unbroken embrace.

ночь была глубокой. очередное времяпровождение в покоях императора. свечи давно погасли — единственным источником света служила луна, проникая сквозь занавески и оставляя узоры на простынях. пущин лежал, лениво разметав волосы по подушке. дыхание было тяжёлым, руки всё ещё покоились на спине императора, скользя по прохладной коже. в эти минуты его возлюбленный казался ему почти человеческим — без своей вечной сдержанности, без холодного взгляда, которым он сверлил мир. романов наклонился ближе, губы коснулись ключицы, затем двинулись выше — к шее. ваня чуть улыбнулся, позволяя этому прикосновению быть, ничего не подозревая. а затем — резкая, обжигающая боль. ваня дёрнулся, тихо зашипел, но прежде чем мог осознать, что произошло, коля уже зализывал ранку, будто спеша исправить содеянное. — блять… — только и выдохнул ваня, не сразу понимая, что это было. клыки? он… укусил? губы императора оставались на его шее, дыхание сбилось, пальцы сжали тело возлюбленного сильнее, чем прежде. — прости. — прошептал он. голос звучал глухо, как у человека, осознавшего, что перешёл грань. пущин медленно коснулся ранки, чувствуя под пальцами тёплую влагу.  он должен был испугаться.  отшатнуться, возможно. но нет. — ты… — голос сорвался, но он усмехнулся, не отстраняясь. — всё-таки не сдержался. романов ответил не сразу. тяжело выдохнул, склоняя голову. там, где только что была резкая боль, теперь оставались горячие, обжигающие прикосновения. — ты даже не представляешь… как сильно я этого хочу. — голос его звучал низко, почти хищно. ваня закрыл глаза, позволяя ему продолжать и чувствуя, как внутри разливается нечто странное — смесь слабости и томного наслаждения.  он должен был бояться.  должен был оттолкнуть его. но напротив, он ощутил необъяснимое чувство — смесь лёгкой слабости от кровопотери и чего-то глубже. это было пугающе приятно, до дрожи, до судорожного вдоха. — ваня… — голос романова сорвался, но он не отстранился. его губы снова нашли шею пущина, но на этот раз он не кусал — только медленно, лениво прикусывал кожу, проводя языком по свежей ранке. ваня задрожал. не от холода. он чувствовал его — желание, голод. но было в этом нечто более глубокое, более интимное, чем просто жажда крови. — я не боюсь тебя, коля, — тихо сказал он, зарываясь пальцами в его волосы. — никогда. романов с силой сжал его запястье, не поднимая головы. — ты не понимаешь… — пусть. — перебил пущин, заставляя его поднять взгляд. он видел, как глаза императора темнеют, зрачки расширяются от желания — запретного, хищного. — возьми меня, если хочешь. это была точка невозврата. жадный, болезненный, почти отчаянный поцелуй. пущин застонал, ощущая, как его сжимают сильные руки, как его спина выгибается, прижимаясь к чужому холодному телу. клыки скользнули по его губе, но теперь николай не сдержался — лёгкий укол, едва ощутимый, и вкус железа заполнил поцелуй. пущин сжал пальцы на его плечах, впился в них ногтями. томный вздох — на этот раз от романова, потому что ногти вани стали оставлять царапины. — блядство, я так не могу. — произносит романов, тяжело дыша. подхватывает пущина на руки, сажая на кровать, а сам рухается на колени, — смотри на меня.  смотрит внизу вверх, ведёт языком по животу, кусает тазовую косточку. пальцы впитываются в ляжки, крепко сжимают, ваня жмурится. — на меня.  глаза распахиваются.  — только на меня. пущин прикусывает губу, еле сдерживаясь, чтобы не отвести взгляд. а коля спускается ниже, обхватывает губами головку члена. рука вани медленно зарывается в его волосы, слегка сжимает.  на меня. голос не перестаёт звучать в его голове. да. он будет смотреть только на него.