Денериме, она была заперта в своем клане, изолированном от мира. Она была просто ребенком, которого бросили в мир, в котором эльфы оказались угнетенными и слабыми. Склонившимися, чтобы выжить. Она была слишком гордой, чтобы признать это. Слишком яркой, чтобы он позволил ей однажды склониться. Слишком жизнерадостной и упорной, чтобы он позволил ей умереть. И, все же, она умерла. Она доверяла ему, когда на рассвете перед последней битвой он пообещал ей, что никто не умрет. Когда он сказал, что Риордан лжет. Когда он успокоил ее, пообещав, что она будет в порядке. Они убьют Архидемона и все будут в порядке. Итак… она была главным героем этой истории. И она поверила ему. Смело бросилась на Архидемона. Убила его. Люди позже говорили о том, как отважная долийская эльфийка пожертвовала собой, как полагается Серым Стражам, защищающим мир от скверны. Она стала Героем Ферелдена. Мор закончился. Дарриан Табрис был готов начать его вновь, если бы это вернуло Махариэль к жизни. Это был самый тупой способ умереть, который он только мог представить, и он хохотал до слез, обнимая ее остывающее тело, когда Алистер нашел их. Дарриан Табрис рассказал эту историю. Он был единственным свидетелем того, что произошло, не считая собаки и Морриган. И Морриган бесследно исчезла. А он не смог найти ее след.

***

— Давно не виделись, — Лелиана выглядела так, будто знала, что он придет. Возможно, она действительно знала: может быть, когда он на самом деле прибыл в Хейвен, она просто была достаточно добра, чтобы не прижать его к стенке сразу же, позволить ему чувствовать себя свободным, а не загнанным в угол и вынужденным встретиться с прошлым. Дарриан был уверен, что так и было. Он вышел к ней на третий день после взрыва на Конклаве, в час, когда молочный рассвет едва коснулся сумеречного неба. Хейвен просыпался рано, тревожный и скорбный. Было что-то абсурдное в том, что он снова стоял рядом с ней во время крушения мира посреди заснеженных улочек этой Создателем забытой деревни. Дарриан улыбнулся, заглянув в лицо боевой подруги, и ему хватило совести выглядеть искренне виноватым. Лелиана не выглядела так, будто злилась на него, но она выглядела строже. Намного серьезнее, чем в то время, когда он знал ее. Эта Лелиана была бесконечно уставшей, и она больше не улыбалась ему. Дарриан хотел пошутить о Создателе, что мог привести его к ней вновь, отвесить легкий флиртующий комментарий, разрядивший бы обстановку — но это было неудачным временем для шуток. Лелиана говорила о своем провидении весь Пятый Мор. Если быть честным — Лелиана говорила в то время раздражающе много, а Дарриан слушал ее легкомысленно, наслаждаясь скорее нежным голосом барда, нежели ее молитвами. Они разделили много уютных привалов, во время которых Дарриан сидел у костра и точил стрелы для всех в отряде, а Лел, талантливый бард, разливалась соловьем, наивная, восторженная. Идеалистка — какими, впрочем, были все они, спасающие мир от попытки захлебнуться в луже скверны. Теперь он видел в ее лице то, что ожидал увидеть много лет назад. Создатель больше не говорил с ней. Десять лет назад Дарриан в шутку спрашивал, что будет, когда он перестанет являться Лелиане. Десять лет спустя Дарриан сожалел о своем юношеском ехидстве — на самом деле он никогда не хотел знать ответ. — Давно не виделись, — Табрис просто вторил ей, склонив голову в приветствии. Он помедлил, затем, вздохнув, раскрыл руки в приветственном объятии. — Иди сюда, Лел. Что-то в холодном, суровом лице Лелианы дрогнуло. Табрис подумал, что она наконец стала похожа на ту себя, что он знал. Девчонка, которая любит красивые туфли, мечтая о них даже посреди перехода через грязные болотные топи посреди Ферелденской глуши. Девчонка, которой на самом деле нравится, когда он дразнит ее и ведет себя, как придурок. Потому что затем она делает вид, что обиделась, а он смиренно просит прощения, набирая букеты цветов — даже Мор не мешал сезону цветения Милости Андрасте, а Дарриан часто ходил за травами для ядов, ничто не мешало ему набрать также и маленьких белых цветов для подруги. Итак, он знал, какие туфли ей нравятся, какие цветы, какие прически, он также знал, что она предпочитает лук арбалету и что ей неловко сражаться в ближнем бою, потому что это слишком грязно. Он знал, что она особенно смешная, когда делает жалостливое лицо в то время, когда он вычищает из ее волос кишки порождений тьмы после случайной стычки в ближнем бою. И он ни разу не видел, чтобы она была в таком отчаянии. Даже перед лицом орды Порождений Тьмы или после смерти Лины, когда все они разделили общую скорбь. Лел влетела в его объятия, уставшая от долгих десяти лет, что прошли с момента их последней встречи, от очевидной потери, которую ей принес Конклав, и от своей роли — Божественная Джустиния явно не была святой, раз служба ей оставила на Лел такой сильный след. Дарриан не был уверен, что он может защитить ее от беспощадного дыхания времени. Конечно же он не мог. Он никого не мог защитить. И она это прекрасно знала. И все же, он гладил ее по волосам, успокаивая, и думал о медленной, скупой переписке, которую они вели время от времени. Лелиана была одним их редких спутников времен Пятого Мора, с кем у него оставался контакт. Он, конечно же, не уделял ей того внимания, которое она заслуживала. Последнее письмо между ними было отправлено в 9:39 году, после того как бесследно исчез страж-командор Андрас. После осады Амарантайна. Страж-командор Андрас был просто заменой Табриса, призванный после его громкого скандального отказа от всех постов. Очередной эльфийский страж, как будто больше никто не мог разгребать оскверненное дерьмо, кроме эльфов. Неплохой парень, прибывший из Орлея после того, как сам Табрис… был признан дипломатически непригодным для должности командора. По крайней мере, так говорилось в официальных бумагах. На самом деле? Дарриан был слишком зол и слишком разочарован, чтобы просто продолжать быть Серым Стражем, будто он может снова — в третий раз за свою жизнь — начать заново. Он отказался от поста — и от жалкой Амарантайнской подачки, которую ему хотели выдать. Ему не нужно было ничего, что принадлежало проклятому Рендону Хоу. Так же, как ему не нужен был формальный пост банна эльфинажа. Серьезно, Алистер? Банн эльфинажа? Ему не было нужно ничего из вещей, которыми Алистер пытался отдариться. И пост Стража-командора ему тоже был не нужен. Он отдал Ордену Стражей уже достаточно своих нервов. И Алистеру лично тоже он отдал достаточно. Новый страж-командор Ферелдена легко позволил ему делать все, что заблагорассудится, странствовать по миру, иногда притворяясь, словно ищет рекрутов. Они вели довольно активную переписку. Когда Андрас, его чудесный щит от внимания мира, пропал — все взгляды вновь устремились на него. И ему пришлось затеряться. — Ты перестал выходить на связь. Я думала, что ты умер. Или Призван. — Я не умер и я не Призван, — покривив душой, вздохнул Дарриан, опуская подбородок ей на плечо. Он слышал пение Мора с недавних пор, но это не было его главной проблемой сейчас. Дарриан крепче прижал к себе Лелиану, понимая, что он действительно по ней скучал. И что она, кажется, стала еще чуть выше? Черт. Табрис был ростом с обычного эльфа. Чуть ниже Лелианы. Ниже Морриган. Зеврана. Ниже всех в их проклятой команде Мора, не считая Огрена, но считая стоящего на двух лапах мабари, которого выхаживала Махариэль. Чертова собака страдала от изжоги половину пути и вторую половину таскала ей всякую дрянь, вроде клубков грязной шерсти, зачерствевших краюх хлеба или оторванных рук порождений тьмы. Дарриан не любил собак. У них с Фенедисом это было взаимно. Хотя имя пса ему нравилось. Сам выбирал. Не то, чтобы Лина одобрила это, но псина отозвалась и гордо считала себя волчьим… потомком. Пришлось смириться. Зев выглядел искренне позабавленным каждый раз, когда Махариэль была вынуждена громко ругаться вне боя, пытаясь подозвать к себе эту неуправляемую тварь. А когда мабари все же отзывался и наваливался на нее всей своей воинственной тушей было трудно не начать ругаться по более объективным причинам. Дарриан почти ожидал, что сейчас все они где-то появятся. Он отстранился, заглядывая Лел в лицо, и окинул взглядом деревню, пробуждающуюся все больше с каждой минутой. — Снова Хейвен, подумать только. Лелиана вздохнула. Светлый призрак ностальгии, окутавший их, пропал, треснув и разлетевшись на волнах вязко-зеленого света. Это был сомнительно яркий магический Зеленый, прорезавший чертово Небо, как будто в пространстве просверлили огромную дырку. Он знал, как убить Архидемона. Как остановить Мор, вооружившись парой собратьев по ордену посреди Ферелденской Гражданской войны, обе стороны которой, вероятно, изначально желали им всем подохнуть. Он понятия не имел, как убить дыру в небе или, если точнее, чем заткнуть ее. Он мог бы засунуть в нее Архидемона? Если бы они нашли еще одного. Но он был убедителен, как и всегда, и он легко ткнул Лелиану в щеку, мягко уговаривая улыбнуться, и сам обворожительно сверкнул клыкастой ухмылкой, обещая: — Уверен, очередной отряд странных личностей и немного удачи помогут нам вновь. Не вешай нос раньше времени. Расскажи мне, что здесь происходит. Лелиана провела его в церковь. Конечно, куда же еще? Хейвен мало изменился с тех пор, как они были здесь в последний раз, и в нем все еще было мало мест, куда можно пойти помимо Церкви. Дарриан с легкой неловкостью оглядывал улицы, которые десятилетие назад залил кровью маленького Андрастианского культа, просто любившего драконов и не любившего чужаков. Все, что она говорила по пути к церкви, он уже знал — а что не знал, то было легко додумать, имея хотя бы небольшие познания в назревшем конфликте. Маги против Храмовников. Храмовники против Магов. Все собрались. Собор подорвали. Да, прямо как церковь в Киркволле. Нет, это не смешная ирония. Выживших нет, за исключением, вероятно, злоумышленника. — Довольно логично — злоумышленник, вероятно, знал, как защититься от той магии, что он создал, — Дарриан согласился с подозрением Кассандры под осуждающим взглядом эльфийского отступника. Табрис вскинул бровь, ухмыляясь в ответ. Плохая новость? Этот маг явно имел что-то против его внешнего вида. Хорошая? Остальные люди, собравшиеся в церкви, были готовы заглядывать ему в рот и предоставить доступ ко всей известной информации. Лелиана привела его в зал, где собрались для обсуждения местные важные шишки. Это была Искательница Истины, которая работала на Верховную Жрицу вместе с Лелианой — леди Кассандра Пентагаст, мило покрасневшая, когда он поцеловал ей руку, демонстрируя свою вопиющую обходительность и все свое обаяние. Также это был Каллен Резерфорд, странно позеленевший от его вида — возможно, ему показалось и это просто был свет от Бреши в небе над ними, проникший в церковный зал, когда дверь открылась. Он пожал руку Каллену, проигнорировав ее дрожь. Это было странно, но он разберется с причинами позднее, если хватит любопытства. Также это был канцлер Родерик, местный паломник. Шумный, тревожный и истеричный мужчина. Самый худший тип для борьбы с концом света, как знал Дарриан по опыту Пятого Мора. Он терпеливо выслушал нелепые причитания Родерика, сдерживая желание послать его или ударить. Это было меньшее, что он мог сделать для человека, смотревшего на него с надеждой — Родерик, очевидно, видел в нем Героя Мора, непредвзятого судью, пришедшего спасти мир еще раз и покарать заключенного. — Я не думаю, что это снова Ферелденский страж, — утомившись от излияний Родерика, пошедшего на второй круг в собственном монологе, Дарриан шепотом поделился мнением с Варриком. Варрик и эльфийский отступник рядом с Кассандрой были последними из собравшихся в церкви людей, очевидно, имеющих мнение на счет произошедшего. Гном хмыкнул. Вероятно, он не одобрял шутку. Или, что вероятнее, он не очень одобрял Дарриана Табриса. Итак, между эльфийским осуждающим магом, зеленеющим от смешанных чувств храмовником и просто знакомым, но не самым дружелюбным в мире гномом, Дарриан мог полагаться только на свою сногсшибательную харизму, опыт в спасении мира… и Лелиану. И пока Родерик извергал сумбурные призывы, смысл которых Табрис пропускал мимо ушей, уловив общий посыл шагать в Вал Руайо и молиться, Лелиана перешла к сути, заметив его нетерпение. Конечно же, Лел спросила его, зачем он здесь. Вопрос, поражающий своей несвоевременностью и логичностью одновременно. Он уже давно и ясно дал понять всем, что спасение мира было работой Махариэль, что лично он непригоден для новых подвигов. Что командор Андрас может лично выступить в защиту мира или же сжечь Амарантайн к чертям, Дарриан Табрис не шевельнет и пальцем — как минимум, потому что никто не найдет его даже для приглашения на вечеринку. — Ищу свою подопечную. Дарриан вздохнул, не позволяя себе бросить разговор на середине и броситься к руинам и к Бреши лично прямо сейчас, чтобы в очередной раз убедиться в отсутствии выживших. Он понимал, что это нелепо. Джустиния была мертва, и Лелиана, он знал, работала в руинах последние двое суток, чтобы подтвердить это, едва уделяя время еде и воде, явно не вспоминая про сон. Все тела, которые могли быть найдены, уже были найдены. Он прибыл заранее, под вечер, чтобы тайно расследовать происходящее в Хейвене, и он остался неуловим для Лелианы всю прошедшую ночь, потому что не смел рисковать: если был даже мимолетный шанс, что его не пропустят в Хейвен или не пригласят к активному участию в похоронах — он не собирался показываться никому на глаза, пока не увидит каждое тело. И он знал, что его дурацкой да’леталлан, не было среди погибших. Это давало ему нелепую надежду. Это мотивировало его открыто присоединиться к тем, кто собирался в Хейвене. Лелиана остановилась, недоуменно нахмурившись. Дарриан махнул рукой, примерно показывая рост, и дал краткое описание. Золотисто-рыжие волосы, валласлин Андурил, серо-зеленые глаза. Он понадеялся, что Лелиана сдержит при себе комментарии. Она их сдержала. Если он описал Махариэль, то это было случайно. Он не упоминал ее имя. Он не сравнивал. Это было просто совпадение. И, как минимум, его подопечная была намного выше Лины. Он не думал об этом, как о возможном росте Махариэль, если бы она пережила битву с Архидемоном. Он не был настолько трагичным ублюдком. — Каким образом у тебя появилась… подопечная? — Лел выглядела, будто у нее есть ответ, и если Дарриану придется прямо в церкви Хейвена раскаяться в том, что он украл долийского ребенка, потому что скучал по Махариэль, то… что ж. Он начинает покаяние. Она заслуживала знать, что произошло после того, как он покинул Денерим. — Все началось с того, что клан Лавеллан сильно помог мне в поисках клана Сабра.

***

Он оставил Фенедиса в эльфинаже, зная, что отец позаботится о мабари лучше, чем сам Дарриан, и зная, что он скорее умрет, чем позволит Алистеру коснуться последних крупиц памяти о Махариэль. Он не любил собак, но он должен был обеспечить Фенедису, верному другу Лины, достойную старость. Он также оставил все свои заработанные деньги в эльфинаже. Он запугал знакомых стражников, ласково улыбаясь им и обещая, что он узнает, если кто-то вновь решит похищать эльфов, будь они чьими-то невестами, рабами, детьми, слугами… кем угодно. Он не вступал в переписку с Вейсхауптом и не участвовал в тяжбах о том, кому принадлежит Амарантайн. Ему понравился командор Андрас с первого взгляда, но он бы скорее умер, чем принял на себя обязательства по возрождению ордена, которому, по его скромному мнению, все они отдали слишком много для юных дураков, оставленных посреди Мора сражаться в одиночку. Андрас относился к его, как он выразился, легкомыслию, с пониманием. Клан Махариэль ушел слишком далеко, покинул Ферелден и лишился своих галл по пути — это все Дарриан узнал позже. Изначально он знал только то, что никто из ее близких не присутствовал на похоронах, и что она всем сердцем желала рассказать им историю Тамлена. Он взял ее медальон с кровью порождений тьмы и повесил рядом со своим, также он взял ее фамильное кольцо, чтобы вернуть его в ее клан, и он взял ее лук, чтобы у клана было хоть что-то, чтобы почтить ее память. Он взял все, что могло символизировать Лину Махариэль, и двинулся в путь. Он понятия не имел, как он отыщет конкретный долийский клан, вероятно, либо мертвый, либо покинувший материк, но он знал, к кому обратиться за помощью. Мастер Вараторн из клана Затриана был знаком с мастером Айленом из клана Сабра — милый маленький факт, о котором он знал от Махариэль. Его разрисованное лицо немного мешало… всему его плану, если честно. Однако он сделал татуировки своего собственного валласлина незадолго до финальной битвы с Архидемоном с помощью Махариэль и одного своего знакомого в Денериме. Это была отдельная история, она была не важна относительно пути к клану Сабра. Ну, или… не так сильно важна, чтобы пересказывать ее в церкви Хейвена в условиях ограниченного времени. Дарриан и Зевран двинулись к Затриану, когда дела в Денериме, оставшиеся после похорон Лины, были завершены. Они негласно решили держаться вместе какое-то время. Они были похожи на двух неловких подростков в гостях, когда Затриан принял их обоих с радушием, на которое Дарриан едва смел рассчитывать. Или, если быть точным… с радушием, на которое он рассчитывал всем своим сердцем после того, как перерезал всех оборотней Бресилиана с яростью, недоступной для понимания никому, кроме самого Затриана. Затриан обещал ему помощь. Затриан обещал, что отведет его на арлатвен, где собираются хранители кланов, и так они смогут узнать, куда направился клан Сабра. Зевран покинул лагерь Затриана раньше, не желая подвергать долийцев опасности. Дарриан был бесконечно благодарен антиванскому ворону за компанию, но он понимал: Зев должен был уладить дела в Антиве, закончив историю собственного возмездия. А Табрис? Ему было больше некому мстить, и должен был отдохнуть от всего этого дерьма. Дарриан остался подле хранителя Затриана до самого арлатвена — а после него двинулся в путь. Клан Сабра, вынужденный оставаться на одном месте в Вольной Марне долгое время из-за потери всех своих галл, все же был найден — не без посильной помощи Аллароса Лавеллана и его младших: Маханона, что был Первым клана, и Элланы, что была занозой в заднице.

***

— К слову, не лучшее место. В клане Сабра было слишком много своих внутренних конфликтов. Они… немного приняли меня за вестника неудач и мне пришлось искать их Первую, чтобы разобраться с последним словом Лины. — В Киркволле. Да, Черный волк, Маргаритка никогда не забудет твоего появления. И я помню твоего ворона, разве не он в тридцать седьмом году затаился близ Киркволла в одной из пещер? Жаль, что к тому моменту ты уже двинулся дальше, приятель. — Мне нужно было вернуться к своему хранителю, — Дарриан обаятельно улыбнулся, игнорируя пассивную агрессию в тоне Варрика. Он повернулся к Лелиане только для того, чтобы натолкнуться на осуждающий взгляд и с ее стороны тоже. — Ты поддерживал связь с Затрианом. Все это время ты просто был подле него? Дарриан повел плечами, неопределенно хмыкнув. — Имеет ли это сейчас значение? История с оборотнями во многом повлияла на отношение сокомандников к Дарриану. Но это не имело значения сейчас. По крайней мере — он на это надеялся. Лелиана склонила голову, устало вздыхая. — Ты прав, это уже не важно. Так ты утверждаешь, что ребенок Лавеллан, с которым ты познакомился во время странствий, должен быть где-то здесь? С чего долийцам вообще интересоваться Конклавом? — А с чего бы им не? Дарриан обернулся, указывая рукой не то на Брешь, прорезавшую небо, не то на беженцев, что набились в Хейвен, он был уверен, не только за последние пару дней. — Людям словно не хватило Мора. Стоило миру ненадолго притихнуть и шемлены решили, что нужно втянуть самих себя в еще одну войну. И если Лелиана хотела что-то ответить ему, если она хотела осудить его слова, теперь звучавшие, как слова настоящего долийца, то Кассандра ее опередила. — Не уверена, что это должно было стать причиной для того, чтобы долийские эльфы устраивали… это. Кассандра так же махнула рукой в сторону Бреши, и Дарриан сделал из ее утверждения несколько выводов, главным из которых был вывод о личности пленника: обвиняемый во взрыве был долийцев. Не так уж много долийцев были готовы шагать по снегу в Храм, чтобы подслушать происходящее на Конклеве. Ох. С высокой вероятностью это была его подопечная. Он расплылся в улыбке, совершенно неуместной для данного обсуждения. Кассандра демонстративно прочистила горло, привлекая его внимание к теме собрания, и Дарриан вздохнул. — Теперь, когда я почти уверен, что моя подопечная жива, уверяю вас, я сочувствую вашей потере, но не осуждайте меня за облегчение. Дарриан склонился перед Кассандрой в знак извинений, и это был легкий, изящный поклон, заставивший ее поджать губы. — Ваша подопечная, — Кассандра цедила слова, — стала причиной, по которой Потеря коснулась сотен других людей, страж Табрис. — Это не могла быть она, — Дарриан покачал головой. Кассандра нахмурила и всплеснула руками, готовясь противоречить, но Дарриан покачал головой снова, не позволяя прервать себя, и жестом указал на выход из церкви, приглашая всех. — Могу я увидеть пленницу прежде, чем продолжиать? Моя да’леталлан — охотница своего клана, она даже не маг. Об этом говорит даже её валласлин. — Андурил. Так и есть, у пленницы валласлин вашей богини охоты. Но… ты уверен, что она не маг? Солас заинтересованно посмотрел на Лилиану, не ожидав от нее столь глубоких познаний в долийской культуре, но воздержался от комментариев. Он был уверен, что долийская девушка не была магом, но кто его спрашивал? Пока Дарриан говорил и пока они все дружно двинулись в темницу, смотреть на его подопечную — Солас старался быть как можно незаметнее, молчаливо собирая информацию, бесценную для анализа пленницы, жизнь которой сейчас держалась во многом на его магии и его опыте в обращении с Тенью. И на его вере, что в ее спасении есть смысл. И вера в то, что несчастное долийское дитя сможет справиться с силой магической метки, рушилась с каждым словом Дарриана. Сам факт их знакомства и наличия у долийки очевидного покровителя сильно портил все планы, которые он мог наспех составить. Неужели он будет вынужден вербовать Табриса? Он не хотел вербовать Табриса.